Негр, желая восстановить равновесие, подался в противоположную сторону; к несчастью, та же мысль пришла в голову и его белому спутнику, который быстро перевалился через рыбу на правый борт. Челнок перекувырнулся, и все — рыба, удочки, рыбаки — очутилось в воде. Все хохотали, как сумасшедшие, когда рыболовы вынырнули на поверхность озера и пустились вплавь к берегу, не решаясь довериться другому челну после своего купанья. Остальные продолжали удить до половины десятого, когда солнце стало припекать так сильно, что заставило нас искать убежище в палатках.
   Если сцена на озере была полна оживления, то не менее оживленную картину представляла толпа негров на берегу, принявшаяся чистить, потрошить и солить рыбу. У каждого имелся рассказ о грандиозной рыбной ловле, в которой какому-нибудь «Самбо» удалось изловить чудовищную рыбину в милю длиной. Девушки ахали и ужасались, мужчины подмигивали и старались сохранить серьезный вид, плетя небылицы, которым позавидовал бы сам барон Мюнхгаузен.
   Возобновление ловли положило конец их выдумкам. И на этот раз она была так же удачна, как утром; а на закате солнца мы вернулись домой, предоставив нашим неграм солить и укладывать рыбу в бочонки.
   Спустя несколько дней я простился с г. Куртенэ и его прелестной семьей и вместе с лошадью поместился на пароходе, шедшем в Сан-Луи, куда мы прибыли на следующее утро.
   Сан-Луи столько раз описывался путешественниками, что мне нет надобности останавливаться на нем. Замечу только, что мое прибытие туда произвело сенсацию среди жителей, которым торговцы Дальнего Запада насказали чудеса о богатстве шошонов. В течение двух-трех дней я получил сотню или более предложений от разных спекулянтов «устроить экспедицию против западных индейцев, перебить их и овладеть их сокровищами». Разумеется, я не счел нужным отвечать на эти предложения.
   Однажды вечером я получил письмо от самого Джозефа Смита, который приглашал меня ехать к нему немедленно, так как желательно поскорее столковаться о наших дальнейших действиях. Это вполне соответствовало моим намерениям, и на следующее утро я выехал из Сан-Луи, а к полудню приехал в Сан-Чарльз, городок на реке Миссури, населенный исключительно французскими креолами, мехоторговцами и трапперами. Здесь я впервые увидел паровой паром и, признаюсь, не понимаю, каким способом переправлялись в этом месте лошади и фургоны до появления пароходов: могучий поток катит свои мутные воды с головокружительной быстротой, образуя водовороты, способные поглотить все, что в них попадет.
   Из Сан-Чарльза я поехал через холмистую страну, пока снова не достиг Миссисипи; но здесь «отец вод» (как называют его индейцы) явился передо мною в совершенно новом виде. Воды его, еще не смешавшиеся с водами Миссури, чисты и прозрачны; берега высокие и напомнили мне окрестности Буонавентуры. В течение двух дней я ехал вдоль реки, но когда местность приняла гористый характер, снова сел на пароход в богатой и многообещающей деревне Луизиане и высадился на берег в Иллинойсе, где ровная степь допускала быструю езду.
   От Сан-Луи до Квинси, всюду, где мне случалось останавливаться, мормонов бранили и называли мошенниками, но от Квинси до Науву мне пришлось слышать совсем другого рода отзывы.
   Здесь смотрели сквозь пальцы на фокусы мормонских вождей, ввиду серьезных успехов и завоеваний мормонизма. Джоэ Смита признавали выдающимся человеком и замечательным организатором, способным задумывать и осуществлять с железной энергией великие предприятия.
   Оставив Квинси, я проехал семьдесят миль по совершенно плоской местности, превосходно обработанной. Я миновал несколько деревень и на второй день достиг цели своих странствий — город Науву.
   Этот священный город мормонов и столица их царства лежит в северо-западной части Иллинойса, на восточном берегу Миссисипи.
   До поселения мормонов здесь была глухая деревушка, насчитывавшая десятка два домов, но после их водворения в ней превратилась в какие-нибудь четыре года в город с пятнадцатью тысячами жителей.
   Большинство домов и теперь простые избы, грубо сложенные из бревен, но есть уже немало кирпичных и каменных построек. Главные здания города — храм и гостиница: ни тот, ни другая еще не достроены.
   Мормонский храм великолепное каменное здание в восемьдесят футов шириной и сто сорок длиной; в нижнем этаже находится купель, устроенная по образцу знаменитого медного «моря» в Соломоновом храме, и поддерживаемая двенадцатью вызолоченными быками. Верхний этаж еще недостроен. Над сооружением храма трудилось все способное к работе население Науву, обязанное посвящать обтесыванию камня или стройке каждый десятый день.
   Кроме храма, в Науву имеются паровые лесопильни, паровая мельница и несколько крупных заводов.
   Население города довольно смешанное. «Святые» собрались из всех классов общества. Огромное большинство темные, невежественные и неотесанные люди, которые искренно верят в пророка и его учение. Среди них много рабочих из английских фабричных округов: эмиссары Смита убедили их променять жалкое существование на родине на приволье обетованной земли. Эти всецело преданы пророку и повинуются его приказаниям, как велениям самого Бога.
   Руководители этой темной и доверчивой массы, конечно, не разделяют ее наивной веры и примкнули к мормонизму из более практических соображений, убедившись в организаторских способностях Смита, и прельщенные надеждой разделить с ним богатство, власть и славу. Одних манят доходы, обещаемые многочисленными колонизационными, торговыми и промышленными предприятиями; другие лелеют честолюбивые планы на более или менее крупную роль в делах нового «царства», на власть и пышные титулы. Основатель секты проявил глубокое понимание человеческой природы вообще и характера своих соотечественников в частности, не упустив из вида ничего, что могло бы польстить их слабостям. Так, он с успехом утилизировал распространенную в Соединенных Штатах страсть к номинальным отличиям и громким званиям, так странно соединяющуюся с демократизмом. Лица, на которых возложены заботы специально об интересах новой церкви, составляют группу «храмовников» с командорами, гроссмейстерами и т. п. во главе. На случай военных столкновений учрежден «священный легион», члены которого все графы, а начальники герцоги. Имеются также первосвященники, епископы и т. п. Эти ребяческие с виду установления оказывают, однако, существенную услугу мормонизму, привлекая к нему богатых людей из Восточных Штатов, которые отправляются в качестве эмиссаров Смита в Европу, где фигурируют под пышными титулами, вроде Великого Командора, князя Сионского, графа Иерусалимского, гроссмейстера Священной Коллегии и т. п.
   Науву — еврейское слово, которое значит «счастливое местообитание». Мормоны считают его только временным пристанищем, в котором они остаются, пока не соберут достаточно сил, чтобы завоевать Миссури. Миссури их земля обетованная, их Новый Иерусалим, их будущий Эдем.
   Джоэ Смит сам уверял меня, что Бог избрал его глашатаем новой Библии. Эту Библию, вырезанную на золотых пластинках, в два пуда весом и скрытую в холме Комора, в западной части штата Нью-Йорк, Джоэ нашел и открыл в 1827 г. по указанию ангела.
   Но драгоценные письмена оказались — увы! — египетскими иероглифами, недоступными для Смита. В этой беде он прибегнул к «чудесному камню», которым пользовался для отыскания кладов и т. п. Взглянув в него, он увидел ангела, указывавшего ему на пару очков! Да, этот скромный инструмент оказался чудодейственным орудием, с помощью которого Смит без затруднения прочел и перевел на современный язык таинственные письмена. Между прочим, сказанные очки представляют собой тяжеловесную, неуклюжую вещь, работы прошлого столетия; они оправлены в серебро, а на оправе имеется клеймо: «Шнейдер, Цюрих».
   Книга мормонов была издана в 1830 г. Нужно ли прибавлять, что подлинник — таинственные письмена на золотых пластинках — остается недоступным для любопытных? Никто его не видал; о существовании этой «Золотой Книги» известно только со слов Смита и его «апостолов». Какую веру можно придавать их словам, читатель и сам не затруднится определить.
   Что касается чудодейственных очков, то они действительно существуют; я сам осматривал их и глядел в них, но стекла оказались мне не по глазам, — надо полагать, ввиду отсутствия на мне «благодати».
   Но шарлатанство, ребяческие выдумки, абсурды никогда еще не отталкивали массу — напротив! Что касается интеллигентных и богатых людей, то их, как я уже заметил, привлекает к мормонизму не «Золотая Книга», а уменье Смита пускать в ход крупные предприятия и осуществлять грандиозные политические планы.
   Первоначальным центром мормонов явилась область Кериланд в Огайо. Но эта местность чересчур культурная; здесь у Смита были связаны руки; на каждом шагу встречал он сопротивление и должен был убедиться, что для его широких планов культурная жизнь с ее установившимися формами не даст достаточно простора.
   Он решил перенести арену своей деятельности на Дальний Запад с его неустановившимися формами быта, где жизнь представляет хаотическую смесь противоположностей и крайностей и принимает такой фантастический характер, что самое фантастическое предприятие кажется в этой среде естественным. Здесь он задумал привлечь к своему делу западные племена индейцев.
   Окруженные и деморализованные белыми, индейские племена быстро приходят в упадок и вымирают. Примерами могут служить чоктау, виннебеги, миами и много других. Напротив, племена, живущие по окраинам, в пустынных областях, сохраняют свою силу и независимость. Таковы чиппеваи и дакоты (сиуксы) на севере Соединенных Штатов; команчи и павнии на Дальнем Западе; шошоны (змеи) на южных границах Орегоны; и храбрые апачи Соноры, вольные бедуины мексиканских пустынь, носящиеся на быстрых конях, от восточных берегов Калифорнийского залива до Рио-Гранде.
   Племена эти питают неискоренимую, страстную, постоянно растущую ненависть к американцам. Все они в большей или меньшей степени испытали на себе возмутительное отношение белых к туземцам, и всякая новая обида, причиненная какому-нибудь племени, живет в памяти всех остальных, выжидающих момента возмездия и мести. В Висконсинскую войну, происходившую в 1832 году, после того как изнуренные воины сдались на определенных условиях, более двухсот стариков, женщин и детей были изгнаны американцами за реку, через которую им пришлось переправляться вплавь, на конях, за неимением челнов. Но пока они боролись с быстрым течением, их перестреляли с берега.
   Этот факт известен всем племенам, отдаленным команчам. Он — как и многие другие — показывает им, чего можно ожидать от людей, которые не признают в отношении «дикарей» никаких моральных обязательств.
   Эти-то независимые племена Смит вознамерился привлечь на свою сторону, в расчете найти в них серьезную опору для своих планов основания могущественного царства.
   По учению мормонов индейцы являются «истинными, хотя и заблудшими» потомками «избранного народа», израильтян, переселившихся из Палестины в Америку, во времена пророка Иеремии, за шесть или за семь веков до Рождества Христова. Потомство их размножилось в Новом Свете, и четырнадцать веков тому назад вся область между Скалистыми и Аллеганскими горами была густо населена, усеяна поселениями и большими городами с пышными зданиями и представляла картину высокой и цветущей цивилизации. Но раздоры между потомками Нефи и Лехи повели к кровопролитным войнам, разрушившим эту высокую культуру. Страна превратилась в пустыню, население одичало и сократилось до немногочисленных бродячих племен, отпавших от истинной веры, за что их белая кожа была превращена в красную. Так возникли племена краснокожих индейцев. Но когда европейские переселенцы наполнили страну, Бог избрал из их среды людей, которым открыл истинную историю Америки, и предписал этим «святым последнего дня» соединиться с индейцами и основать в союзе с ними истинную церковь и новое царство, которому предстоит со временем охватить всю Америку.
   Я не интересовался историческими романами мормонов, ни фантастическими планами будущей грандиозной империи; союз с мормонами занимал меня только как одно из средств избавления близких моему сердцу племен от участи, постигшей их единоплеменников, вытесненных и доведенных до гибели белыми.
   Я не считаю возможным излагать подробно мои переговоры с Джоэ Смитом; опубликование их могло бы повредить моим планам. Скажу только, что пророк принял меня очень любезно и подтвердил предложения, сделанные мне его агентами у команчей. Но когда я пожелал лично удостовериться, исполнят ли мормоны обещание своего вождя, то убедился, к своему сожалению, что вопрос этот еще далеко не решен и о практических действиях пока не может быть и речи. Пророк уверял меня, что фоксы, осаги, виннебеги и сиуксы готовы действовать по первому его сигналу, но, побывав фоксов, я узнал, что условием этих действий они ставят исполнение некоторых требований, которых мормоны еще не могут или не хотят исполнить.
 

ГЛАВА XXXV

 
   Сообщив о событиях, которых я был свидетелем или участником в Калифорнии или Техасе, я, прежде чем расстаться с читателем, скажу несколько слов о природе этих мало известных областей.
   Вдоль берегов Тихого океана, между 42° и 34° северной широты, климат замечательно ровный, и вся разница между зимою и летом заключается в том, что ночи зимою несколько холоднее. Поразительна чистота атмосферы в этих областях: летом, несмотря на жары, сырое, не копченое и не соленое мясо сохраняется по целым месяцам, не портясь.
   Страна хорошо орошена: озера глубоки и прозрачны, реки и потоки бегут по каменистому руслу, чисты и полноводны. Поверхность прибрежной полосы отличается разнообразием, дальше внутрь страны начинаются степи, однообразие которых нарушается «островами» прекрасного леса и иногда отдельными горными вершинами.
   Горы изобилуют медью; в земле шошонов русла рек содержат много золотого песка; а в стране аррапагов имеются, вероятно, богатейшие в мире залежи серебра.
   Территория шошонов недавнего происхождения: многие признаки показывают, что она выдвинулась из моря действием вулканических сил. Эти подземные силы прекратили свою работу, вероятно, не более, а может быть, и менее, двух веков тому назад; они превращали прерии в горы, заставляли горы и леса оседать на дно моря; о них напоминают озера с прозрачной водою, слегка отзывающей серой, по берегам которых попадаются в песке и среди прибрежных галек драгоценные камни: топазы, сапфиры, огромные аметисты, изумруды и опалы.
   Большая часть страны представляет прерию, заросшую различными злаками и клевером; там и сям на ней попадаются заросли диких слив, орешника и особой породы карликового дуба, не более пяти футов высотой, но с массой сладких желудей. Мириады птиц оглашают эти заросли своим пением и щебетанием.
   Леса, сосредоточенные главным образом в речных долинах, состоят из магнолий, кленов, ясеней, красного дуба и мамонтовых деревьев. На сухих холмах и песчаных пустынях разрастается кактус опунция.
   Реки изобилуют рыбой самых разнообразных пород, каковы: окунь, форель, карп, лосось и белая кошка-рыба, достигающая почти саженной величины; в них водятся также во множестве черепахи и разные породы раков и креветок.
   Бесчисленное множество птиц, большинство которых мне неизвестны даже по именам, оживляют степи, леса и воды.
   Четвероногие также разнообразны. Из степных животных назову прежде всего диких лошадей или мустангов, которые пасутся по прерии табунами в сотни и тысячи голов. Лучшие по силе, быстроте и красоте встречаются в Калифорнии, Соноре и Западном Техасе. Они были привезены испанцами из Андалузии, почти тотчас же после завоевания Гренады. Епископ Леона своими молитвами «изгнал дьявола из их тел»: по этой ли или по другим причинам, они чрезвычайно размножились в степях новой родины.
   Царь степи, буйвол, слишком часто описывался, чтобы останавливаться на нем. Затем упомяну о дикой козе, антилопах, олене, лосе, сурках и кроликах.
   Из хищных животных здесь водится красная пантера или пума, называемая также кугуаром и американским львом. Она очень изменчива по величине и силе, в зависимости от местообитания. В Миссури и Арканзасе пума нападает только на домашнюю птицу и поросят и бежит от собак, лошадей, коров, даже от коз. В Луизиане и Техасе она бежит от человека, но нападает на собак, лошадей, коров, при случае готова схватиться даже с диким буйволом. В Соноре и Калифорнии она еще крупнее и смелее; никогда не обращается в бегство даже от серого медведя или целой партии торговцев; хотя редко нападает на человека.
   Расскажу здесь о приключении с пумой. Это было во время моего пребывания у команчей. В их деревню прибыл один мексиканский священник, хорошо знакомый индейцам, среди которых долго жил в качестве миссионера. Команчи приняли его радушно, снабдили свежим мулом и новыми одеялами и отрядили нескольких воинов проводить его к узко, которых он хотел посетить.
   Этот падре был интересный человек, отрешившийся от предрассудков своей касты, хорошо знакомый с нравами индейцев и искренне полюбивший этих «детей природы». Он так понравился мне, что я предложил взять на себя начальство над сопровождавшим его отрядом. Предложение было принято, мы запаслись палаткой, провизией и отправились.
   Ничего замечательного не случилось, пока мы не достигли большого ущелья, о котором я уже говорил выше. Так как к этому времени провизия истощилась, то мы решили пополнить ее запас: разбили палатку на краю ущелья и посвятили день охоте.
   Мы убили несколько штук разной дичи и, чтобы обезопасить мясо от волков, бродивших по степи, подвесили его к перекладинам внутри палатки. Последняя имела сорок футов в длину и семь в ширину; у обоих концов были разложены костры; я и старик-индеец взялись поддерживать огонь, пока не взойдет луна.
   Устроив это, мы разостлали буйволовые шкуры, положили в изголовье седла, и так как день выдался утомительный, то вскоре все заснули. Отбыв свою очередь, я тоже завернулся в одеяло и последовал примеру товарищей.
   Меня разбудил какой-то шорох с наружной стороны палатки. Старик-индеец спал, оба костра угасли, но луна взошла, и было светло; опасное время миновало. Я завернулся поплотнее в одеяло и снова заснул.
   Немного погодя я снова проснулся, чувствуя какую-то тяжесть на груди. Я открыл глаза и едва удержался от крика, увидев, что тяжесть, нарушившая мой сон, была ни более ни менее как задняя лапа огромного пумы. Он стоял, подняв голову, задом ко мне, и, по-видимому, с жадностью смотрел на переднюю часть козы, подвешенную на перекладине.
   Мое положение было не из приятных; сердце мое сильно билось; малейшее движение — и когти зверя вопьются в мое тело.
   Я протянул правую руку к кобуре седла, служившего мне изголовьем, рассчитывая достать пистолет; но кобура была застегнута, а чтобы расстегнуть ее, мне необходимо было пошевелиться. Наконец лапа соскользнула вдоль моих ребер, и я заметил, что зверь, приготовляясь к прыжку, передвинулся влево. Но при этом он наступил передней лапой на грудь падре. Я достал пистолет и не успел взвести курок, как услыхал вопль ужаса и страшный рев; чье-то одеяло на мгновение накрыло меня, полотно палатки лопнуло на расстоянии фута над моей головой; падре снова застонал; я наудачу выстрелил из пистолета, а индейцы, не зная, в чем дело, испустили дикий военный клич.
   Прошло несколько минут, пока мы опомнились и уяснили себе, что произошло. По-видимому, когда пума присел для прыжка, падре проснулся; его крик испугал зверя, который прорвал полотно палатки надо мной, унося с собой одеяло падре, захваченное когтями.
   Бедный падре! Он был в обмороке и оставался без чувств до утра, когда я пустил ему кровь перочинным ножом. Он испытал такое страшное потрясение, что его черные волосы побелели как снег. Несмотря на самый внимательный уход со стороны индейцев, проводивших его до Сан-Луи, он не мог вполне оправиться; рассудок его помутился, и, как я узнал впоследствии, он вскоре умер.
   Пуму индейцы нашли на дне пропасти; он был обмотан одеялом и переломил себе все кости при падении.
   Из других плотоядных заслуживают упоминания пятнистый ягуар или онце, пантера, свирепый гризли (серый медведь) и его более добродушные родичи: черный и бурый медведи; волки черные, белые и серые; голубая, черная и красная лисицы; барсук, дикобраз и коати, нечто среднее между волком и лисицей, небольшой зверек, с волосистым хвостом, большой головой и странным голосом, вроде отрывистого, звонкого лая.
   В реках водятся бобры, мускусная крыса, аллигатор и, по словам индейцев, какая-то другая большая ящерица с острыми зубами, напоминающая аллигатора, но с более коротким туловищем. Индейцы страшно боятся ее и скорее решатся иметь дело с серым медведем, чем с этим чудовищем, которое водится в сырых, тенистых местах по берегам некоторых озер и попадается, к счастью, очень редко. Оно не было еще описано ни одним натуралистом, и мне не случалось видеть его ни живым, ни мертвым.
   Техас распадается на две резко различные области: восточная часть его представляет продолжение топей, болот и камышовых зарослей Луизианы и Арканзаса, тогда как северная и западная имеет характер только что описанных мною областей. За исключением лесистой полосы вдоль границ Луизианы и Арканзаса, эта степь превосходит числом и разнообразием животных, как мне кажется, любой пункт земного шара. Из них я остановлюсь на степном волке.
   Он меньше европейского лесного волка, серый, с примесью черного, труслив, хитер и осторожен. Шкура его не имеет цены, и потому индейцы, которым охотничьи припасы обходятся очень дорого, никогда не тратят на него заряда. Естественным результатом этого явилось неимоверное размножение волков, которые ежегодно уничтожают значительное количество лошадей, особливо зимою, когда лошадь, увязая в глубоком снегу, не может отбиваться ногами. На человека степные волки никогда не осмеливаются нападать.
   Восточная, болотистая часть Техаса изобилует аллигаторами, которые также не страшны для человека. Правда, плантаторы рассказывают много историй о неграх, проглоченных аллигаторами, но я сомневаюсь, чтобы это животное, несмотря на свою силу, решалось нападать на человека. В Западной Луизиане и Восточном Техасе за аллигатором охотятся ради его жира, которым плантаторы смазывают свои машины. Одюбон так описывает эту охоту:
   «Когда осень позолотит листву наших деревьев, и воздух начинает сильнее охлаждаться ночью и ранним утром, аллигаторы выползают из озер и отправляются на зимние квартиры в леса, где зарываются в землю у опушки или под корнями деревьев. В это время они становятся вялыми и сонными, так что человек может ездить на них верхом, как ребенок на палочке. Негры, которые убивают их, предупреждают всякую опасность, отделяя ударом топора хвост от туловища. Затем их режут на куски, бросают в котлы с водой, подвешенные над кострами, и кипятят. Жир собирается на поверхности воды и снимается большими плоскими ложками. Один человек часто убивает до дюжины или больше аллигаторов в вечер; оставляет их на ночь вывариваться в котлах, а утром снимает жир».
   Гораздо страшнее аллигатора исполинская черепаха, «кавана», которая, по словам индейцев, обитает в болотах. Панцирь ее достигает десяти футов в длину и шести в ширину; он обладает твердостью и непроницаемостью стали. Это чудовище лежит неподвижно в трясине, в заросли камыша, зарывшись в ил и поджидая неосторожную жертву. Человек или животное, сбившееся с тропинки и случайно оказавшееся поблизости от страшных челюстей каваны, неизбежно становится его жертвой. Я не знаю, впрочем, какую роль в рассказах о каване играет фантазия индейцев, так как мне не случалось сталкиваться с этим животным, а европейским натуралистам оно неизвестно.
   Из других опасных животных можно упомянуть о змеях. О моем приключении с гремучей змеей я уже рассказывал. Впрочем, эта гадина почти никогда сама не нападает на человека, а старается уползти от него и представляет опасность лишь в том случае, если подойти к ней слишком близко или наступить на нее. Гораздо опаснее змеи, водящиеся в болотах, где они держатся на более сухих местах, в кустарниках и камышах: «водяной мокассин» с серыми кольцами, бурая випера, черная конго с красной головой и «медная голова». Укушение их сопровождается почти мгновенной смертью.
   Кроме аллигаторов водятся в реках опасные хищные рыбы, каковы «речной черт» и в особенности страшная «речная акула» или игла-рыба. Один луизианский автор так описывает ее:
   «Есть много разновидностей иглы-рыбы. Самая крупная достигает в длину десяти футов; она прожорлива, хищна и опасна даже для человека. Ее движения быстры, как полет птицы; морда у нее длинная, круглая и заостренная, с тесными рядами острых зубов; тело покрыто чешуей, не проницаемой для ружейной пули; она весит от пятидесяти до четырехсот фунтов, нападает на лошадей, быков и даже на аллигаторов».
   Но оставим этих чудовищ и хищников, чтобы бросить прощальный взгляд на зеленые прерии, где пасутся табуны диких коней, и носятся резвые антилопы, где природа вечно улыбается, где цветы, птицы и безобидные четвероногие представляют для наблюдателя такое разнообразное и оживленное зрелище.