— Поддержали отца в его измене, — вставил лорд Пембрук, — и сейчас они вместе с ним в Тауэре.
   О, мой Робин… Я заставила себя думать о другом — это звездный час Марии, ничто не должно его омрачить.
   — А леди Джейн?
   Мария вздохнула, поднося ко рту стиснутые руки. Пембрук хрипло хохотнул:
   — Это девятидневное чудо, эта леди решила, что ее место на троне, и всего лишь пересекло Тауэрский луг, мадам, — из Белой башни в уздилише изменников. Она приехала туда для коронации — как только свершится правосудие, ей не на чем станет носить корону!
   Стиснутые руки Марии напряглись, она испустила вздох. За ее спиной граф Шрусбери наградил лорда Пембрука сердитым взглядом, в котором ясно говорилось: «Полегче! Не торопи Ее Величество с решением!»
   Мария подняла голову и нарушила неловкое молчание своей лучезарной улыбкой:
   — С Божьей помощью и ее искренним раскаянием мы еще можем ее спасти! Когда грешник приходит к истинному покаянию, на небесах радость, и ангелы плачут!
   Я огляделась, но все собравшиеся прятали от меня глаза.
   На следующий день мы двинулись к Лондону, и мне было отведено почетное место сразу за королевой. К семи пополудни, тихим, прохладным августовским вечером мы въехали в Олдгейтские ворота. Никогда прежде не видела я подобного! Улицы были застланы коврами, убраны цветами, флагами и лентами, дети плясали под громкие выкрики толпы, хористы распевали гимны, колокола звонили. Мария и улыбалась и плакала. «Благодарю вас! Благодарение Богу! Благодарите Его и молитесь Ему, добрые люди!»
   Однако моя сестра не зря носила фамилию Тюдор, она понимала, как важно показать, что Бог на стороне Тюдоров! Когда мы подъезжали к Тауэру, из его врат показалась процессия — даже издали по ручным кандалам, лохмотьям и голодным, затравленным глазам можно было угадать узников. Скованные вместе, они упали перед нами в грязь.
   Одно лицо в заднем ряду, старое, скорбное, привлекло мое внимание — да! — это был герцог Норфолк, отец моей первой загубленной любви, моего лорда, моего Серрея, избежавший плахи, где сложил голову его сын, чтобы все царствование моего брата протомиться в Тауэре, — кто бы выпустил такого упорного паписта? Теперь, когда на престол взошла Ее Католическое Величество королева Мария, Фортуна вновь вознесла его вверх!
   Перед ним стояла странная пара: старая рыдающая женщина с бледным морщинистым лицом, рядом — улыбающийся белолицый юноша, высокий, стройный и прекрасный, как ангел. Даже не будь у него ярких золотисто-рыжих кудрей и длинных ног, как у всех Плантагенетов, я бы все равно узнала его. Со смешанным чувством радости и вины я смотрела на последних отпрысков Белой Розы: это были Эдвард Кортни и его мать, которых мой отец за принадлежность к королевскому роду пятнадцать лет назад бросил в тюрьму, где они и прожили все это время, погребенные заживо и всеми забытые.
   Мария звенящим голосом приказала:
   — Освободите их!
   Потирая запястья, узники с трудом поднялись с колен. Иные трясли головами, словно не веря в свое освобождение. Теперь я заметила еще одно лицо, забытое с детства, — злобное, как у коршуна, грубое, смуглое, с всклокоченной бородой, однако с женскими презрительными, мягкими алыми губами… враг моих детских лет, ненавистный епископ Гардинер, еще один тайный католик, смятенный яростной силой Эдуардова протестантизма.
   — Ваше Преосвященство епископ Винчестерский!
   Он выступил вперед, сверкая невыразительными глазками.
   — Ваше Величество, вы принесли мне Божье избавленье!
   Марию переполняла радость, и неудивительно, если вспомнить, как она его обожала.
   — Однако не легкую жизнь, сэр! Ибо я назначаю вас своим лордом-канцлером.
   Он поклонился, но без удивления, — Мария знала, что делает. Она огляделась и обвела рукою бывших узников:
   — Мы приглашаем вас на сегодняшний пир — пир благодарения и радости! Следуйте за нами!
   Едва мы тронулись, она придержала поводья и обратилась ко мне.
   — А за ужином, сестрица, — прошептала она, — приглядитесь-ка к молодому Кортни — что вы о нем о думаете, если честно?
   Что я о нем думаю? Что я могу о нем думать? Лишь один человек занимал мои мысли, покуда конские копыта стучали по брусчатке Тауэра, где нам предстояло дожидаться коронации. Считанные ярды отделяли меня от Робина, который томился в башне Бошамп вместе с четырьмя братьями, один из которых — девятидневный король Гилдфорд, муж Джейн и, подобно ей, пешка в руках своего отца — обречен на верную смерть. Но Робин? Может ли он рассчитывать на снисхождение? Я понимала, что не узнаю ответа, пока длится ликование — что может нарушить Мариино неземное счастье, ее неописуемое блаженство?
   И все же, все же… неважно, что я думаю о Кортни, — почему королева, королева Мария, о нем думает? Ответ пришел тем же вечером, когда на пиру она угощала его и его мать, сидевших от нее по обе стороны. Он — внук Эдуарда IV и, значит, королевского рода. Католик, одной с Марией веры, высокий, красивый, золотоволосый и белолицый. И, что самое главное, уже не безусый юнец: в свои двадцать семь, проведя большую часть жизни в тюрьме, он по годам куда ближе к Марии, чем любой другой холостяк…
   Собирается ли она за него замуж?
   А если да, будут ли у них дети? Правда, она прожила на земле почти четыре десятка лет, но с молодым и страстным мужем, как показывает пример лорда Сеймура и королевы Екатерины, такое возможно.
   А если возможное станет реальным?
   Что будет со мной?

Глава 15

   Весь август сияло солнце, и верилось, что после слякотного, склочного правления двух герцогов и череды неурожаев все-таки наступили лучшие времена. Мало кто горевал о Нортемберленде, когда тем же августом он поплатился за свои интриги головой; и милость Марии, словно солнце, воссияла над пятью его сыновьями и даже над «королевой» Джейн, даруя надежду и обещая мир.
   Обещая мир — однако солнце светило все лето, и его палящие лучи, его яростный, неумолимый жар, непрошеные пожары в полях и в городах предсказывали дурное.
 
   В своем восшествии на престол Мария сочеталась счастливым браком с любящим народом, и не было в Англии человека, который не желал бы ей долгой жизни и царствования. Радостная новость летела по городам и весям: скоро еще одно бракосочетание королевы; имя жениха — Кортни — было у всех на устах; и выбор королевы еще больше подогревал народную любовь.
   Однако уже до коронации все предвещало, что медовый месяц окажется коротким. Началось с похорон нашего брата. Все это время он лежал непогребенный в закрытом свинцовом гробу, ведь он начал разлагаться еще при жизни. Теперь, когда пришла пора предать его тело земле, Мария распорядилась сделать это по полному обряду католического погребения.
   Господи! Подумать только, как страдала душа Эдуарда, уж не знаю, в чистилище или в раю. Совет предупреждал, что этого делать не следует: лондонцы не потерпят, чтоб в Вестминстерском аббатстве служили мессу. Однако королева твердо стояла на своем: хорошо, богослужение будет приватным. И вот мой Эдуард отправился к месту последнего упокоения со всем вонючим, суеверным римским кривляньем, святой водой, ладаном, чадящими свечами, поющими монахами и латинскими молитвами. Стоя на коленях в дворцовой церкви, я молилась, чтобы он — и Господь — простили.
   Я действительно нуждалась в их прощении. Мария рьяно взялась возвращать старое, она видела себя Божьей девственницей, посланной очистить английский храм от новомодной дьявольщины; с каждой церковной кафедры громили новую веру, что ни день, брали под стражу и допрашивали видных протестантов. Я ужаснулась, услышав среди прочих имя Кранмера; его заключили в Тауэр за отказ служить мессу. Теперь я молилась и за него, как за Робина, его братьев и бедняжку Джейн, — а список с каждым днем все удлинялся.
   Как архидвигатель и архитектор этого «священного труда» Мария обладала в то время силою семи бесов. Она вставала до зари и весь день корпела над бумагами, покуда ее подслеповатые глаза не переставали видеть свечу, а уж сам документ и подавно. Дабы укрепить свою душу в этой великой борьбе, она слушала по шесть-семь месс на дню и, разумеется, хотела, чтобы я повсюду ее сопровождала.
   Конечно, я отнекивалась, мотивируя свой отказ то разлитием желчи, то обморочным состоянием, то головными болями, лишь бы не ходить к мессе. Однако сколько мигреней может быть у женщины в один день? Через неделю после того, как двор переехал в Гринвич, дабы скрыться от городской жары, мою тактику заметили.
   — Осторожнее, мадам, — предупредил меня Вильям Сесил в личной беседе. — Времена опасные. Вам надо успокоить королеву.
   Совет здравый. Я попросила Марию о личном свидании. Однако, стоило мне войти в ее покои и присесть в глубочайшем реверансе, как я поняла — расположение ее скрылось, как зимнее солнышко, и больше не вернется.
   Причина этого была рядом. Около королевы, одетый в черное с головы до пят, стоял маленький человечек с вкрадчивыми манерами, смуглолицый, с глазами-маслинами, жесткими, черными, блестящими.
   — Мадам Елизавета, поздоровайтесь с Его Превосходительством Симоном Ренаром, — резко произнесла Мария. — Его прислал ко мне Его Католическое Величество король Испанский.
   Я снова сделала реверанс.
   Испанский! Ну и ну, этого следовало ожидать. Все те годы, что Мария жила в немилости, единственным ее другом оставался испанский король, племянник ее матери. А теперь Испания устами королевского посланника может потребовать, да и наверняка потребует, платы за эту поддержку.
   А разве у испанского короля нет сына? Господи, неужели ветер задул с этой стороны?
   А Ренар — Ренар-Лис? Настоящий испанский дон с блестящей черной макушки до гнутых каблуков на тонких кожаных башмаках, в облике — ничего лисьего. Но все равно он лис, если я что-нибудь смыслю в людях. А кто я, если не беззащитная овечка? Однако я должна превзойти его в лисьей хитрости — превзойти их обоих!
   — Сестра, я хотела бы, чтоб вы хорошенько обдумали свое поведение при дворе.
   Мария умела нагнать страху, благо сама натерпелась его немало. Я должна вместе с ней идти к мессе и прилюдно участвовать в богослужении по римскому обряду. Я рыдала, молила, извивалась, как рыбина на крючке.
   — Моя ли вина, — всхлипывала я, — что меня не учили доктринам старой религии? Как могу я пойти к мессе без веры?
   Мария обожгла меня улыбкой:
   — Если будете ходить к мессе, то вера придет!
   Я зарыдала громче:
   — Потерпите, мадам… дайте мне время. Мария заколебалась — она не любила причинять боль. Однако испанец тронул ее за рукав, что-то шепнул на ухо, и она резко выпрямилась. «Остерегайтесь, мадам, — различила я его шепот, и взгляд, брошенный в мою сторону, говорил, что это намеренно. — Помните, что она — дочь шлюхи, которая блудила со своим лютнистом! Я чувствую в ней дух очарования, направленный против вас и истинной веры».
   Мария вспыхнула. Он затронул ее глубочайший страх, разбудил ее глубочайшую ненависть.
   — Вылитая мать! — произнесла она со злобой, и моя судьба была решена.
   — Это воскресенье — тринадцатое после Троицы, праздник Рождества Пречистой Девы Марии, священный день для нас обеих, торжество девственниц, — гневно объявила она. — Я приказываю, чтобы вы были на моей мессе, здесь, в Гринвичской церкви. Откажетесь, и вам несдобровать!
   Я кивнула — а что мне было делать? Глаза Ренара сверкнули ироничным довольством.
   Что мне было делать?
   — О, Кэт!
   Едва добравшись до своих покоев, я разразилась слезами — на этот раз вполне искренними, а не теми крокодиловыми, которыми я пыталась разжалобить Марию. Однако пришлось взять себя в руки и готовиться к неизбежному.
   То воскресенье шло сразу за моим днем рождения. «Двадцать лет, мадам!» — умилялись Парри и Кэт, но мне было не до веселья. Как рассказывала Парри, король, узнав, что вместо обещанного сына родилась я, обезумел от гнева. Осыпая ругательствами лже-астрологов и болтливых повитух, он отменил все назначенные торжества и, как Ахилл, гневно удалился в шатер. Когда он все-таки пришел навестить королеву, то разогнал слуг, и что между ними прозвучало, знают лишь они сами — да еще Великий Шутник, наблюдавший за ними с небес.
   Впрочем, королевской гордости я обязана пышными крестинами, которые имели место тремя днями позже, в Гринвичской церкви, где за двадцать четыре года до этого Генрих венчался с Екатериной Арагонской. Если ее рассерженный дух и витал под сводами храма, я этого не заметила. По приказу короля весь Лондон озарился праздничными кострами, вино лилось рекой, народ плясал на улицах. Колокольни звонили во все колокола, монахи в соборе святого Павла пели «Те Deum»[3]. Лондонский мэр и олдермены, в золотом и алом, прибыли в Гринвич на барках, чтобы приветствовать новорожденную принцессу.
   Даже если б родился принц, церковь не могли бы убрать более пышно. Многовековые камни пола устилали тирские ковры, от горящих жаровен поднималось тепло и аромат. Потолочные балки обвивала золотая и серебряная парча, по стенам радовали глаз новые яркие шпалеры.
   — И вот вдовствующая графиня Норфолк, вельможная родственница вашей матушки по линии Говардов, внесла младенца, — продолжала с увлечением Парри. — Следом шел отец Анны — он нес шлейф крестильного платья, многие ярды обшитого золотой бахромой королевского пурпура, в котором только что не тонула трехдневная малютка, покоящаяся на белой атласной подушке на руках у старой герцогини.
   Возле купели ждал епископ Лондонский со святой водой и елеем. Оглушительно запели монахи, сладкий запах ладана и благовоний ласкал обоняние, сердца собравшихся затрепетали.
   — В добрый час. Ребенок родился в добрый час! — рыдал старый лорд Фэйрфакс, который полстолетия назад маленьким мальчиком сражался на Босвортском поле. Тогда он держал знамя и весь день тонким детским голоском выкрикивал: «За Тюдора! За Тюдора!» Теперь тонким от старости голосом он затянул песнь святого Симеона Богоприимца:
   Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром[4].
   Вскоре старый лорд умер, блаженно улыбаясь и бормоча о славе Англии. Быть может. Господь и впрямь ненадолго отдернул завесу и дал ему увидеть грядущее сияние? Однако, сказать по правде, в тот день в храме все были охвачены благоговейным восторгом — впервые за восемнадцать лет, прошедших с рожденья Марии, к купели принесли живого младенца Тюдора.
   — Я нарекаю дитя — Елизавета! — нарушил тишину зычный голос епископа.
   Выстроившиеся вдоль стен телохранители зажгли факелы, жаровни и огласили своды громовым «ура!», в то же время мне в крошечный кулачок вложили горящую свечку. Герольдмейстер Ордена Подвязки вышел вперед и возгласил: «Господь в Своей бесконечной милости да пошлет многая лета и благоденствие нашей могущественной принцессе Елизавете!» И все кричали и кричали, так, что звенела кровля. Потом лорды и леди, вельможи и вассалы, купцы и курьеры вернулись во дворец по завешанным коврами, усыпанным свежим тростником и майораном переходам, на крестильный пир, где вино и сладости, холодные паштеты и горячая кутья подавались с королевской щедростью и радушием. «Никто не испытывал нужды ни в чем, — писал французский посол своему королю. — и все, почтенные приглашением, разошлись довольные».
   Кроме одного.
   Моего отца.
   Короля не было на торжестве.
   Мать не решилась выйти из своих покоев, опасаясь родильной горячки.
   Но отец не почтил своим присутствием, ни крестины, ни последующий пир. За всей торжественностью, за всем великолепием, за всем хлебосольством он не сумел скрыть разъедающую его сердце злобу — которая постепенно перерастала в черную ненависть, сулящую разрушение и смерть, грозу, которая вот-вот должна была разразиться по всему королевству, сея ужас и разрушение…
   А Мария подрастала в свой черед…
 
   Как ни старались отвлечь меня Парри и Кэт, с приближением назначенной на то черное воскресенье мессы меня охватывало все более глубокое отчаяние. Что делать? Надо идти. Однако ради моей веры надо показать, что я иду против воли, но в то же время не навлечь на себя гнев Мариин.
   Что делать?
   Уже не в первый раз меня выручила Природа. Я проснулась от сильной колики в желудке, и к тому времени, когда мы двинулись к дворцовой церкви, могла без всякого притворства взывать о помощи и поддержке. «О, помогите мне! Потрите мне живот!» — просила я идущую рядом со мной добрую леди Браун. Кэт и Парри поддерживали меня сзади.
   По быстрым взглядам и еле заметным усмешкам окружающих я поняла, что мое отнюдь не немое представление замечено. И знала, что теперь начнет передаваться из уст в уста: принцессу Елизавету принудили пойти к мессе, но она шла с большой неохотой, и сама мысль вызывала у нее дурноту.
   Игра увенчалась успехом. Мария так радовалась моему «обращению», что прислала брошь с рубинами и алмазами и свои собственные резные четки из белого коралла. И, благодарение Богу, ее расположения ко мне хватило до самой коронации. Она вновь сделала меня второй дамой в королевстве, осыпала алмазами, которые мне предстояло надеть для торжественного шествия, велела выдать королевский отрез редкой белой иерусалимской парчи и другой парчи, серебряной, чтобы мой наряд на коронации по богатству почти не уступал ее.
   По богатству — но не по царственности. В то время как я в своих непорочных одеждах изображала бледную принцессу-девственницу, сама Мария блистала королевским пурпуром, пышным, словно у царя Соломона или царицы Савской. Грудь и голова ее сверкали самоцветами, новая маленькая корона вспыхивала на солнце. С плеча к бедру сбегала церемониальная перевязь, а на ней россыпью падучих звезд теснились рубины и алмазы; аметисты и ограненные розочками алмазы выглядывали из каждой складки ее сплошь вышитой верхней юбки и огромных, подложенных ватой рукавов. Сами перстни, которыми были тесно унизаны ее пальцы, победно звенели, возвещая, что новая религия самоотречения, протестантизм, мертва, и на ее место вернулась прежняя, с ее бесстыдной роскошью обрядов и самовосхваления.
   Вернулась сторицей?
   Солнце палило вовсю, а я дрожала и мерзла.

Глава 16

   Сходив к мессе, я угодила Марии: все видели, как королева-девственница и девственная принцесса вместе молились на празднестве Пресвятой Девы. Не обидела я и своих сторонников, тех, кто крепко держался новой веры и не собирался перекраивать свою совесть в угоду последней моде.
   Однако в этой победе была и своя горечь. Коль скоро сестру королевы принудили смириться, всем ясно, откуда дует ветер. Кузены Фрэнсис Ноллис и Генри Кэри пришли проститься, у обоих на лицах было написано поражение. «Здесь не место для тех, кто исповедует истинную веру!» — хрипло прошептал Фрэнсис, стискивая мне руку в горьком прощании. Генри рыдал в открытую и попросил дозволения писать. «Хотя не знаю, что можно будет сказать открыто, миледи…»
   Теперь на место их и прочих друзей, моих и Эдуарда, повылезали из нор Мариины паписты. Они праздновали победу. Больше других колола мне глаза старая графиня, о которой предупреждал Денни, мать единственного мальчика-Тюдора. Генри Дарили. Постоянно сопровождаемая своим десятилетним долговязым сынком, леди Маргарита Леннокс не пропускала ни одной мессы и вечно норовила протиснуться впереди всех, кроме Марии и меня, чтобы похвастаться королевской кровью. Глядеть на нее было не приятнее, чем целоваться с жабой, запах ладана явно заглушал что-то более мерзкое, я ненавидела ее всеми фибрами души, она отвечала мне взаимностью.
   А так дорого купленная передышка оказалась недолгой. Когда в следующее воскресенье я под предлогом недомогания отказалась пойти к обедне, Мария в отместку понизила меня в ранге. Теперь я должна была сидеть ниже других особ королевской крови! Мне приходилось расшаркиваться и приседать перед старой толстой Фрэнсис Грей, моей четвероюродной теткой и матерью осужденной изменницы Джейн, и, что еще хуже, склоняться и приседать перед торжествующей графиней и ее гаденышем. Гордость моя была уязвлена, и Мария это знала.
   И это было только начало. В следующем месяце испанский посол Симон Ренар и лорд-канцлер, ненавистный Гардинер, протолкнули парламентский акт, в котором обвинения в незаконнорожденности снимались с Марии, но зато подтверждались в отношении меня.
   Снова незаконнорожденная — в который уже раз?
   И каждый новый удар больнее.
   Однако во всем остальном парламент решительно отказывался идти у Марии на поводу. Потому что все видели, как Ренар втерся к ней в доверие и дает советы по любому поводу. И все не хуже моего знали, что у Его Католического Величества короля Испанского есть сын, весьма завидный жених, недавно овдовевший инфант Филипп…
   — Она не выйдет, не может выйти замуж за иностранца и паписта! — бушевали горячие головы на каждом углу. Однако все понимали, что королева выйдет замуж — после долгого, одинокого, безрадостного девства она всем сердцем стремилась к браку.
   И не просто выйдет — должна.
   — В нашей истории не было царствующих королев, — сокрушался Сесил в личной беседе со мной — Господи, сколько мне еще слушать эту старую песню? — А те королевы-супруги, что нами правили, приносили нам только смуту!
   — Смуту? — Мне не понравилось слово. Он беспомощно потряс головой.
   — Свирепая Матильда и та не сумела удержать трон — она породила гражданскую войну и жестокое безвластие. Пока Ланкастеры воевали с Норками, две королевы-супруги узурпировали мужскую власть, и страну захлестнула кровь! Нельзя допустить повторения! Спору нет, королева должна выйти замуж — нам нужен принц! А для этого необходим король, но только, ради Бога, не сын испанского короля.
   В одиночестве я обдумала его слова. Если бы дело было только в Марииной вере, то Кортни — католик. Однако правитель вплетает в государственную ткань не только одну нить. Она обещала парламенту не выходить за иноземца. Значит, Кортни? Я не завидовала ее выбору. А ей было уже тридцать восемь, ее время уходило быстро, быстрее, чем виделось со стороны, но не настолько быстро, чтобы остановить реки крови, реки огня…
   За множеством хлопот и треволнений Мария тем не менее находила время бороться с дьяволом за мою душу. Неделями мы ссорились и препирались, она то подкупала меня алмазами, то грозила опалой и даже хуже, если я не смирюсь. При дворе я была бессильна и понимала, что единственный путь для меня — отступление. Пока Мария металась от одной крайности к другой, я все твердила свое: «Молю Ваше Величество о дозволении уехать к себе».
   Наконец она сдалась, и я отправилась в Хэтфилд. Новое зимнее путешествие отнюдь не прибавило мне веселья. Мария — восходящее солнце, а я кто — закатившаяся звезда? Мы добирались до Хэтфилда словно разбитые в бою солдаты, которым предстоит восстановить силы или потерять все. Однако и в Хэтфилде мне не удалось укрыться от интриг Марииного двора. Не прошло и недели с моего приезда, как нас посетил гость.
   — Сэр Джеймс Крофтс к вашим услугам, принцесса! — представился он с низким поклоном.
   — Что вам угодно, сэр Джеймс?
   В последний раз я видела его в Уонстеде в числе тех, кто поздравлял Марию с восшествием на престол. Жилистый, низкорослый, он был придворным моего брата; больше я о нем ничего не знала. Однако, преклонив колено и целуя мою руку, он сдавил мне пальцы, заглянул в глаза и прошептал:
   — Отпустите всех, кроме самых доверенных служителей, миледи, — то, что я должен сказать, предназначено только для ваших ушей.
   Не первую ли встречу с милордом Сеймуром, не его ли вольность в обращении с моей рукой напомнило это пожатие? Меня прошиб озноб. Даже в Хэтфилде у стен есть уши. Я кивнула.
   — Давайте поговорим в парке.
   На улице было сухо, солнце мужественно пробивалось сквозь тучки, никто не мог подслушать наш разговор.
   — Итак, сэр?
   Его голос дрожал от ярости.
   — Ваша сестра обнародовала свой выбор. Она нарушила данное парламенту обещание — английским королем-супругом станет Филипп Испанский!
   Горчайшая новость для каждого англичанина. Я чуть не потеряла дар речи. Он гневно продолжал:
   — Наша страна окажется в подчинении у Папы и Испании, станет форпостом Священной Римской Империи! Англия этого не потерпит! Это недопустимо!
   Мои губы напряглись.
   — Что должно быть, будет.
   — Есть лекарство. Лекарство.
   «Но не для Марии», — слышалось в его тоне. Что, заговор против нее со мной в качестве пешки?
   — На все воля Божья. Он снова вспыхнул.
   — Однако если народ встанет на свою защиту… поднимет оружие за правое дело… разве это будет против Божьей воли. Его заповедей?
   Я почуяла недоброе.
   — Замолчите!
   — Выслушайте меня, мадам! Если вас позовут править… спасти новую веру от гнусностей старой…
   — Господь может позвать меня, как позвал мою сестру… препоручаю все Его мудрости!
   Я пошла прочь, не слушая больше ни слова. Я чуяла заговор, чувствовала дуновение холодного ветра от его смертоносных крыл, реющих близко, до опасного близко. Если догадка моя верна, даже говорить об этом — измена.