Тони Парсонс
Муж и жена

I
Мужчина ее мечтаний

Самая красивая девушка на свете

   Мой сын идет ко мне на свадьбу.
   Он — мой шафер. Именно так я ему и говорю: «Пэт, ты будешь у меня шафером». Он, по-моему, весьма доволен таким известием. Он никогда еще не был шафером. Впрочем, ему не нужно произносить остроумную речь, куда будут включены подробности моей буйной юности. Он не станет пытаться уединиться с подружкой невесты, и в его обязанности не будет входить даже охрана наших обручальных колец. Все дело в том, что ему всего шесть лет.
   Поэтому как шафер на мою свадьбу Пэт назначен, скорее, формально. Правда, когда я говорил ему, кем он будет, я честно имел в виду, что он очень хорошо подходит для этой почетной роли и великолепно справится с ней.
   В нем — все самое хорошее, что только есть во мне самом. Он — мой сын, без которого этот особенный день оказался бы неполным.
   Через несколько дней после того, как свадебный торт будет съеден, начнется будничная семейная жизнь. Все вокруг постепенно станет входить в свою привычную колею, и какой-нибудь учитель спросит Пэта, что он делал в выходные.
   — Я ходил на свадьбу своего папы, — ответит он.
   И даже если он не сумеет к этому ничего добавить, я смогу легко догадаться, какую реакцию вызовет его наивный искренний ответ, содержание которого будут, хихикая, бесконечно пересказывать и интерпретировать в учительской. Представляю себе, как они будут посмеиваться или даже иногда понимающе вздыхать. «Знамение времени, — скажут учителя моего сына. —Дети проводят выходные, наблюдая, как сочетается браком кто-то из их родителей. Ну, что за мир? И где все мы очень скоро окажемся, скажите на милость?!»
   Я абсолютно уверен в том, что мой отец думал бы точно так же, хотя он наверняка не нашел бы здесь ничего, хоть отдаленно вызывающего смех и пересуды.
   Я знаю одно: даже в последние годы своей жизни мой отец уж точно не хотел бы, чтобы его внук провел субботний день, наблюдая, как женится его отец, когда он наконец начал смиряться с тем, что современные мужчины и женщины творят со своей жизнью и с жизнями своих детей.
   Ему скорее больше подошло бы, например, просто погонять мяч в нашем парке. Вот чем должны заниматься дети в свои выходные дни.
   Но, по-моему, все эти люди ошибаются: и учителя моего сына, и мой отец, и каждый, кто считает, будто первая женитьба должна быть какой-то особенной, а последняя — нет.
   …И не возвышу никого другого над тобой…
   Что может быть плохого в том, чтобы попробовать поставить одного человека выше другого? Как может быть неправильной еще одна попытка, если при этом ты искренне стремишься все исправить?.. Нет, если, конечно, вы считаете себя Элизабет Тейлор, то тут дело другое. Тогда вам действительно все позволено…
   Проходят годы. И вот теперь, смотря на свое отражение в зеркале, я все больше узнаю в нем своего отца и все чаще разделяю его взгляды на этот поганый, окружающий нас современный мир.
   Но вот в данном случае, отец, ты, кажется, ошибся. Мы все достойны получить еще один шанс в поиска хлюбви, к которой мы так стремимся. Мы снова предпринимаем попытку, чтобы все закончилось счастливо, пытаясь превратить свою жизнь в нечто прекрасное, о чем, кстати, поется в одной из твоих любимых песен.
   Ты понимаешь, что я имею в виду. В одной из очень старых песен.
   Это совсем не пышная свадьба. Даже, можно сказать, наоборот— скромная. Только несколько близких друзей да те родственники, которые остались от наших семей — наши мамы, наши дети, ее сестры, братья моего отца, братья моей матери, — плюс нас двое.
   Я и самая красивая девушка на свете. И я все никак не могу на нее наглядеться. Не могу оторвать глаз от этого сказочно красивого лица.
   У меня даже дух захватывает, как замечательно она сегодня выглядит, улыбаясь с заднего сиденья нашей черной машины, которая везет в заветную комнатку на Роузбери-авеню, где нам предстоит пожениться.
   У меня создается странное ощущение, будто я вижу Сид в первый раз. Интересно, может быть, каждый мужчина испытывает подобное чувство? Даже те женихи, которые выбрали себе невзрачных невест? И каждый ли мужчина считает свою невесту самой красивой девушкой на свете? Вполне возможно.
   Я от всего сердца желаю ей только самого хорошего. Я хочу, чтобы сегодняшний день был идеальным, но меня мучает мысль, что он все равно не сможет стать таким.
   Рядом с ней не будет стоять ее отец. Так же, как и мой отец уже не сможет принять ее в новую семью.
   Наши отцы были настоящими тружениками старой закалки, сильными, нежными и без лишних сантиментов. И вот как раз эти суровые мужчины, принадлежащие к поколению очень стойких и выносливых людей, имели, как это ни удивительно, очень ранимые сердце и легкие.
   Наши отцы ушли из жизни гораздо раньше, чем им было положено, но я твердо убежден в том, что сегодня, именно сегодня, нам их будет очень не хватать.
   Но есть и еще некоторые тучки на небосклоне этого необыкновенного дня, которые могут его омрачить.
   Для нас не прозвонят колокола, не запоет церковный хор. Заботливый священник не соединит нас и не объявит, когда же нам можно будет поцеловаться. И все это потому, что нам не разрешено венчаться ни в одной церкви. Уж слишком много нами пройдено дорог, слишком большая часть жизни осталась позади.
   Я думал, что буду сожалеть о том, что наш брак так и останется не освященным, что это будет большим недостатком во всей торжественной церемонии.
   Но вот она берет меня за руку, и все это почему-то теряет для меня значение. В этот момент я вдруг начинаю ощущать святость момента в этой маленькой мирской комнатке. Вокруг нас толпятся женщины в модных шляпках, мужчины в строгих костюмах и дети, разодетые, как сказала бы моя мама, в самые лучшие наряды, которые их родители приберегают для выходных дней.
   Все они за нас счастливы, все улыбаются, и белые лилии наполняют воздух нежным ароматом. И нет на свете более святого места, чем это. И если уж кто и был благословлен, так это именно мы.
   Маленькая свадьба. Такая, какую хотели мы оба. Чтобы официально узаконить то, что мы знали с самого начала, — что мы вместе строим совместную жизнь.
   И чтобы сообщить всему свету — все самое лучшее у нас еще впереди. Что может быть более обнадеживающим, чем это? Что может быть более правильным? Более святым?
   Честно говоря, для меня стало большим облегчением избежать традиционной свадьбы. Я даже рад, что не будет столь любимой всеми церковной церемонии и никому не нужного душа из конфетти, под которым проходишь к заросшему мхом старому Церковному кладбищу. Не будет и дискотеки, рассчитанной на все поколения сразу, где изрядно опьяневшие дядюшки станут лихо отплясывать, размахивая руками под какую-нибудь пошловатую песенку вроде «Разбуди меня, детка, когда будешь уходить».
   Всего этого мы не увидим. У нас будет простая церемония соединения вместе двух непростых жизней — жизней, которые начались не только что, а которые уже имеют свою историю. И, как вы сами понимаете, выражением самых счастливых периодов этих двух жизненных историй стали дети. Вот они стоят рядом со своими бабушками в первом ряду гостей этой пестрой толпы, которую можно при желании принять и за примерных прихожан.
   Очень серьезная маленькая девочка в длинном желтом платье торжественно прижимает к груди букет белых цветов. Она — дитя своей матери, с такими же широко посаженными глазами, темными волосами и очаровательным личиком.
   И мальчик немного помладше, в галстуке-бабочке, нарядной белоснежной рубашке с оборками и без пиджака. Куда же он подевал его? Когда я последний раз смотрел на него, пиджак был на месте. Но дело даже не в этом. Просто мальчику не хватает серьезности, той уместной формальности, которая сейчас переполняет девочку. В отличие от нее мальчик застенчиво улыбается, переминаясь с ноги на ногу в новеньких туфлях, и со стороны может показаться, что он в первый раз сменил кроссовки на приличную обувь.
   Пегги и Пэт. Ее дочь и мой сын. Мой красивый мальчик.
   Пэт держит за руку мою мать, а когда регистратор спрашивает о кольцах, я замечаю, что лицо моего сынишки начинает изменяться.
   Мягкая детская округлость словно растворяется, уступая место более резким и угловатым чертам. Время идет вперед, проскальзывая мимо меня, когда я не обращаю на него внимания, и мой сын начинает выглядеть скорее по-мужски красивым, чем просто миловидным. Он растет, и это происходит каждый день.
   Сид улыбается мне так, как будто мы — последние оставшиеся в живых на Земле любовники. И я теперь думаю, что никаких «но» не осталось. У меня нет ни малейших сомнений в этой женщине. Она — та самая, единственная. В печали и в радости, с сегодняшнего дня и навсегда. Она — единственная.
   И у меня сразу же поднимается настроение, потому что сегодня я чувствую себя как бы обновленным. Как будто опять наступают самые счастливые времена. И хотя позади нас осталось много всего, в том числе печального и тягостного, впереди нас ожидаетеще столько интересного. Еще многое произойдет в нашей жизни, еще ко многому мы будем стремиться и достигать желаемого. Нас ждет впереди все только новое и неизведанное.
   Я уверен в этой женщине. Я хочу провести с ней всю оставшуюся жизнь. В болезни и здравии. В бедности и богатстве. Отвергая всех остальных. Мне это подходит. Я хочу, чтобы ее лицо я видел последним, засыпая по ночам, и первым, что я увижу, просыпаясь утром. Я хочу наблюдать за тем, как с годами это лицо станет изменяться. Я хочу изучить все мельчайшие родинки у нее на теле, запомнить каждую веснушку на ее лице. Обладать и оберегать, пока смерть не разлучит нас. Я целиком и полностью «за». Все отлично. Все просто великолепно. Где я должен расписаться?
   Осталось лишь одно малюсенькое, крошечное сомнение…
   И я умышленно выбрасываю его из головы, попросту отказываясь признавать его существование. Но оно не уходит. Небольшое и такое далекое опасение, притаившееся в тайном уголке моего сердца, но я не могу отрицать, что оно там есть. Его даже не назовешь тучкой на ясном небе идеального дня. Так, скорее отдаленный раскат грома.
   Видите ли, я сам знаю, что нахожусь в этой комнате по двум причинам. Разумеется, потому что я люблю ее. Я люблю свою невесту. Люблю свою Сид. Но еще и потому, что — как бы лучше выразиться? — я хочу заново построить свою семью.
   Дело даже не только в том, что на этот — второй раз — я хочу стать правильным мужем…
   Еще я хочу стать правильным отцом.
   Для ее дочери. Для всех детей, которые у нас могут быть. И еще для моего мальчика. Я хочу, чтобы у него, как и у меня, была семья.
   Еще одна попытка создания семьи..Я здесь из-за этой необыкновенной женщины. Но еще я здесь из-за своего сына.
   Это ничего, нормально? Это простительно — находиться здесь сразу по двум причинам? Из-за двух людей? Это ничего, что история нашей любви является лишь частью всей истории?
   Кто-то обращается к нам, и я пытаюсь отогнать от себя этот отзвук отдаленного раската грома. Регистратор спрашивает невесту, обещает ли она любить и беречь своего мужа.
   — Да, — отвечает моя жена.
   Я делаю очень глубокий вдох.
   И вслед за ней тоже отвечаю: «Да».

1

   У моего сына новый отец.
   Он вообше-то не стал называть этого парня папой. Конечно, нет, мой сын так со мной не поступит. Но я все равно не должен обманывать себя. Этот парень — Ричард, чертов Ричард — заменил меня во всех важных делах.
   Ричард находится с моим сыном, когда тот завтракает. (Шоколадные кукурузные хлопья, да? Вот видишь, Пэт, я все еще помню твое любимое лакомство.) Ричард находится там, когда мой мальчик тихонько возится со своими игрушками — героями из «Звездных войн» (он старается не шуметь, потому что Ричарду больше нравится Гарри Поттср, и он совсем не разбирается в Звездах Смерти, световых мечах и рыцарях-джедаях).
   Ричард находится там и ночью, в постели матери моего сына.
   Это тоже приходится учитывать.
   ***
   — Ну, и как ты поживаешь?
   Я задаю сыну один и тот же вопрос каждое воскресенье, когда мы устраиваемся за столиком с коробками «Хэппи Мил» в местной закусочной «Бургер Кинг». Со стороны мы смотримся точно так же, как и множество других «воскресных» пап с маленькими мальчиками и девочками. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.
   — Хорошо, — отвечает он.
   Только и всего. Хорошо? Просто хорошо? Смешно и немного грустно, потому что, когда он был маленьким, он ни секунды не молчал, так и засыпал меня вопросами.
   «Откуда тебе известно, когда надо просыпаться утром? Куда я отправляюсь, когда засыпаю? Как я расту? Почему небо не падает на Землю? Ты ведь никогда не умрешь, правда? Конечно же, мы с тобой никогда не умрем, да? А Звезда Смерти больше Луны?»
   Так вот, раньше его было совершенно невозможно остановить.
   — В школе все в порядке? Ты со всеми в классе дружишь? У тебя все хорошо, дорогой?
   Я никогда не спрашиваю его о Ричарде.
   — Все нормально, — повторяет он, вытягивая лицо, одним этим словом как бы накидывая невидимую вуаль на свою жизнь. Он хватает гамбургер обеими руками, как маленький бельчонок. Он просто обожает эту дешевую еду. А я наблюдаю, как он ест, и неожиданно для себя замечаю, что на нем одежда, которую я еще не видел. Скорее всего ее приобрели, когда в выходной всей семьей отправились за покупками. И почему я раньше не заметил его новой одежды? У меня столько к нему вопросов, но я не могу заставить себя задать их. — Тебе нравится ваша учительница? Он кивает и при этом набивает себе рот угощением так, что я сразу понимаю, говорить он теперь уже не в состоянии. Все это повторяется каждые выходные в течение двух лет, с тех самых пор, когда он стал жить со своей мамой.
   Я расспрашиваю его о школе, о друзьях, о доме. Он отвечает мне с такой же четкостью, с какой военнопленный сообщил бы свои имя и фамилию, звание и личный номер. Но не более того.
   В то время он был все тем же милым мальчуганом, каким я его помнил, со светлыми спутанными волосами, который ездил на велосипеде, называвшемся «Колокольчик». Мальчик, который в свои два года был таким очаровашкой, что прохожие заглядывались на него, а когда ему исполнилось три, он уверял нас в том, что на самом деле его зовут Люк Скайуокер. А в четыре года он уже пытался проявить мужество, когда его мать ушла от меня и весь наш мир начал рушиться.
   Но он все еще оставался моим Пэтом. Хотя он больше не открывал мне своего сердца, как всегда делал это раньше, не рассказывал о том, что пугает его, а что радует, что ему снится по ночам, а что до сих пор остается непонятным, например, почему небо не падает на Землю.
   Когда дети идут в школу, многое меняется. Вернее, меняется буквально все. Вот тогда-то мы их и теряем, и назад они уже не возвращаются. Ноу нас это были не только перемены, связанные со школой.
   Между нами образовалась некая дистанция, через которую, несмотря на все мои попытки, я никак не мог «перебросить мостик». Между нами выросли стены, причем это были стены его нового дома. Теперь, кстати, уже и не такого нового. Пройдет еще несколько лет и получится, что он проведет большую часть своей жизни вдали от меня.
   ***
   — Как тебе твой «Хэппи Мил», Пэт? Вкусно? На что хотя бы это похоже?
   Он закатывает глаза к потолку:
   — Ты что, сам никогда не ел «Хэппи Мил»?
   — Вот он, передо мной лежит.
   — Ну, тогда вот на это он и похож.
   Моему сыну семь лет. Иногда я его раздражаю, и я сам прекрасно понимаю это.
   Но все равно мы замечательно проводим время вместе. Когда я перестаю приставать к нему со своими глупыми и неуместными расспросами, мы начинаем веселиться. Точно так же, как это бывало и раньше. С Пэтом приятно общаться. У него легкий, «солнечный» характер, и он всегда готов смеяться. Но теперь, когда наше совместное время ограничено, все уже стало по-другому. В нашей сегодняшней встрече чувствуется оттенок отчаяния, потому что я не могу видеть его грустным или чем-то расстроенным. Малейшая неприятность, — даже временная, мучает меня с такой силой, о которой я и не подозревал, когда мы с ним жили в одном доме.
   Эти воскресные дни — мои самые любимые дни недели. Даже сейчас, когда на работе у меня все идет хорошо, ни один день не может сравниться для меня с этими воскресеньями, с этими прекрасными деньками, которые я провожу со своим мальчиком.
   Мы не делаем ничего особенного, все, как бывало раньше: просто веселимся и бесимся, играем в футбол, угощаем себя чем-нибудь вкусненьким. Мы можем погулять в парке или отправиться в кино, зайти в зал игровых автоматов или в свое удовольствие побродить по торговому центру. Одним словом, счастливо проводим отведенные нам часы.
   Но все же мы понимаем, что эти дни существенно отличаются от того времени, когда мы жили под одной крышей. Теперь, проведя вместе обычный и в то же время необыкновенно чудесный день, нам приходится прощаться.
   Часы никогда не замедляют свой бег.
   В нашей жизни был период, когда мы с ним оставались вдвоем, пока его мама была в Японии, пытаясь восстановить все то, от чего она в свое время отказалась ради меня. Именно тогда я и понял, что мы с Пэтом уникальны и неповторимы.
   Я стоял у ворот его начальной школы, немного в стороне от группы матерей, ожидающих своих детей, и чувствовал, что нет в этом мире людей, похожих на нас. Но с тех пор это ощущение стерлось. Оказывается, мир наполнен людьми, похожими на нас. Даже в «Макдоналдсе» было множество таких же, как я и Пэт.
   По воскресеньям закусочная забита папами «на-один-день», которые ведут никому не нужные, пустые разговоры со своими настороженными детьми самых разных возрастов. Здесь вы видели и очаровательных малышей, и угрюмых подростков с пирсингом. При этом отцы совершенно искренне старались общаться, переводя взгляд со своего ребенка на часы, дабы наверстать упущенное время. Впрочем, это им никогда не удавалось.
   Мы избегали смотреть друг другу в глаза, то есть я и другие папы «на-один-день». Правда, между нами существовало некое негласное робкое братство. Особенно когда возникали неприятные сцены — слышались всхлипывания, повышались голоса, неожиданно с фырканьем отодвигался в сторону сладкий пирожок или кто-то вдруг начинал очень громко требовать соединить его с мамой по мобильному телефону — мы, «воскресные папы», понимающе посматривали друг на друга с чувством солидарности.
   Когда между мной и Пэтом в очередной раз повисло молчание, я обратил внимание на то, что за соседним столиком как раз такого папашу и мучает его дочурка, девочка лет десяти, с огромными, как блюдца, глазами и с яркой лентой в волосах.
   — Я вегетарианка, —сообщает она по-французски, отодвигая от себя нетронутый «Биг Мак».
   У ее отца тут же отвисает челюсть:
   — Когда это ты превратилась в вегетарианку, Луиза? Еще на прошлой неделе ты ею не была. Помнишь, ты съела огромный хот-дог, перед тем как мы пошли в кино смотреть «Короля Льва»?
   — Я не ем телятину, — продолжает эта крошка по-французски. — Я не ем говядину.
   — Я тебе не верю, — отвечает обескураженный отец. — Почему же ты не сказала мне, что стала вегетарианкой? И твоя мама мне ничего об этом не говорила.
   «Вот ведь не повезло бедняге», — подумал я, и перед моими глазами Словно промелькнула вся история его любви.
   Возможно, это был служебный роман. Женщина, излучающая само очарование и окутанная ароматом духов от Шанель, работала в парижском филиале его компании. Она скорее всего говорила с неповторимым акцентом, который заставлял таять сердце любого взрослого мужчины. Затем их подхватил вихрь ухаживания с любованием красотами двух великих столиц, с гуляньем под луной и дорогими букетами цветов. Затем последовала внезапная и, возможно, незапланированная беременность, а потом, когда секс наскучил, она купила билет и отправилась к себе на родину.
   — У меня аллергия на «ХэппиМил», — выдает в эту минуту девочка по-французски.
   Пэт перестал жевать. У него от любопытства даже приоткрылся рот. Совершенно очевидно, что девочка за соседним столом произвела на него сильное впечатление. Впрочем, на него производило впечатление все то, что говорили или делали дети старше его самого. Но на этот раз он услышал что-то совсем необычное. Видимо, для него было в новинку, что девочка старше его говорила на иностранном языке. И, самое главное, все это происходило не в кино и не по телевизору.
   — Это по-японски? — прошептал он мне, наивно полагая, что все иностранные языки сводятся к японскому. Кстати, его мать прекрасно говорит на нем.
   — Это французский, — также тихо прошептал я в ответ.
   Он улыбнулся девочке с лентой, но та смотрела словно сквозь него.
   — А почему она говорит по-французски? — спросил Пэт, неожиданно оживившись. Мне тут же вспомнились былые дни, когда он задавал мне один из своих нелегких вопросов. Я поспешил зацепиться за предложенную мне тему, одновременно испытывая внутреннее чувство благодарности.
   — Эта девочка — француженка, — начал я, стараясь говорить тихо. Потом, взглянув на беднягу-отца, быстро добавил: — Наполовину француженка.
   У Пэта от изумления округлились глаза.
   — Она приехала издалека, ведь Французия от нас очень далеко?
   — Ты хотел сказать «Франция», — поправил его я. — Нет, она находится не так уж далеко, как тебе кажется, дорогой.
   — Да нет же. Французия очень далеко. Может быть, даже еще дальше, чем я думаю.
   — Нет, это не так. Франция, вернее, Париж, всего в трех часах езды от Лондона на поезде.
   — На каком поезде?
   — На специальном. На очень скором поезде, который курсирует между Лондоном и Парижем. Он называется «Евростар» и едет всего три часа по туннелю, проложенному по дну моря.
   — По дну моря? — с сомнением в голосе спросил мой сын.
   — Да, верно.
   — Нет, не может быть. Берни Купер ездил летом во Французию.
   Берни Купер, которого мой сын всегда называл по имени и фамилии, был лучшим другом Пэта. Первым лучшим другом в его жизни. Лучшим другом, которого он запомнит навсегда. Пэт всегда цитировал Берни с такой же страстью, с какой хунвейбины цитировали великого Председателя Мао в разгар Культурной революции.
   — Берни Купер ездил к морю во Французию. Ну, ладно, во Францию. Они летели на аэробусе, значит, во Францию нельзя поехать на поезде. Так сказал Берни Купер.
   — Должно быть, Берни ездил с семьей на юг Франции. Париж же находится гораздо ближе. Даю тебе слово, дорогой, что от Лондона до Парижа можно доехать за три часа. Как-нибудь мы с тобой отправимся туда. Париж — очень красивый город.
   — А когда мы туда поедем?
   — Когда ты станешь большим мальчиком. Он серьезно посмотрел на меня:
   — А я уже большой мальчик.
   И я подумал: «Это верно. Ты уже теперь большой мальчик. Тот малыш, которого я держал на руках, исчез и никогда больше не вернется».
   Я взглянул на часы. Было рано. В «Макдоналдсе» еше продавали завтраки.
   — Пойдем, — предложил я. — Давай я помогу тебе надеть пальто. Только не забудь свой футбольный мяч и перчатки.
   Он посмотрел в окно на залитую дождем улицу Лондона. Сейчас мы находились в северной части города.
   — Мы пойдем в парк?
   — Мы поедем в Париж.
   ***
   У нас это получится, Я все хорошенько просчитал. Надеюсь, вы не думаете, что я вот так, необдуманно решил сорваться с ним в Париж? Конечно, у нас все выйдет, может, не с такими уж удобствами, но тоже вполне сносно. Три часа до Парижа на поезде «Евростар», днем осматриваем достопримечательности города, а потом — р-раз! — и домой, прямо к тому времени, когда пора отправляться спать. Я, разумеется, имею в виду, когда нужно будет ложиться спать Пэту, а не мне.
   Никто и не узнает о том, что мы побывали в Париже. То есть его мать не узнает, до тех пор пока мы не вернемся назад, в Лондон. Единственное, что нам требовалось, так это прихватить с собой паспорта.
   Удача нам улыбалась. У меня дома не оказалось ни Сид, ни Пегги. А дома у Пэта единственным живым существом была немка Ули, его вечно витающая в облаках няня. Так что мне не пришлось объяснять моей теперешней жене, почему, для того чтобы погонять мяч в парке Примроуз-Хилл, мне понадобилось взять свой паспорт. И не пришлось сочинятьдля бывшей жены фантастический повод, чтобы мне отдали паспорт Пэта, хотя мы с ним всего-навсего собирались отправиться в ближайший зал игровых автоматов.
   Мы быстро добежали до вокзала Ватерлоо, и вскоре Пэт уже сидел в вагоне поезда «Евростар», прижавшись лицом к окну, которое очень скоро запотело от его горячего дыхания.
   Он озорно посмотрел на меня:
   — Правда, что у нас сейчас начинается приключение? Это ведь настоящее приключение, да?
   — Большое приключение.
   — Вот это да! — улыбнулся мой сын.
   Всего три коротеньких слова, а я уже никогда не забуду их. И как только он их произнес, я понял, что стоило все затевать хотя бы ради этих трех простых слов. Что бы потом ни случилось.
   В Париж на один день! Приключение только для нас двоих! Вот это да!
   ***
   Мой сын живет в одной из семей нового типа. Как их теперь принято называть?
   Смешанная семья.
   Как будто людей можно бесконечно отбирать и перемешивать между собой. Этакая перемолотая, как кофейные зерна, и гладенькая, как чулки без швов, семейка. Но с мужчинами, женщинами и детьми это сделать не так-то просто.
   Они живут всего лишь в миле от нас, но в их совместной жизни есть нечто такое, что навсегда останется для меня тайной.
   Я могу лишь догадываться об отношениях между Джиной и нашим сыном. Я представляю себе, как она до сих пор моет ему голову, читает на ночь детские книжки, ставит перед ним тарелку с макаронами, крепко обнимает и так крепко сжимает его в своих объятиях, что становится невозможно понять, где она, а где он.