Страница:
– Это наговор, гетман!
– Нет, не наговор!.. О чем ты толковал с глазу на глаз с запорожцем Семашко во время моего отсутствия?
– С запорожцем Семашко?.. Как обычно… Познакомился, расспросил, что на Сечи… Зачем и надолго ли прибыл… Он ответил, что прибыл к семье на зимовку… Других разговоров у нас не было. Клянусь, как перед Богом!
– Брешешь, собака! Ты замышлял убить меня!.. Отчего же не доложил сразу про того сечевика?
– Не успел, ваша ясновельможность.
– «Не успел, не успел»… Коварные замыслы вынашивал против меня – вот как!.. Хотел ценой моей головы купить себе расположение запорожцев и мерзкого поповича!..
Астаматий побледнел. Он знал, что Юрась – человек болезненно подозрительный, невменяемый в ярости и не остановится ни перед чем, только бы вырвать у него необходимое ему признание. Наказной атаман со стоном рухнул на колени, подавшись вперед, так как не мог протянуть связанные за спиной руки, и страстно взмолился:
– Ясновельможный пан гетман! Ясновельможный пан гетман!.. Не пытайте! Я сказал сущую правду! Пусть буду проклят, если вру! Пусть разверзнется земля подо мной! Пусть небо обрушится…
– И небо обрушится, и земля разверзнется, можешь в этом не сомневаться! – нетерпеливо прервал Юрась и крикнул пахолкам: – Эй, обуйте-ка наказного в красные сафьяновые сапожки!
Астаматий распластался на грязном полу, но два дюжих пахолка схватили его, швырнули на топчан и принялись колотить палками по подошвам, по пяткам, по икрам…
Азем-ага равнодушно следил за пыткой. Для него это было привычным делом.
Ненко хмуро смотрел исподлобья, а Младен и Якуб, опустив голову, крепко сжали зубы, терзаясь, что помимо воли стали соучастниками мерзкой расправы.
Многогрешный же сник и замер: ему пришла вдруг в голову мысль о том, что может настать время, когда и его вот так же кинут на этот жуткий топчан и станут «обувать в красные сапожки».
Астаматий поначалу вырывался, кричал, умолял, а потом замолк и только беззвучно дергался, когда удар причинял особенно жгучую боль.
Но вот гетман поднял руку. Пахолки сразу же опустили окровавленные палки.
– Ты что-то хочешь сказать, Астаматий? – Глаза Юрася горели, будто он наслаждался муками своей жертвы.
– Я ни в чем не виновен, – простонал тот вяло.
– А сколько ты присвоил драгоценностей и золота, пока был наказным?.. Где это богатство?
– У меня ничего нет. Всем это известно, гетман…
Юрась хищно усмехнулся:
– Врешь! – И к пахолкам: – Всыпьте еще – может, кийки развяжут ему язык!
Вновь посыпались удары. Когда Астаматий потерял сознание, Многогрешный зачерпнул ковшиком ледяной воды и плеснул ему в лицо. Астаматий застонал, открыл затуманенные глаза. Юрась вышел из-за стола, наклонился над ним.
– Ну, теперь сознаешься?
Астаматий с усилием поднял большую черную голову, плюнул прямо в глаза гетману:
– Убийца! Тварь! Тьфу!..
Юрась отшатнулся. Брезгливая гримаса исказила его лицо. Он вытерся ладонью, выпрямился и пнул ногой распростертое тело.
– Повесить! Немедленно повесить!.. И пускай болтается на перекладине целую неделю, чтобы все видели, как я расправляюсь с предателями и изменниками…
Хмельницкий указал пальцем на полковника Вареницу. Тот вскрикнул и упал на колени.
– Пан гетман! За что, пан гетман?
– Где спрятал украденные драгоценности? Признавайся!
Вареница зарыдал, стал целовать сапоги Юрася.
– Был грех, ясновельможный пан гетман… Был грех! Виноват! Каюсь! Только помилуй!..
– Где спрятал украденное?
– Все покажу! Все!
– Нет, говори сейчас!
– Дома… В погребе, в правом углу, за дверями… Закопано в кринке…
– Закопал… В кринке!.. У-у, собака! – Юрась задохнулся от злости. – Что же говорить про других, когда мои ближайшие помощники – воры, изменники! О, горе мне! Горе!.. Батько, разве у тебя такие были полковники? Богун, Кривонос, Морозенко, Небаба… Рыцари! А эти…
Он вдруг начал бегать по подвалу. Глаза его сверкали безумием, губы подергивались в гримасах душевной боли и ненависти, кулаки сами собой сжимались – до хруста в суставах пальцев. Пахолки следили за каждым словом и жестом гетмана. Наконец он остановился перед лежащим на полу Вареницей.
– Повесить и этого! Всыпать хорошенько и повесить! Сейчас же!.. И тоже пусть висит неделю в назидание другим!
Пахолки отдубасили Вареницу, потом схватили под руки и, как он ни вырывался, чтобы броситься к ногам гетмана, повели наверх. За ним потащили полуживого окровавленного Астаматия.
Никто не проронил ни слова. Даже Азем-ага молчал, угрюмо поглядывая немного раскосыми глазами на гетмана.
Только сотник Берендей, казалось, чувствовал себя здесь уютно и в безопасности, на его изрытом оспой лице играла какая-то странная улыбка. Когда наверху захлопнулись двери и в подвале наступила тишина, в которой было слышно, как потрескивает пламя свечи, он сам лег на топчан и обратился к пахолкам:
– Начинайте!
Юрась удивленно уставился на него.
– Ты что паясничаешь?
Берендей весело оскалил зубы.
– А что же, ваша ясновельможность, мне делать? Плакать ли буду, смеяться ли – все одно не поверите мне…
– Но ты присвоил то, что принадлежит моей казне!
– Ну и присвоил… Ей-богу, присвоил!
– Что именно?
– Да вот вшей вдосталь набрался от вашего вшивого войска, пан гетман… Что есть – то есть! – И он подчеркнуто-нарочито стал почесываться.
Юрась вскипел:
– Над кем насмехаешься, дурень? Подумал ли ты, кто я и чью фамилию ношу?
– Бог с вами, пан гетман! Пусть у меня язык отсохнет, если я посмею хоть в мыслях посмеяться над славным именем вашего отца!.. Если и смеюсь я, то только над тем вшивым войском, которое судьба всучила нам за грехи наши!
– Не выкручивайся! Это тебе не поможет!
– Я знаю… Потому и говорю – начинайте! Да чешите же, иродовы души, мои пятки так, чтоб было мне не грустно, а весело! – обратился он к пахолкам, вчерашним своим подчиненным. – Чтобы умирал я не плача, а смеясь!.. Слышишь, Петро?
– Слышу, – глухо отозвался молодой пахолок.
– И ты, Иван… Развесели своего сотника напоследок, будь ты неладен!
– Да уж постараюсь, благодетель мой, – хмыкнул второй пахолок, поплевывая на руки и вопросительно глядя на гетмана.
Юрась подал знак начинать.
Берендею отсчитали триста ударов. Дважды его отливали водой. Но он упрямо стоял на своем.
– Ни одного шеляга не присвоил… Умереть мне на этом месте!.. Это собака Многогрешный набрехал на меня. Иуда!
В конце концов гетман засомневался: может, и правду говорит сотник?
– Еще живой? – спросил он, когда Берендей затих и лежал неподвижно, как бревно.
– Только и того, что теплый, – ответил пахолок, вытирая рукавом вспотевший лоб. – Еще разок вытянуть получше кием – и врежет дуба!
– Ну ладно, хватит! Если очухается, пусть живет на здоровье.
Многогрешный наклонился к Юрасю.
– Как можно, ясновельможный пан гетман! – прошептал вкрадчиво. – Если он выживет, станет злейшим врагом вашим!
– Почему он должен быть моим врагом, если я дарую ему жизнь? Наоборот, он будет мне благодарен! – сухо сказал Юрась и, встав с табурета, добавил громко, чтобы все присутствующие слышали: – Я справедлив к своим подданным!
Он пошел к двери. Свита расступилась, давая ему дорогу. Все выходили молчаливые, угнетенные. Во дворе Ненко с Младеном и Якубом немного поотстали.
– Аллах экбер! – прошептал Ненко. – Этот святоша – настоящее чудовище! Неужели султан и великий визирь не знают, что здесь происходит?.. А если знают, то почему терпят такое изуверство?
Младен и Якуб переглянулись. Понимающе улыбнулись друг другу. И хотя невдалеке на виселицах покачивались Астаматий и Вареница, а над Выкоткой с криком кружилось черное воронье, на сердце у них стало легче: душа Ненко, по всей видимости, окончательно очистилась сегодня от янычарского духа.
На площади перед виселицами Юрась остановился, но смотрел он не на казненных, а на нескольких всадников, которые въехали в крепость и направлялись прямо к нему. Они ехали медленно. Лошади едва переставляли ноги от усталости.
– Пан Иван, ты? – воскликнул удивленно Юрась, узнав в переднем всаднике полковника Яненченко. – Почему ты здесь?
Яненченко слез с коня, бросил повод казаку и, сгорбившись, приблизился к атаману. Устало поклонился.
– Нет больше ни Корсуня, ни Ржищева, ни других городов и сел вдоль Днепра, пан гетман…
– Как это нет?
– Сын гетмана Самойловича полковник Семен Самойлович внезапно, неожиданно для всех нас напал с большим войском – с полком Переяславским – и все спалил… А людей вывел за Днепр… Тех, кто оказал сопротивление, приказал уничтожить…
В глазах Юрася вспыхнула ярость. Он топнул ногой.
– А ты?.. Где был ты, полковник?!
– Я оборонялся… Но сколько у меня казаков?
– Однако ты сам живой!
– А что мне было делать – пустить себе пулю в лоб?
– На что же ты надеешься здесь? Неужели думаешь, что я дам тебе новый полк?.. Чтобы проспал также, как и Корсунщину?
– Я дрался, Юрий… Я не из пугливых… Но сила силу ломит!
– «Сила, сила»!.. Вот вздерну всех вас на перекладину, как этих паршивцев…
Гетманская свита замерла, пораженная вестью. Азем-ага понурил голову и смотрел на носки своих сапог. Он не боялся, что гетманский гнев может обрушиться и на него, ведь ему подчинялись все янычарские и татарские отряды, расположенные на Правобережье, он сам мог в любой момент – будь на то приказ султана – вздернуть на перекладину Юрася Хмельницкого с его полковниками и сотниками. Нет, он думал об ином: как доложить в Стамбул о новом разорении Корсунщины и на кого лучше свалить вину – на гетмана или на полковника Яненченко, чтобы самому выйти сухим из воды.
Полковник Яненченко как-то странно глянул на Юрася, и в его красивых, опушенных густыми ресницами глазах загорелись недобрые огоньки. Но он сразу же пригасил их и опустил голову.
Юрась еще раз в ярости топнул ногой, заскрежетал зубами, а потом быстро побежал к своему дому и, грохнув крашеными дверями, исчез за ними.
8
Яма
1
– Нет, не наговор!.. О чем ты толковал с глазу на глаз с запорожцем Семашко во время моего отсутствия?
– С запорожцем Семашко?.. Как обычно… Познакомился, расспросил, что на Сечи… Зачем и надолго ли прибыл… Он ответил, что прибыл к семье на зимовку… Других разговоров у нас не было. Клянусь, как перед Богом!
– Брешешь, собака! Ты замышлял убить меня!.. Отчего же не доложил сразу про того сечевика?
– Не успел, ваша ясновельможность.
– «Не успел, не успел»… Коварные замыслы вынашивал против меня – вот как!.. Хотел ценой моей головы купить себе расположение запорожцев и мерзкого поповича!..
Астаматий побледнел. Он знал, что Юрась – человек болезненно подозрительный, невменяемый в ярости и не остановится ни перед чем, только бы вырвать у него необходимое ему признание. Наказной атаман со стоном рухнул на колени, подавшись вперед, так как не мог протянуть связанные за спиной руки, и страстно взмолился:
– Ясновельможный пан гетман! Ясновельможный пан гетман!.. Не пытайте! Я сказал сущую правду! Пусть буду проклят, если вру! Пусть разверзнется земля подо мной! Пусть небо обрушится…
– И небо обрушится, и земля разверзнется, можешь в этом не сомневаться! – нетерпеливо прервал Юрась и крикнул пахолкам: – Эй, обуйте-ка наказного в красные сафьяновые сапожки!
Астаматий распластался на грязном полу, но два дюжих пахолка схватили его, швырнули на топчан и принялись колотить палками по подошвам, по пяткам, по икрам…
Азем-ага равнодушно следил за пыткой. Для него это было привычным делом.
Ненко хмуро смотрел исподлобья, а Младен и Якуб, опустив голову, крепко сжали зубы, терзаясь, что помимо воли стали соучастниками мерзкой расправы.
Многогрешный же сник и замер: ему пришла вдруг в голову мысль о том, что может настать время, когда и его вот так же кинут на этот жуткий топчан и станут «обувать в красные сапожки».
Астаматий поначалу вырывался, кричал, умолял, а потом замолк и только беззвучно дергался, когда удар причинял особенно жгучую боль.
Но вот гетман поднял руку. Пахолки сразу же опустили окровавленные палки.
– Ты что-то хочешь сказать, Астаматий? – Глаза Юрася горели, будто он наслаждался муками своей жертвы.
– Я ни в чем не виновен, – простонал тот вяло.
– А сколько ты присвоил драгоценностей и золота, пока был наказным?.. Где это богатство?
– У меня ничего нет. Всем это известно, гетман…
Юрась хищно усмехнулся:
– Врешь! – И к пахолкам: – Всыпьте еще – может, кийки развяжут ему язык!
Вновь посыпались удары. Когда Астаматий потерял сознание, Многогрешный зачерпнул ковшиком ледяной воды и плеснул ему в лицо. Астаматий застонал, открыл затуманенные глаза. Юрась вышел из-за стола, наклонился над ним.
– Ну, теперь сознаешься?
Астаматий с усилием поднял большую черную голову, плюнул прямо в глаза гетману:
– Убийца! Тварь! Тьфу!..
Юрась отшатнулся. Брезгливая гримаса исказила его лицо. Он вытерся ладонью, выпрямился и пнул ногой распростертое тело.
– Повесить! Немедленно повесить!.. И пускай болтается на перекладине целую неделю, чтобы все видели, как я расправляюсь с предателями и изменниками…
Хмельницкий указал пальцем на полковника Вареницу. Тот вскрикнул и упал на колени.
– Пан гетман! За что, пан гетман?
– Где спрятал украденные драгоценности? Признавайся!
Вареница зарыдал, стал целовать сапоги Юрася.
– Был грех, ясновельможный пан гетман… Был грех! Виноват! Каюсь! Только помилуй!..
– Где спрятал украденное?
– Все покажу! Все!
– Нет, говори сейчас!
– Дома… В погребе, в правом углу, за дверями… Закопано в кринке…
– Закопал… В кринке!.. У-у, собака! – Юрась задохнулся от злости. – Что же говорить про других, когда мои ближайшие помощники – воры, изменники! О, горе мне! Горе!.. Батько, разве у тебя такие были полковники? Богун, Кривонос, Морозенко, Небаба… Рыцари! А эти…
Он вдруг начал бегать по подвалу. Глаза его сверкали безумием, губы подергивались в гримасах душевной боли и ненависти, кулаки сами собой сжимались – до хруста в суставах пальцев. Пахолки следили за каждым словом и жестом гетмана. Наконец он остановился перед лежащим на полу Вареницей.
– Повесить и этого! Всыпать хорошенько и повесить! Сейчас же!.. И тоже пусть висит неделю в назидание другим!
Пахолки отдубасили Вареницу, потом схватили под руки и, как он ни вырывался, чтобы броситься к ногам гетмана, повели наверх. За ним потащили полуживого окровавленного Астаматия.
Никто не проронил ни слова. Даже Азем-ага молчал, угрюмо поглядывая немного раскосыми глазами на гетмана.
Только сотник Берендей, казалось, чувствовал себя здесь уютно и в безопасности, на его изрытом оспой лице играла какая-то странная улыбка. Когда наверху захлопнулись двери и в подвале наступила тишина, в которой было слышно, как потрескивает пламя свечи, он сам лег на топчан и обратился к пахолкам:
– Начинайте!
Юрась удивленно уставился на него.
– Ты что паясничаешь?
Берендей весело оскалил зубы.
– А что же, ваша ясновельможность, мне делать? Плакать ли буду, смеяться ли – все одно не поверите мне…
– Но ты присвоил то, что принадлежит моей казне!
– Ну и присвоил… Ей-богу, присвоил!
– Что именно?
– Да вот вшей вдосталь набрался от вашего вшивого войска, пан гетман… Что есть – то есть! – И он подчеркнуто-нарочито стал почесываться.
Юрась вскипел:
– Над кем насмехаешься, дурень? Подумал ли ты, кто я и чью фамилию ношу?
– Бог с вами, пан гетман! Пусть у меня язык отсохнет, если я посмею хоть в мыслях посмеяться над славным именем вашего отца!.. Если и смеюсь я, то только над тем вшивым войском, которое судьба всучила нам за грехи наши!
– Не выкручивайся! Это тебе не поможет!
– Я знаю… Потому и говорю – начинайте! Да чешите же, иродовы души, мои пятки так, чтоб было мне не грустно, а весело! – обратился он к пахолкам, вчерашним своим подчиненным. – Чтобы умирал я не плача, а смеясь!.. Слышишь, Петро?
– Слышу, – глухо отозвался молодой пахолок.
– И ты, Иван… Развесели своего сотника напоследок, будь ты неладен!
– Да уж постараюсь, благодетель мой, – хмыкнул второй пахолок, поплевывая на руки и вопросительно глядя на гетмана.
Юрась подал знак начинать.
Берендею отсчитали триста ударов. Дважды его отливали водой. Но он упрямо стоял на своем.
– Ни одного шеляга не присвоил… Умереть мне на этом месте!.. Это собака Многогрешный набрехал на меня. Иуда!
В конце концов гетман засомневался: может, и правду говорит сотник?
– Еще живой? – спросил он, когда Берендей затих и лежал неподвижно, как бревно.
– Только и того, что теплый, – ответил пахолок, вытирая рукавом вспотевший лоб. – Еще разок вытянуть получше кием – и врежет дуба!
– Ну ладно, хватит! Если очухается, пусть живет на здоровье.
Многогрешный наклонился к Юрасю.
– Как можно, ясновельможный пан гетман! – прошептал вкрадчиво. – Если он выживет, станет злейшим врагом вашим!
– Почему он должен быть моим врагом, если я дарую ему жизнь? Наоборот, он будет мне благодарен! – сухо сказал Юрась и, встав с табурета, добавил громко, чтобы все присутствующие слышали: – Я справедлив к своим подданным!
Он пошел к двери. Свита расступилась, давая ему дорогу. Все выходили молчаливые, угнетенные. Во дворе Ненко с Младеном и Якубом немного поотстали.
– Аллах экбер! – прошептал Ненко. – Этот святоша – настоящее чудовище! Неужели султан и великий визирь не знают, что здесь происходит?.. А если знают, то почему терпят такое изуверство?
Младен и Якуб переглянулись. Понимающе улыбнулись друг другу. И хотя невдалеке на виселицах покачивались Астаматий и Вареница, а над Выкоткой с криком кружилось черное воронье, на сердце у них стало легче: душа Ненко, по всей видимости, окончательно очистилась сегодня от янычарского духа.
На площади перед виселицами Юрась остановился, но смотрел он не на казненных, а на нескольких всадников, которые въехали в крепость и направлялись прямо к нему. Они ехали медленно. Лошади едва переставляли ноги от усталости.
– Пан Иван, ты? – воскликнул удивленно Юрась, узнав в переднем всаднике полковника Яненченко. – Почему ты здесь?
Яненченко слез с коня, бросил повод казаку и, сгорбившись, приблизился к атаману. Устало поклонился.
– Нет больше ни Корсуня, ни Ржищева, ни других городов и сел вдоль Днепра, пан гетман…
– Как это нет?
– Сын гетмана Самойловича полковник Семен Самойлович внезапно, неожиданно для всех нас напал с большим войском – с полком Переяславским – и все спалил… А людей вывел за Днепр… Тех, кто оказал сопротивление, приказал уничтожить…
В глазах Юрася вспыхнула ярость. Он топнул ногой.
– А ты?.. Где был ты, полковник?!
– Я оборонялся… Но сколько у меня казаков?
– Однако ты сам живой!
– А что мне было делать – пустить себе пулю в лоб?
– На что же ты надеешься здесь? Неужели думаешь, что я дам тебе новый полк?.. Чтобы проспал также, как и Корсунщину?
– Я дрался, Юрий… Я не из пугливых… Но сила силу ломит!
– «Сила, сила»!.. Вот вздерну всех вас на перекладину, как этих паршивцев…
Гетманская свита замерла, пораженная вестью. Азем-ага понурил голову и смотрел на носки своих сапог. Он не боялся, что гетманский гнев может обрушиться и на него, ведь ему подчинялись все янычарские и татарские отряды, расположенные на Правобережье, он сам мог в любой момент – будь на то приказ султана – вздернуть на перекладину Юрася Хмельницкого с его полковниками и сотниками. Нет, он думал об ином: как доложить в Стамбул о новом разорении Корсунщины и на кого лучше свалить вину – на гетмана или на полковника Яненченко, чтобы самому выйти сухим из воды.
Полковник Яненченко как-то странно глянул на Юрася, и в его красивых, опушенных густыми ресницами глазах загорелись недобрые огоньки. Но он сразу же пригасил их и опустил голову.
Юрась еще раз в ярости топнул ногой, заскрежетал зубами, а потом быстро побежал к своему дому и, грохнув крашеными дверями, исчез за ними.
8
В воскресенье, в первый день Масленицы, Златку, Стеху, Младена, Ненко и Якуба позвали на ужин к гетману. За ними пришли Многогрешный и Азем-ага.
Это приглашение всех удивило и насторожило, но ни Младен, ни Ненко, ни Якуб не посмели отказаться, так как уже достаточно хорошо изучили своевольный и необузданный в гневе характер гетмана и знали – возражать Юрасю в чем бы то ни было опасно.
Златка и Стеха попытались заикнуться, что не пойдут: мол, делать им там, за гетманским столом, нечего, что для них это слишком большая честь, но Многогрешный повысил голос:
– Одевайтесь – и без разговоров! Сочли бы за счастье приглашение на гетманский ужин!
У Златки сердце оборвалось, похолодели руки. Расчесывая косы и одеваясь, она припоминала те короткие минуты, когда пришлось видеться с гетманом, его липкий, пристальный взгляд. Она боялась встречи с ним на этом званом вечере.
Златка надеялась, что со дня на день появится Арсен. Но его все не было, и у нее замирало сердце – вдруг с ним случилось что-то худое? Утешало девушку только то, что рядом были отец с братом, которые не дадут ее в обиду.
Красавица Стеха тоже притихла, сникла. Розовые щеки побледнели, движения стали медленными, неуверенными, а голубые глаза потемнели от тревожного волнения.
Плача и охая, старая Звенигориха заплела девушкам косы, одела их в лучшее, что только было, а потом, провожая до порога, тайком перекрестила обеих.
– Пусть хранит вас Матерь Божия, голубушки! – прошептала, вытирая слезы. – Да и сами себя берегите!
Вышли на крыльцо. Порывистый пронизывающий ветер заставил каждого поплотнее запахнуть кожух. Девушки поцеловали матери руки и пошли вслед за Многогрешным. Позади всех тяжело шагал на кривых ногах Азем-ага.
В доме гетмана было жарко натоплено. Потрескивали горящие свечи. Пахло воском. В гостиной – длинный стол, заставленный мисками и тарелками с едой, бутылками с наливками и горилкой. Вдоль стен стояли старшины – все вместе: украинцы, турки, татары. Вполголоса переговаривались, поглядывая на двери гетманских покоев.
Многогрешный тихонько постучал. Не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.
– Гости собрались, ясновельможный пан гетман, – доложил негромко.
Немного погодя в гостиную вошел Юрий Хмельницкий. Одетый в черный бархатный кунтуш, который оттенял бледность его лица, чисто выбритый, он выглядел помолодевшим и торжественным. Даже грозные ледяные глаза не казались сейчас такими холодными, – внезапная улыбка, едва тронувшая губы, согрела их и придала лицу гетмана выражение доброжелательности и мягкости.
Все стоя поздравили гетмана, подняли за его здоровье наполненные до краев чарки. Он поблагодарил, выпил и без лишних слов попросил приступить к трапезе.
Захрустели на зубах соленые огурцы, забряцали миски, зачавкали усатые рты.
Златка сидела напротив гетмана. Прикрывая лицо ярким шелковым яшмаком, все время ощущала на себе гетманский взгляд и от этого сжималась, как маленькая пичужка среди степных трав, когда в вышине проплывает жестокий ширококрылый коршун. Словно сквозь сон слышала она, как за столом постепенно нарастал шум: пили за султана, за хана, за гетмана, за победу над врагами. Хмель ударил в головы – и вспыхнули споры. Кто-то затянул песню, но ее не подхватили; потому что гетман молчал.
Юрась пил наравне со всеми, однако не пьянел. Горящие глаза и нервные, подвижные тонкие пальцы, все время перебиравшие бахрому скатерти, пугали гетманских старшин, которые и пьяные не забывали, за чьим столом сидят. Тем более они страшили Златку: женским чутьем она догадывалась, что нравится гетману, а это означало для нее ужасную беду.
Девушка то краснела, то бледнела. Она чувствовала: этот сорокалетний мужчина, повелитель большого, но опустевшего края, человек злой и жестокий, которому никто не смеет перечить, не потерпит отказа. Потому и прыгало ее сердечко от страха за себя и за свое будущее. Сейчас, когда она поняла, что нравится гетману, у нее мелькнула мысль: а смогут ли теперь что-нибудь сделать для ее спасения отец и брат? Не прикажет ли гетман отослать их из Немирова – и она останется здесь совсем одинокая и беззащитная?
Златке стало так страшно под горящим взглядом гетманских глаз, что она, хотя и была голодна, почти ничего не ела. К тому же все заметили, что гетман удостоил ее своим вниманием, и с любопытством посматривали на нее.
За столом поднялся Многогрешный.
– Выпьем, панове-братья, за ту половину рода людского, которая приносит нам радость и утеху. За женщин! За тех, кто является украшением нашего сегодняшнего праздника!
Зазвенели бокалы, загудели пьяные голоса. И тут неожиданно встал Юрась Хмельницкий, обошел стол и остановился возле Златки. Наполнил ее бокал вишневой наливкой, почти насильно заставил взять в руки.
– Адике… Какое прекрасное имя! Нежное, ласковое, мелодичное. Я пью за тебя, чудесная роза далекого южного края, которую судьба забросила в наши суровые холодные степи. И мы благодарны судьбе за это, ибо твое присутствие здесь, Адике, делает теплее и радостнее мрачное и неприветливое жилище, в котором приходится мне сейчас обитать… Слово чести, за всю свою жизнь не встречал я более красивой, милой девушки, чем ты, мой южный цветок! Пью за тебя, Адике, и надеюсь, что и ты выпьешь за здоровье твоего гетмана, который одиноко коротает здесь свои дни и будет рад, если ты разделишь его одиночество…
Все затихли. Слова гетмана были вполне определенны и ясны. Однако оставалось непонятным: предлагает ли он этой молодой красивой турчанке руку и сердце или старается лишь вскружить ей голову?
Златка не знала, как ответить. Рядом с ней дрожала, съежившись, Стеха.
Мучительную тягостную тишину прервал сам гетман.
– Ну, что же ты ответишь, моя пташка? – Юрась приблизился вплотную и заглянул девушке в глаза.
Златка застыла в гордом молчании.
И вдруг порывисто поднялся Ненко, быстро заговорил по-турецки, обращаясь больше к Азем-аге, чем к гетману.
– Высокочтимый пан гетман, я не настолько владею вашим языком, чтобы ответить на только что сказанные слова, но достаточно хорошо знаю его, чтобы понять, как они оскорбительны для моей сестры и меня…
Все, кто понимал по-турецки (а понимали многие, и сам гетман), вытаращились на молодого турка, который посмел поучать гетмана. У Азем-аги полезли на лоб черные лохматые брови. Многогрешный от удивления разинул рот и застыл так, придурковато хлопая веками. А Юрась Хмельницкий продолжал стоять перед растерянной Златкой, с гневом смотря через ее голову на красивого молодого чорбаджию[34], который своей внешностью был очень похож на него самого и которого он сам пожелал иметь у себя на службе.
– Ага понимает, с кем он говорит? – холодно спросил Юрась.
– Понимаю, конечно. И прошу извинения за резкие слова. Но я вынужден вступиться за свою сестру…
Вслед за Ненко встали Младен и Якуб, но Ненко едва заметным жестом призвал их молчать.
– Твоей сестре ничего не угрожает, – сдержанно, но холодно ответил гетман. – И никто здесь не оскорбляет ее.
– Значит, это вышло помимо вашей воли, гетман… Мы думаем и заботимся о будущем Адике, – продолжал Ненко.
– А разве я желаю ей плохого будущего? – перебил Юрась. – Эта девушка завтра может стать гетманшей и скрепить наш союз с высокой Портой!
В гостиной воцарилась напряженная тишина. Потом кто-то охнул. Прошелестел осторожный, придушенный шепот.
Полковник Яненченко, который лучше, чем кто-либо из присутствующих, знал Юрия, покачал головой. «Ну и ну! Вот это дела! Наш Юрась влюбился! – подумал он ехидно. – Давненько за ним не водилось такого греха… Неужели его намерение серьезно? Или это очередная прихоть сумасброда?» Однако промолчал, поскольку чувствовал, что и над ним собираются тучи.
Мурза Кучук тоже ни малейшим движением не выдал своих чувств, только многозначительно взглянул на Чору, а тот в ответ слегка опустил густые черные ресницы. Никто не видел этого диалога взглядов, а если б и видел, то не придал бы значения, так как понятен он был только отцу и сыну. Кроме того, все были так поражены словами гетмана, что никому и в голову не пришло наблюдать за белгородским мурзой.
Первым нарушил молчание Ненко:
– Но ясновельможный пан гетман забывает одно обстоятельство…
– Какое?
– Адике мусульманка…
– Ну и что?
– А гетман христианин…
– Глупости! – выкрикнул раздраженно Юрась. – Припомни, сколько девчат-христианок было взято в жены наивысшими сановниками Порты! А украинка Настя Лисовская стала даже султаншей Роксоланой… Так почему же в этом случае вера должна стать преградой? К тому же, мне кажется, последнее слово должно остаться за Адике… Но она – все тому свидетели – не проронила ни слова. Ведь издавна известно, что молчание – знак согласия!
Взгляды всех устремились на девушку.
Златка была ни жива ни мертва. Только мелко дрожал бокал в ее руке, из него выплескивался багряный, как кровь, напиток.
Она подняла голову. В ее широко раскрытых глазах стояли слезы. Но голос прозвучал твердо:
– Я никогда не буду гетманшей! Никогда!
– Адике! – вскрикнул Юрась.
– Запомните – никогда! – повысила голос Златка. – Самая злейшая кара не заставит меня отдать вам сердце и руку. Я люблю другого!
Она поставила свой бокал на стол и смело посмотрела гетману в лицо.
Все замерли. Ненко, Младен и Якуб побледнели.
За гетманским столом назревала буря.
Азем-ага и татарские салтаны с любопытством ждали – что будет дальше? Многогрешный положил руку на саблю и, весь в напряжении, подался вперед, следя, как верный пес, за своим хозяином.
У Юрася вдруг перехватило дыхание. Его душило бешенство.
Но не успел он вымолвить и слова, как распахнулись двери – и в покои ввалились трое подвыпивших старшин, выходивших до ветру, а с ними – высокий незнакомец в дубленом кожухе и бараньей шапке.
– Мы поймали запорожца, пан гетман!
– Заглядывал в окна!
Старшины подтолкнули запорошенного снегом казака на середину гостиной, поближе к гетману.
Когда незнакомец снял шапку и поклонился, послышался легкий девичий вскрик: это Златка и Стеха не смогли удержаться от невольного возгласа. Но никто из присутствующих, кроме Младена, Ненко и Якуба, не обратил на это внимания, поскольку для гетмана и его окружения значительно большей неожиданностью, чем девичий испуг, было появление в Немирове, да еще в доме гетмана, запорожца. Все смотрели на красивого молодца и ждали, что он скажет. Но он молчал, внимательно вглядываясь в лица присутствующих.
Это приглашение всех удивило и насторожило, но ни Младен, ни Ненко, ни Якуб не посмели отказаться, так как уже достаточно хорошо изучили своевольный и необузданный в гневе характер гетмана и знали – возражать Юрасю в чем бы то ни было опасно.
Златка и Стеха попытались заикнуться, что не пойдут: мол, делать им там, за гетманским столом, нечего, что для них это слишком большая честь, но Многогрешный повысил голос:
– Одевайтесь – и без разговоров! Сочли бы за счастье приглашение на гетманский ужин!
У Златки сердце оборвалось, похолодели руки. Расчесывая косы и одеваясь, она припоминала те короткие минуты, когда пришлось видеться с гетманом, его липкий, пристальный взгляд. Она боялась встречи с ним на этом званом вечере.
Златка надеялась, что со дня на день появится Арсен. Но его все не было, и у нее замирало сердце – вдруг с ним случилось что-то худое? Утешало девушку только то, что рядом были отец с братом, которые не дадут ее в обиду.
Красавица Стеха тоже притихла, сникла. Розовые щеки побледнели, движения стали медленными, неуверенными, а голубые глаза потемнели от тревожного волнения.
Плача и охая, старая Звенигориха заплела девушкам косы, одела их в лучшее, что только было, а потом, провожая до порога, тайком перекрестила обеих.
– Пусть хранит вас Матерь Божия, голубушки! – прошептала, вытирая слезы. – Да и сами себя берегите!
Вышли на крыльцо. Порывистый пронизывающий ветер заставил каждого поплотнее запахнуть кожух. Девушки поцеловали матери руки и пошли вслед за Многогрешным. Позади всех тяжело шагал на кривых ногах Азем-ага.
В доме гетмана было жарко натоплено. Потрескивали горящие свечи. Пахло воском. В гостиной – длинный стол, заставленный мисками и тарелками с едой, бутылками с наливками и горилкой. Вдоль стен стояли старшины – все вместе: украинцы, турки, татары. Вполголоса переговаривались, поглядывая на двери гетманских покоев.
Многогрешный тихонько постучал. Не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.
– Гости собрались, ясновельможный пан гетман, – доложил негромко.
Немного погодя в гостиную вошел Юрий Хмельницкий. Одетый в черный бархатный кунтуш, который оттенял бледность его лица, чисто выбритый, он выглядел помолодевшим и торжественным. Даже грозные ледяные глаза не казались сейчас такими холодными, – внезапная улыбка, едва тронувшая губы, согрела их и придала лицу гетмана выражение доброжелательности и мягкости.
Все стоя поздравили гетмана, подняли за его здоровье наполненные до краев чарки. Он поблагодарил, выпил и без лишних слов попросил приступить к трапезе.
Захрустели на зубах соленые огурцы, забряцали миски, зачавкали усатые рты.
Златка сидела напротив гетмана. Прикрывая лицо ярким шелковым яшмаком, все время ощущала на себе гетманский взгляд и от этого сжималась, как маленькая пичужка среди степных трав, когда в вышине проплывает жестокий ширококрылый коршун. Словно сквозь сон слышала она, как за столом постепенно нарастал шум: пили за султана, за хана, за гетмана, за победу над врагами. Хмель ударил в головы – и вспыхнули споры. Кто-то затянул песню, но ее не подхватили; потому что гетман молчал.
Юрась пил наравне со всеми, однако не пьянел. Горящие глаза и нервные, подвижные тонкие пальцы, все время перебиравшие бахрому скатерти, пугали гетманских старшин, которые и пьяные не забывали, за чьим столом сидят. Тем более они страшили Златку: женским чутьем она догадывалась, что нравится гетману, а это означало для нее ужасную беду.
Девушка то краснела, то бледнела. Она чувствовала: этот сорокалетний мужчина, повелитель большого, но опустевшего края, человек злой и жестокий, которому никто не смеет перечить, не потерпит отказа. Потому и прыгало ее сердечко от страха за себя и за свое будущее. Сейчас, когда она поняла, что нравится гетману, у нее мелькнула мысль: а смогут ли теперь что-нибудь сделать для ее спасения отец и брат? Не прикажет ли гетман отослать их из Немирова – и она останется здесь совсем одинокая и беззащитная?
Златке стало так страшно под горящим взглядом гетманских глаз, что она, хотя и была голодна, почти ничего не ела. К тому же все заметили, что гетман удостоил ее своим вниманием, и с любопытством посматривали на нее.
За столом поднялся Многогрешный.
– Выпьем, панове-братья, за ту половину рода людского, которая приносит нам радость и утеху. За женщин! За тех, кто является украшением нашего сегодняшнего праздника!
Зазвенели бокалы, загудели пьяные голоса. И тут неожиданно встал Юрась Хмельницкий, обошел стол и остановился возле Златки. Наполнил ее бокал вишневой наливкой, почти насильно заставил взять в руки.
– Адике… Какое прекрасное имя! Нежное, ласковое, мелодичное. Я пью за тебя, чудесная роза далекого южного края, которую судьба забросила в наши суровые холодные степи. И мы благодарны судьбе за это, ибо твое присутствие здесь, Адике, делает теплее и радостнее мрачное и неприветливое жилище, в котором приходится мне сейчас обитать… Слово чести, за всю свою жизнь не встречал я более красивой, милой девушки, чем ты, мой южный цветок! Пью за тебя, Адике, и надеюсь, что и ты выпьешь за здоровье твоего гетмана, который одиноко коротает здесь свои дни и будет рад, если ты разделишь его одиночество…
Все затихли. Слова гетмана были вполне определенны и ясны. Однако оставалось непонятным: предлагает ли он этой молодой красивой турчанке руку и сердце или старается лишь вскружить ей голову?
Златка не знала, как ответить. Рядом с ней дрожала, съежившись, Стеха.
Мучительную тягостную тишину прервал сам гетман.
– Ну, что же ты ответишь, моя пташка? – Юрась приблизился вплотную и заглянул девушке в глаза.
Златка застыла в гордом молчании.
И вдруг порывисто поднялся Ненко, быстро заговорил по-турецки, обращаясь больше к Азем-аге, чем к гетману.
– Высокочтимый пан гетман, я не настолько владею вашим языком, чтобы ответить на только что сказанные слова, но достаточно хорошо знаю его, чтобы понять, как они оскорбительны для моей сестры и меня…
Все, кто понимал по-турецки (а понимали многие, и сам гетман), вытаращились на молодого турка, который посмел поучать гетмана. У Азем-аги полезли на лоб черные лохматые брови. Многогрешный от удивления разинул рот и застыл так, придурковато хлопая веками. А Юрась Хмельницкий продолжал стоять перед растерянной Златкой, с гневом смотря через ее голову на красивого молодого чорбаджию[34], который своей внешностью был очень похож на него самого и которого он сам пожелал иметь у себя на службе.
– Ага понимает, с кем он говорит? – холодно спросил Юрась.
– Понимаю, конечно. И прошу извинения за резкие слова. Но я вынужден вступиться за свою сестру…
Вслед за Ненко встали Младен и Якуб, но Ненко едва заметным жестом призвал их молчать.
– Твоей сестре ничего не угрожает, – сдержанно, но холодно ответил гетман. – И никто здесь не оскорбляет ее.
– Значит, это вышло помимо вашей воли, гетман… Мы думаем и заботимся о будущем Адике, – продолжал Ненко.
– А разве я желаю ей плохого будущего? – перебил Юрась. – Эта девушка завтра может стать гетманшей и скрепить наш союз с высокой Портой!
В гостиной воцарилась напряженная тишина. Потом кто-то охнул. Прошелестел осторожный, придушенный шепот.
Полковник Яненченко, который лучше, чем кто-либо из присутствующих, знал Юрия, покачал головой. «Ну и ну! Вот это дела! Наш Юрась влюбился! – подумал он ехидно. – Давненько за ним не водилось такого греха… Неужели его намерение серьезно? Или это очередная прихоть сумасброда?» Однако промолчал, поскольку чувствовал, что и над ним собираются тучи.
Мурза Кучук тоже ни малейшим движением не выдал своих чувств, только многозначительно взглянул на Чору, а тот в ответ слегка опустил густые черные ресницы. Никто не видел этого диалога взглядов, а если б и видел, то не придал бы значения, так как понятен он был только отцу и сыну. Кроме того, все были так поражены словами гетмана, что никому и в голову не пришло наблюдать за белгородским мурзой.
Первым нарушил молчание Ненко:
– Но ясновельможный пан гетман забывает одно обстоятельство…
– Какое?
– Адике мусульманка…
– Ну и что?
– А гетман христианин…
– Глупости! – выкрикнул раздраженно Юрась. – Припомни, сколько девчат-христианок было взято в жены наивысшими сановниками Порты! А украинка Настя Лисовская стала даже султаншей Роксоланой… Так почему же в этом случае вера должна стать преградой? К тому же, мне кажется, последнее слово должно остаться за Адике… Но она – все тому свидетели – не проронила ни слова. Ведь издавна известно, что молчание – знак согласия!
Взгляды всех устремились на девушку.
Златка была ни жива ни мертва. Только мелко дрожал бокал в ее руке, из него выплескивался багряный, как кровь, напиток.
Она подняла голову. В ее широко раскрытых глазах стояли слезы. Но голос прозвучал твердо:
– Я никогда не буду гетманшей! Никогда!
– Адике! – вскрикнул Юрась.
– Запомните – никогда! – повысила голос Златка. – Самая злейшая кара не заставит меня отдать вам сердце и руку. Я люблю другого!
Она поставила свой бокал на стол и смело посмотрела гетману в лицо.
Все замерли. Ненко, Младен и Якуб побледнели.
За гетманским столом назревала буря.
Азем-ага и татарские салтаны с любопытством ждали – что будет дальше? Многогрешный положил руку на саблю и, весь в напряжении, подался вперед, следя, как верный пес, за своим хозяином.
У Юрася вдруг перехватило дыхание. Его душило бешенство.
Но не успел он вымолвить и слова, как распахнулись двери – и в покои ввалились трое подвыпивших старшин, выходивших до ветру, а с ними – высокий незнакомец в дубленом кожухе и бараньей шапке.
– Мы поймали запорожца, пан гетман!
– Заглядывал в окна!
Старшины подтолкнули запорошенного снегом казака на середину гостиной, поближе к гетману.
Когда незнакомец снял шапку и поклонился, послышался легкий девичий вскрик: это Златка и Стеха не смогли удержаться от невольного возгласа. Но никто из присутствующих, кроме Младена, Ненко и Якуба, не обратил на это внимания, поскольку для гетмана и его окружения значительно большей неожиданностью, чем девичий испуг, было появление в Немирове, да еще в доме гетмана, запорожца. Все смотрели на красивого молодца и ждали, что он скажет. Но он молчал, внимательно вглядываясь в лица присутствующих.
Яма
1
Приказав отряду из тридцати казаков дожидаться их в Краковецком лесу (Самусь, Абазин и Искра со своими небольшими отрядами отделились раньше и разъехались каждый в свою сторону), Семен Палий с Арсеном и его друзьями прибыл вечером в Немиров. Когда больше стемнело, они спустились в долину, осторожно перевели коней через замерзший пруд и, поднявшись на взгорье, где начинался город, прокрались окольными тропинками к крайней убогой хатке, что одиноко стояла у обрыва. В ее маленьких окошках мерцал едва заметный в плотной вечерней тьме огонек…
На их стук в окно из хаты донесся слабый женский голос:
– Кто там?
– Открой, мать! Не бойся. Мы люди свои – не басурманы. Зла не причиним, – сказал Палий.
В сенях загремел засов.
– Заходите, коль вы добрые люди, – послышался в темноте тот же голос.
Оставив Яцька с лошадьми, казаки вошли в хату. В челе печки горел жгут соломы, освещавший маленькую сгорбленную бабусю, худую, сморщенную, одетую в какие-то лохмотья. Она испуганно жалась к шестку, пропуская четырех незнакомцев.
– Добрый вечер, мать, – поздоровались казаки, оглядывая хату.
– Вечер добрый.
– А в хате не жарко, – заметил Палий, указывая на пар, струящийся изо рта.
– Нечем протопить… А в лес идти сил нету уже… Соломки малость осталось в клуне – вот и подтапливаю, – тихо ответила старушка.
– Так что ж, одна живешь, мать?
– Одна…
– А где семья?
Бабуся помолчала. Всхлипнула:
– Семья… Семейка моя… Были у меня три сына и две дочки… Были невестки, зятья, внуки… Полна хата людей была… А теперь вот одна-одинешенька осталась… Как перст… Как Богом проклятая… Нету никого!..
– Ясно. – Палий тяжело вздохнул, осматривая закопченные облупленные стены.
Старуха вытерла уголком платка мокрые, воспаленные от слез глаза, спросила:
– Вы кто будете, люди добрые? Вижу, не Юраськовы пособники…
– Нет, мать. Мы запорожцы… Издалека прибились… Думаю, пустишь нас переночевать?
– Ночуйте. Только ведь и души не согреете. Да и угостить вас нечем…
– Не беспокойся, мать, – весело ответил Палий и повернулся к друзьям. – Ну-ка, хлопцы, айда за дровами! За соломой, за водой!.. Ховайте коней в поветь, чтоб ни одна собака не заметила их! Саквы[35] в хату!.. А я тут пока с бабусей побалакаю…
Час спустя в печи потрескивал сухой валежник, в большом горшке булькал пшенный кулеш, заправленный салом. Кроме пшена и солонины, в казацких саквах нашлись коврига хлеба и несколько головок чеснока. Палий походным ножом разрезал хлеб на шесть равных кусков, на каждый из них положил по зубчику чеснока, в большую глиняную миску, что принесла бабуся из кладовки, налил кулеша, дразнящего ноздри проголодавшихся людей вкусным запахом жареного сала, и пригласил всех к столу.
– Мать! Друзья! Угощайтесь чем Бог послал… Если б еще по чарке горилочки – так и вовсе был бы отменный ужин!
Ярко пылал хворост. В хате стало тепло, уютно. Даже закопченные стены казались не такими мрачными, неприветливыми.
– Мать, ты прожила в Немирове всю жизнь, – сказал Палий, облизав ложку и запихав ее за голенище, рядом с ножом. – Так, верно, многих здесь знаешь?
– Не многих, а почитай, всех, сынок, – ответила старушка, вытирая сухой морщинистой рукой губы. – Разве что позабыла ныне кого… Укоротил Бог память к старости…
– Когда-то знавал я тут одного человека… Давненько, правда, это было. Поди, лет десять, а то и пятнадцать минуло, как видел его последний раз…
– Кто это?
– Мирон Семашко…
– Как не знать… Я всех Семашков знала. Еще когда девкою была, то с Мироновым батькой вместе на вечерницах гуляла.
– Вот и хорошо… Мирон живой?
– Вот этого не ведаю, голубчик… А жинка его, Федоська, живет на Шполовцах.
– Да, да, Феодосия, – обрадовался Палий. – Так, может, проводишь нас к ней?
– Миленький, я по сугробам и до колодца едва ль доберусь, а ты хочешь, чтоб я вас провела аж до Семашков… Не близкий свет! Но тут по соседству живет Савва Грицай, Федоськин брат… До него я, может, как-нибудь и добреду. А он человек молодой. Быстренько доведет вас до Семашков…
– Что ж, и это неплохо, – поднялся Палий. – Пошли, мать… Арсен, ты со мной!
Хата Грицая и вправду оказалась недалеко. После того как старушка обогрелась и поела кулеша, она быстренько семенила по снегу, опираясь на палочку.
В окнах света не было. На стук бабуси никто не отозвался. Тогда Палий шарахнул по раме кулаком так, что стекла задрожали. И сразу же послышался густой мужской голос, будто хозяин, притаившись, стоял у окна:
На их стук в окно из хаты донесся слабый женский голос:
– Кто там?
– Открой, мать! Не бойся. Мы люди свои – не басурманы. Зла не причиним, – сказал Палий.
В сенях загремел засов.
– Заходите, коль вы добрые люди, – послышался в темноте тот же голос.
Оставив Яцька с лошадьми, казаки вошли в хату. В челе печки горел жгут соломы, освещавший маленькую сгорбленную бабусю, худую, сморщенную, одетую в какие-то лохмотья. Она испуганно жалась к шестку, пропуская четырех незнакомцев.
– Добрый вечер, мать, – поздоровались казаки, оглядывая хату.
– Вечер добрый.
– А в хате не жарко, – заметил Палий, указывая на пар, струящийся изо рта.
– Нечем протопить… А в лес идти сил нету уже… Соломки малость осталось в клуне – вот и подтапливаю, – тихо ответила старушка.
– Так что ж, одна живешь, мать?
– Одна…
– А где семья?
Бабуся помолчала. Всхлипнула:
– Семья… Семейка моя… Были у меня три сына и две дочки… Были невестки, зятья, внуки… Полна хата людей была… А теперь вот одна-одинешенька осталась… Как перст… Как Богом проклятая… Нету никого!..
– Ясно. – Палий тяжело вздохнул, осматривая закопченные облупленные стены.
Старуха вытерла уголком платка мокрые, воспаленные от слез глаза, спросила:
– Вы кто будете, люди добрые? Вижу, не Юраськовы пособники…
– Нет, мать. Мы запорожцы… Издалека прибились… Думаю, пустишь нас переночевать?
– Ночуйте. Только ведь и души не согреете. Да и угостить вас нечем…
– Не беспокойся, мать, – весело ответил Палий и повернулся к друзьям. – Ну-ка, хлопцы, айда за дровами! За соломой, за водой!.. Ховайте коней в поветь, чтоб ни одна собака не заметила их! Саквы[35] в хату!.. А я тут пока с бабусей побалакаю…
Час спустя в печи потрескивал сухой валежник, в большом горшке булькал пшенный кулеш, заправленный салом. Кроме пшена и солонины, в казацких саквах нашлись коврига хлеба и несколько головок чеснока. Палий походным ножом разрезал хлеб на шесть равных кусков, на каждый из них положил по зубчику чеснока, в большую глиняную миску, что принесла бабуся из кладовки, налил кулеша, дразнящего ноздри проголодавшихся людей вкусным запахом жареного сала, и пригласил всех к столу.
– Мать! Друзья! Угощайтесь чем Бог послал… Если б еще по чарке горилочки – так и вовсе был бы отменный ужин!
Ярко пылал хворост. В хате стало тепло, уютно. Даже закопченные стены казались не такими мрачными, неприветливыми.
– Мать, ты прожила в Немирове всю жизнь, – сказал Палий, облизав ложку и запихав ее за голенище, рядом с ножом. – Так, верно, многих здесь знаешь?
– Не многих, а почитай, всех, сынок, – ответила старушка, вытирая сухой морщинистой рукой губы. – Разве что позабыла ныне кого… Укоротил Бог память к старости…
– Когда-то знавал я тут одного человека… Давненько, правда, это было. Поди, лет десять, а то и пятнадцать минуло, как видел его последний раз…
– Кто это?
– Мирон Семашко…
– Как не знать… Я всех Семашков знала. Еще когда девкою была, то с Мироновым батькой вместе на вечерницах гуляла.
– Вот и хорошо… Мирон живой?
– Вот этого не ведаю, голубчик… А жинка его, Федоська, живет на Шполовцах.
– Да, да, Феодосия, – обрадовался Палий. – Так, может, проводишь нас к ней?
– Миленький, я по сугробам и до колодца едва ль доберусь, а ты хочешь, чтоб я вас провела аж до Семашков… Не близкий свет! Но тут по соседству живет Савва Грицай, Федоськин брат… До него я, может, как-нибудь и добреду. А он человек молодой. Быстренько доведет вас до Семашков…
– Что ж, и это неплохо, – поднялся Палий. – Пошли, мать… Арсен, ты со мной!
Хата Грицая и вправду оказалась недалеко. После того как старушка обогрелась и поела кулеша, она быстренько семенила по снегу, опираясь на палочку.
В окнах света не было. На стук бабуси никто не отозвался. Тогда Палий шарахнул по раме кулаком так, что стекла задрожали. И сразу же послышался густой мужской голос, будто хозяин, притаившись, стоял у окна: