Нортон Андрэ
Ветер в Камне

   С глубокой благодарностью Роуз Вульф, без чьей удивительной способности разбирать небрежно написанные наброски и превращать их в хорошую прозу эта книга никогда не увидела бы свет, и Дженнифер Брёл, редактору, чья помощь в трудные моменты поистине неоценима.

Часть первая

1

   ГОРНЫЕ ДОЛИНЫ пережили суровую зиму. Запасы, с таким трудом скоплённые за короткое лето, были на исходе — уже дважды часть драгоценного племенного скота отправлялась на бойню. Люди привычно затянули пояса. Долгими студёными ночами дети всхлипывали во сне, присосавшись иссохшими губами к уголку одеяла. Будто навеки мир сковал безмерный холод.
   Наконец, в предчувствии запоздалой весны, все вокруг охватило сонное волнение. Выступил в путь первый караван, хотя опытные купцы лишь качали головой, прослышав о таком безрассудстве.
   С торговцами отправились и несколько путешественников — кто за несколько монет, кто в качестве бесплатных погонщиков. Никто не осмеливался пуститься весенними тропами в одиночку — слишком часто в горах сходили лавины.
   Один из таких попутчиков ехал на лошадёнке настолько тощей, что казалось, все её суставы хрустят и пощёлкивают на ходу. Всадник неприметно замедлил ход и вскоре поплёлся позади пони, навьюченных тяжёлой поклажей. Караван шёл мимо высокой скалы — туда-то, в тень, всадник и повернул, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Впрочем, никто на него и не смотрел. Солнце ещё не вскарабкалось к зениту, а люди и лошади устали так, будто изнурительному путешествию не было начала и не будет конца.
   Не поворачивая головы, всадник внимательно прислушивался к каждому звуку и почти неслышно бормотал что-то на языке, мало напоминавшем человеческую речь. Он плотнее закутался в плащ, силясь укрыться от пронизывающего ветра, хотя, столько прожив высоко в горах, должен был бы привыкнуть к постоянному холоду.
   Впрочем, чего-чего, а лишений ему испытывать не приходилось. Тонкие губы изогнулись в полуусмешке. Позади возвышались башни Валариана, Цитадели знаний, где он до недавних пор пребывал в роли ученика — не важно, на каком счёту.
   Цитадель перестраивали, надстраивали и достраивали, пока она не погребла под собой всю долину, и лишь незыблемые горы остановили бесконечное строительство. Она была такой древней, что её фундамент, наверное, покоился на позвонках самой земли. Никто из тех, кто щурил в своих клетушках воспалённые глаза, какие бывают только у бессонных учёных мужей и безумных филинов, не пытался проникнуть разумом в то далёкое прошлое, когда древние камни сложились в первую валарианскую стену.
   Ныне Цитадель населяла горстка людей, а ведь некогда в эти коридоры стекались бессчётные ученики. Имена многих вошли в легенду. Теперешние же как пена в бокале эля — лёгкие пузырьки, мельтешащие на поверхности.
   Каждый учёный копался в одной раз и навсегда выбранной узкой области, и его познания, пусть самые глубокие и достоверные, оставались почти полной бессмыслицей даже для сподвижников. Да и была ли от них вообще какая-то польза?
   Справа, за камнями, раздался чуть слышный шорох — всадник поджал губы и, резко обернувшись, издал звук, похожий на возмущённый стрекот пещерной крысы, защищающей свою территорию от соперника. Он слушал и ждал — больше не было ни шороха в кустах, ни теней, мелькавших от камня к камню. Эразм, четвёртый сын смотрителя границ от третьей жены, снова улыбнулся и пришпорил свою клячу. Та послушно ускорила шаг.
   Он уже проходил здесь — сколько лет назад? В Цитадели знаний время текло незаметно. Там гораздо больше внимания уделяли эпохам, чем месяцам или дням недели. Мать сослала его в Валариан, застукав однажды вечером в заброшенном саду, где он предавался одному из своих тайных увлечений. Следуя за матерью в усадьбу, Эразм ожидал наказания. Но именно тогда и началась его настоящая жизнь.
   Хотя теперь силой разума пользовались в основном барды и стихоплёты, в былые времена счастливые обладатели таланта правили миром, не обнажая меча. В тот давно минувший вечер застенчивый юнец получил возможность заняться тем, о чём и не помышлял.
   Его мать была сдержанна и сурова. Скупая на слова, она тем не менее умела одним взглядом повергнуть в трепет слугу — или собственного ребёнка. Эразм не помнил, чтобы мать хоть раз заметила его попытку заслужить одобрение, зато уж ни одной оплошности или просто неловкости она ему не спускала. Точно так же и отец со своими воинами высмеивали его потуги овладеть боевым мастерством. Однако мальчик никогда не сомневался в своих возможностях: из части испытаний, которые устроила ему мать, он вышел с победой. Тогда же Эразм понял, что подобный дар — глубоко личное дело и к нему не стоит привлекать излишнего внимания. Нельзя пугать братьев вроде бы такими простыми, а оказывается, странными фокусами. И силачу-отцу незачем знать, что его ни к чему не годный сын исключительно талантлив.
   Самый младший, самый слабый и, на первый взгляд, самый бестолковый отпрыск древнего воинского клана очень рано научился быть незаметным. Впервые счастье улыбнулось ему, когда мать сообщила, что его изгоняют из ненавистного, не любящего дома. Так будущее оказалось в его руках — и Эразм бесстрашно выступил в огромный мир.
   В эти годы в Цитадель знаний поступало все меньше учеников. Детей, которые обнаруживали дар разума, не поощряли развивать свои таланты.
   Эразм был очень благодарен матери — всё-таки она отослала его в Валариан.
   Привыкший исподтишка шпионить за жителями родового поместья, Эразм быстро убедился, что и здесь двуличие хорошо ему послужит. На людях он вёл себя как желторотый юнец, у которого без постоянного надзора все валится из рук. В то же время он с необычайным рвением исследовал не только этот небольшой уголок Цитадели, в котором ещё теплилась жизнь, но и бесконечные коридоры, а в особенности подземелья, где опасные, а то и запретные знания были надёжно спрятаны от любопытного взора.
   В этих коридорах Эразм впервые встретился с призраком и доблестно выстоял, не поддавшись страху. Там же он обнаружил почти незримые порталы, запечатанные в древние времена. Сломать печати было совсем несложно. Видения древнего ужаса не повергли его в трепет, лишь подстегнули в нём любопытство и жажду знаний.
   На занятиях Эразм всеми силами старался не обнаруживать своё растущее могущество. Он хотел власти — и кратчайший путь к ней заключался в том, чтобы приумножать собственный дар, подпитываясь от чужих, пусть даже ничтожных талантов.
   Молодой маг верил, что делает успехи. Однако, сколько ни прикидывайся тупицей, близилось время первого испытания. Останется он в Цитадели на веки вечные или разоблачит себя? Эразм все ещё не знал, насколько может управлять своим дарованием.
 
   Он с удвоенным рвением взялся за тайные исследования и набрёл на удивительные находки. С ними он вышел в мир, вооружённый, как мало кто со времён древней войны между Тьмой Хаоса и Договором Света. Считалось, что такое знание свяжет руки и спутает мысли любого, кто попытается им овладеть. Открытие это укрепило Эразма в дерзостном самомнении. Он твёрдо верил: обретённых могущества и знаний достаточно для той цели, которая, становясь все ярче, уже затмила для него свет солнца.
   Всего-то пара слов, несколько брошенных в огонь травок, отработанный простейший ритуал — и теперь Эразм практически неуязвим.
   А уж потом было совсем просто: набраться храбрости, подойти к Йосту и с напускным самоуничижением признаться, что душа к наукам не лежит. Магистр даже пожелал ему доброго пути домой.
   Правда, домой Эразма совершенно не тянуло. Там осталось несколько человек, с которыми стоило бы поквитаться, но все это меркло перед тем, что теперь оказалось ему под силу. Нет, Эразм знал, куда ехать, и загодя изучил дорогу.
   Ночью, когда торговцы отдыхали у костров, он кое-что подслушал и окончательно утвердился в мысли, что верно выбрал путь.
   Прежде чем он покинет караван, следовало завершить одно последнее дело. С властью приходит ответственность, и тянуть дольше было нельзя. Сегодня… Или они пока недостаточно отошли от Цитадели, чтобы так рисковать?
   Из подслушанного разговора он узнал всё, что нужно. Завтра к вечеру древний путь подойдёт к развилке. Это будет его первой целью.
 
   По старой привычке, возникшей в самом начале пребывания в Цитадели, Эразм закрыл свои мысли, чтобы никто не проведал о его планах. Можно сколько угодно потешаться над теми, кто остался позади, в каменной гробнице знаний, однако их заклятия и невидимые стражи безусловно сильны. Неизвестно ещё, вышел ли караван за пределы досягаемости чар, призванных охранять мир от любых порождений Тьмы.
   Последние дни теперь уже бывший ученик провёл, укрепляя тело и разум перед весами. Огромные и блестящие, они стояли в главном зале Валариана. С коромысла свешивались на цепях две плоские чаши. Одна из них горела так ярко, что в зале всегда было светло как днём; другая, словно чёрный колодец, поглощала весь свет. Подобным же образом мудрецы держали перед собой равновесие всего мира. И здесь были охранные печати. Говорили, что если одна чаша сместится хоть на волос, то поднимется тревога.
   Хотя — тут Эразм чуть не расхохотался в предвкушении — когда в последний раз Тьма угрожала Свету? Те, кто построил весы, давно умерли. Хранит ли творение их рук хоть каплю былой силы? Он сам — маленький, ничтожный, практически незаметный — живое доказательство того, что брешь в древней магии растёт и ей может воспользоваться любой, кому хватит дерзновения.
   Пришпорив кобылу, Эразм представил себе древнюю карту. Кляча фыркала, потела и прядала ушами, будто охваченная смертным страхом, — и неудивительно. Впрочем, время ещё не пришло.
   Да, не зря он столько корпел над книгами: место первой атаки выбрано идеально. Стирмир — широкая богатая долина. Даже несколько суровых зим кряду не смогли подорвать её процветание. Тамошние безмозглые земледельцы мягкосердечны и чураются собственного магического дара, полученного от предков. Теперь эти мужланы поплатятся за то, что много поколений зарывали талант в землю.
   В Цитадели знаний часто говорили о Договоре Света; его древний текст по-прежнему торжественно звучал каждые десять дней на собраниях, давно уже превратившихся в пустую формальность. Некогда была война, опустошившая полмира, если не больше. Даже и теперь купцы не рисковали направлять караваны слишком далеко; по слухам, сохранились странные и величественные руины в таких отдалённых местах, что никто не тратил время на их поиски. Некий могущественный повелитель Тьмы — Эразм повёл головой, будто в знак уважения — простёр кровавую длань над многими землями, однако не преуспел, так как силы Света объединились и дали ему отпор.
   О последней битве сохранились весьма противоречивые свидетельства, но большая часть легенд описывала бурю такой невероятной мощи, что рушились самые горы, — видимо, этой метафорой невежды в понятных им словах описывали выброс огромной энергии.
   Увы, низвергнув Тьму, буря не пощадила и бойцов Света. Те, кто выжил, поклялись никогда больше не прибегать к страшному оружию. Опустошённый мир замер в изнеможении, с годами превратившемся в равнодушие, и наконец забылся, будто в дремоте.
   Со стороны камней донеслось приглушённое повизгивание. Кобыла дрожала под седлом, воздух пропитался тяжёлым запахом лошадиного пота. Всадник нахмурился. Твари за камнями принадлежали ему, он приобрёл их в своё полное распоряжение. Если они немедленно не прекратят возмущаться, то получат сполна! Его рука скользнула к тому, что висело на поясе, — не мечу (любой металл сейчас только повредил бы), а жезлу, воспользоваться которым Эразм не смел, пока караван не отошёл от Цитадели на достаточное расстояние.
   — Ссссаааааа, — угрожающе зашипел всадник. Теперь воняло не только лошадиным потом.
   Поморщившись, Эразм вытащил из кармана изрядно поношенного дублета небольшой кисет, источавший пряный аромат благовоний, и, поднеся его к самому носу, глубоко вдохнул. С приспешниками из другого мира осталось мириться недолго — в Стирмире предостаточно слуг иного рода.
   Стирмир — и башня Ронус. Конечно, спустя столько лет крепость утратила былое величие, однако башня до сих пор оставалась основным укреплением долины. Эразм намеревался остановиться в ней — она требовала лишь небольшого ремонта. Не секрет, что здания, где проходили испытания магического могущества, где некогда бушевали страсти, накапливают немалую долю энергии — для того, кто умеет её собрать. Про Ронус ходила пара историй; Эразм пытался незаметно разнюхать ещё что-нибудь, но, к сожалению, у незлобивого, безобидного на вид архивариуса Гиффорда оказалось в запасе немало хитроумных охранных заклятий из тех, с которыми не стоит связываться, если не хочешь привлекать к себе внимание.
   Эразм прикусил губу. Все слишком просто. Жители Стирмира сами шли к нему в руки, безропотно, как бараны на бойню. Что бы ни случилось под конец той древней войны, старейшины стирмирских данов дали клятву никогда больше не обращаться к своему дару. С тех пор в Цитадель знаний из долины не пришло ни одного ученика. Местные жители словно приросли к земле — тучной и ожидающей жатвы.
   Жатвы, да — неприятные мысли были тут же позабыты, — и теперь все, все достанется только ему. Скоро, уже скоро! До Ястребиного перевала, единственного ныне пути в Стирмир, караван доберётся завтра. Но чего ждать? Сегодня, как и всегда, эти олухи рано лягут спать. Что ж, тогда можно и рискнуть!

2

   СУЛЕРНА из дана Фирта потянулась над стиральной доской, чтобы, как говаривает бабушка, «усталость выщелкнуть», и чихнула — резкий запах мыла щекотал ноздри. Руки её давно покраснели и зудели; она уже была готова поверить, что пятна с мужской рабочей одежды можно вывести только могущественной магией, сохранившейся лишь в преданиях. На это бабушка сказала бы: «Три, три сильнее, да не отлынивай! »
   Плодами её трудов были увешаны едва распустившиеся ветви ближайшего куста, но неподалёку ждали своей очереди ещё две огромные корзины грязного белья, а Жэклин опять где-то прохлаждался, хотя ему давно пора бы принести воду. Мальчишку трудно винить: в первые весенние деньки после суровой зимы всех тянет прочь от дома — бегать по зеленеющим полям, вдыхать ароматы пробуждающихся садов, просто бродить, подставляя солнцу истосковавшуюся по теплу кожу… «дурака валять», как сказала бы мама.
   Дан Фирта был древнейшим, крупнейшим и богатейшим из всех стирмирских уделов. На нечастых советах данов первое слово всегда предоставляли старейшине Фирта, хоть речь и шла обычно о земледельческих вопросах, в которых все поднаторели одинаково хорошо.
   Сулерна вытерла мыльные руки о фартук, убрала волосы с лица и поправила ленту, которая опять сбилась куда-то набок.
   И вдруг…
   Мягчайшее из касаний — будто рука, сотканная из дыма. Сулерна попыталась поймать её — рука лишь хлопнула девушку по щеке.
   Ветер!
   Нежное, случайное прикосновение Ветра, и в душе всколыхнулись отголоски древних знаний. На мгновение её захлестнула эта грозная сила, благая и сокрушительная. Увы, Ветер оставил Стирмир много лет назад, и без него многие чувствовали себя обделёнными.
   Дан Фирта крепче своих соседей держался за древнюю веру. Теперь лишь вдова Ларларна, травница и целительница, время от времени приходила к данцам, чтобы вместе почитать книгу, такую старую, что дерево её оклада искривилось и пошло трещинами.
   О нет, данцы не смеялись над старыми сказками. Ведь их посещал Ветер, и каждое полнолуние женщины собирались в роще почтить Зовущую, единственную, кому Ветер повиновался до того, как Договор положил пределы его свободе.
   Сулерну будто окатила волна — на мгновение пронзило странное чувство единства со всем миром, с птицей высоко в небе, с землёй под ногами, будто все живое стало ею, вернее, она сделалась частью всего вокруг.
   — Слава луне, последняя!
   В дверях дома появилась другая молодая женщина, крутобёдрая, с огромной корзиной белья в руках. Опустив ношу на землю, она крякнула от усталости и облегчения.
   — Можно подумать, они там в поле на пузе ползают, — фыркнула женщина, повертев в руках штаны. — А братцу твоему и того не надо, к нему грязь сама липнет.
   Сулерна не слушала. Высоко подняв голову, она вглядывалась в горизонт. Не может быть, чтобы Ветер ушёл так скоро!
   — Аааиии! — вдруг засвистела-запела она, и голос её понёсся над полем, к небу, к лесу.
   — Сулерна! — затрясла её испуганная невестка. — Ты что? Хочешь, чтобы тебя осудили всем кланом?
   Трудно было придумать более страшную угрозу, но Сулерна по-прежнему смотрела с выражением бесконечного счастья.
   — Этера, Этера, приходил Ветер, клянусь луной! Он коснулся меня — вот здесь! — Она провела рукой по щеке. — Ветер! Ты понимаешь, Этера? Вдруг печати сняты и он снова вернётся к нам? Он подарит нам целый мир, как в старых преданиях…
   — Сулерна! — Теперь жена брата трясла её обеими руками. — Ветра больше нет, про него одни сказки остались! Вот бабушка услышит, что ты тут городишь!
   Сулерна помрачнела.
   — Бабушка Хараска — сновидица, — проговорила она.
   — И сколько раз на твоей памяти она видела настоящие сны? — поинтересовалась Этера. — Не из-за чего теперь сны видеть. Горы опустели, даже купцы — и те хорошо, если пару раз за лето до нас добредают! Лес опечатан, сама знаешь. Все блюдут Договор, даже твой Ветер!
   Сулерна в ярости склонилась над стиральной доской. Конечно, ничего нового она не услышала. И все равно ей отчаянно хотелось вновь ощутить прикосновение Ветра, ещё хотя бы раз. Она с удвоенным упорством принялась за стирку.
 
   Всё замерло вокруг: ни шороха, ни шелеста в кронах, за которыми кончался известный мир — по крайней мере, для соседней долины. Ничто не манило стирмирцев вступить под зелёный лиственный полог.
   Однако лес и сам по себе был целым миром. В нём рождались и умирали, но главное, здесь дул Ветер, всеединый, всеосвобождающий. Каждому он нёс свою весть: семенам — что пора пробиваться из-под мягкой земли, зверью — что пришло время искать пару и заводить потомство. Были в лесу и Великие — они не правили под сенью дерев, но служили Зовущей.
   Лесной народ совершенно не походил на людей; при случайной встрече стирмирцы бежали в ужасе, если только Ветер не объяснял, что эти огромные, мохнатые, невероятно сильные создания удивительно безобидны.
   Не было в лесу силы большей, чем лесной люд, лишь всеобъемлющий Ветер. Лесной люд не служил никому, одной ей, великой Зовущей Ветер, но и в её храм они сходились, только следуя беззвучному зову.
   Этим утром несколько лесных женщин дёргали тростник у ручья — его применяли для разных нужд. Сладкие корни — чудесное лакомство, а из стеблей, если их растирать в руках до тех пор, пока не получатся длинные лохматые нити, ткали рыболовные сети и сумы для фруктов.
   Ханса сидела на корточках перед кипой выдернутого тростника и завистливо косилась на смешливую соседку. Та кормила грудью младшего, рядом играл малыш постарше, пытаясь разорвать крепкий буровато-красный стебель. Грапея всегда рожала сильных детёнышей, она гордилась тем, что помнит каждого, даже тех, кто вырос и начал жить сам по себе. Ханса обхватила руками плечи — она ещё не вошла в возраст материнства, однако всем сердцем желала, чтобы её первенец был такой же, как у Грапеи.
   Едва понимая, что делает, Ханса принялась перетирать тростниковые стебли — её голову занимали детёныши, радости материнства и каково это будет — делить гнездо с маленьким живым существом.
   Тут Ветер запел вокруг неё — и Ханса выпрямилась, разинув рот. Да, будет детёныш, но не только — что-то странное и значительное, что она не успела уразуметь. Ей достанется… она получит… дар, что-то важное. И об этом надо молчать. А ещё дар будет не сейчас. Пока неизвестно когда.
 
   Вверх по горной тропе. Начал накрапывать дождь, караванщики проклинали всё вокруг, не стесняясь выражений. На скользкой тропе легко споткнуться, а впереди остался самый сложный участок пути. Ну что ж, думал Эразм, кутаясь в плащ, вот вам и ответ. Сегодня все свершится. Этому верзиле, который тащит упирающегося пони под уздцы, недолго осталось ругаться на весь свет, на уставших животных, на распроклятую работу.
   Путники наконец достигли почти ровной площадки, где родник разлился в небольшое озерцо. Претус, главный из караванщиков, объявил привал, и все с радостью начали разбивать лагерь. Эразм придержал лошадёнку на порядочном расстоянии от ставящихся шатров.
   Маг снова издал крысиный стрекот и не слишком удивился, когда ответ донёсся прямо из-за спины. Нынешние его прислужники не слишком жаловали дождь, и последние полчаса пути явно не способствовали их благодушному настрою.
   Всадник спешился и отпустил повод. Кобыла тут же попятилась в нишу у подножия скал. Ей не хотелось знакомиться с теми, кто сейчас выходил из укрытия.
   Этих разномастных тварей объединяло лишь одно — все они были чрезвычайно уродливы. Жёлто-зелёная кожа, щедро усыпанная бородавками, также не придавала им обаяния. В сгущавшемся сумраке глаза все ярче мерцали золотыми и красными искрами, а из слюнявых пастей торчали буроватые клыки. Все они были лысые, и сейчас шишковатые макушки блестели, мокрые от дождя.
   Ноги их сгибались под самыми невероятными углами, однако передвигались твари на редкость быстро. Если бы они стояли прямо (обычно они ходили, сильно ссутулившись), то оказались бы одного роста с Эразмом. Всю их одежду составляли неумело сшитые обрывки шкур да ветхая ткань, готовая вот-вот рассыпаться. Вонь вокруг стояла неописуемая.
   Их предводитель, Карш, выскочил вперёд. Слова он выплёвывал с изрядным количеством слюны.
   — Еда! — Длинной когтистой лапой чудовище взмахнуло прямо перед лицом своего самозваного хозяина, на лице которого отразилось лишь презрение. — Жрать, — добавил Карш на всякий случай.
   — Разумеется, — согласился Эразм. — Но они вооружены…
   Карш ещё шире разинул пасть и снова угрожающе поднял когтистую пятерню:
   — Мы тоже!
   — Не железом, — спокойно напомнил колдун. Карш со щелчком захлопнул пасть.
   — Мы, гоббы, убиваем из тени. Нет времени, — тут он кивнул на лагерь, — этим брать мечи.
   — Моё дело — предупредить, — пожал плечами Эразм. — А теперь слушайте. Вы повязаны со мной кровью и должны повиноваться. Я спущусь в лагерь. Ждите, пока они разожгут костёр и приготовят еду. Она не пойдёт на пользу их желудкам. — Эразм не знал, хорошо ли потусторонние твари понимают его слова, поэтому в мыслях как можно чётче нарисовал картину: караванщики хватаются за горло и валятся на землю. — Вы должны снять часовых. И не наделайте шума.
   Склизкие твари долго не сводили с него глаз. Маг ждал, зная, что они не посмеют ослушаться. Гоббы — ничтожнейшие из демонов, и не им противиться его воле. Он призвал их себе в услужение — и сковал нерушимым заклятием.
   Очевидно, Карш осознал, в каком они положении.
   — Хорошо, — прорычал он.
   По его команде две твари отступили назад и снова растворились в тени; скоро караван, не заметив того, лишится часовых.
   Маг вскочил в седло и медленно двинулся к шатрам. Теперь жезл был у него наготове. В лагере царила суматоха — и хорошо, так до него никому не было дела. Он привязал кобылу подальше от прочих лошадей и остановился неподалёку от костра.
   Гажеб, повар, уже повесил котёл и принялся готовить ужин, то есть более-менее метко швырять в котёл с водой пригоршни сушёной змеятины — после суровой зимы другого мяса не осталось. Это убогое дорожное варево не каждый и за еду-то посчитает.
   Эразм дождался, когда Гажеб отвернётся к полупустому мешку с заплесневелым ячменём для похлёбки, огляделся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, махнул жезлом. В котёл красной змейкой скользнула тонкая нить. Маг повёл жезлом в воздухе, будто размешивая зелье.
   — А, вот вы где! — услышал Эразм и тут же спрятал жезл.
   К нему подошёл Претус.
   — Жидковата у нас похлёбка, — рассмеялся предводитель каравана. — Жалко, не можем мы, как лошади, есть траву — вон её тут сколько! Ну да ладно, через три дня подойдём к Остермиру — там порт, круглый год из-за моря разносолы привозят, — вот и отъедимся после этой баланды.
   — Дорога идёт прямо на Остермир? — спросил Эразм, как будто никогда карты не видел.
   — Будет тут развилка на Стирмир, да небось им там торговать нечем, после такой-то зимы. Остермир — другое дело.
   — Подходи, подходи! — Повар замахал черпаком, вокруг него суетился мальчишка со стопкой мисок. Почти все уже разбили свои шатры, так что очередь за похлёбкой выстроилась быстро. Эразм получил полную миску и сделал вид, будто ждёт, чтобы варево остыло.
   Пару минут спустя маг любовался результатами своего колдовского мастерства, и они не разочаровали. У одного из конюхов (он был первый в очереди) только что проглоченная похлёбка хлынула изо рта, прямо на ноги стоявшего рядом караванщика. Вскоре, крича от боли и ярости, похватались за живот и остальные.
   Эразм вылил свою похлёбку на землю. Как по сигналу, выскочили из тьмы жуткие твари, люди и животные закричали от страха и боли. Ничего подобного мир не видел уже тысячу лет. Гоббы изголодались, и началось пиршество.
   Затихали последние крики. Тех, кто пытался бежать, нагнали, и они разделили участь своих товарищей. Запах крови поглотил все, даже зловоние боли и страха. Что до звуков…