Пермяк Евгений
Детство Маврика

   Евгений Андреевич ПЕРМЯК
   Детство Маврика
   Повесть
   Повесть о детстве мальчика в приуральском заводском поселке до революции. Маврик жадно вбирал в себя впечатления окружающего мира, сочувствовал и помогал детям рабочих, боролся как мог за справедливость. Когда пришла революция, он, уже юноша, без колебании встал в ряды восставшего народа и принял горячее участие в строительстве новой жизни. (По роману "Горбатый медведь").
   ________________________________________________________________
   ОГЛАВЛЕНИЕ:
   О том, как написалась эта книга
   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   Первая глава. ( I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII )
   Вторая глава. ( I II III IV V VI VII VIII IX )
   Третья глава. ( I II III IV V VI VII VIII IX )
   ЧАСТЬ ВТОРАЯ
   Первая глава. ( I II III IV V VI VII VIII IX X )
   Вторая глава. ( I II III IV V VI )
   Третья глава. ( I II III IV V VI VII VIII IX X XI )
   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
   Первая глава. ( I II III IV V VI VII )
   Вторая глава. ( I II III IV V )
   Третья глава. ( I II III IV V VI VII VIII IX X )
   ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
   Первая глава. ( I II III IV V VI VII VIII )
   Вторая глава. ( I II III IV V VI VII )
   ________________________________________________________________
   О ТОМ, КАК НАПИСАЛАСЬ ЭТА КНИГА
   Эту книгу - "Детство Маврика" - я задумал, как мне кажется теперь, еще в студенческие годы, но до последних лет не решался написать ее. Меня останавливало главным образом то, что и без того много книг о детстве.
   Но позднее, спустя годы, мои опасения рассеялись, потому что в жизни уральской детворы столько самобытного и своеобразного, что и при желании нельзя повторить ничье детство. Об этом говорил мне в своих письмах и знаменитый уральский сказочник Павел Петрович Бажов, говорили то же самое и мои родные. И я понял, что не написать об этом - значит спрятать от других самое дорогое, чем я располагаю.
   Всякая книга, как и сама жизнь, таит много неожиданностей. Вечером вы намечаете одно, а утро изменяет все. Изменяет иногда до неузнаваемости. Так же случилось и с моей повестью. Я твердо знал, что буду рассказывать только о Маврике и его товарищах, но на страницах рукописи появились взрослые. Появились как-то сами собой. Я их не звал, не ждал, а они вторглись в повесть и не захотели уходить, как бы доказывая этим, что детства не бывает без взрослых, как не бывает маленьких деревцев без леса.
   Мне пришлось уступить почтенным и солидным персонажам.
   После того как новые герои освоились в моей еще далеко не дописанной книге, они потащили в нее своих соседей, родню, приятелей и даже тех, с кем они были в плохих отношениях. Так в повести появились малоприятные и совсем неприятные действующие лица. И началось невероятное. Повесть для детей уже в первом черновике стала превращаться в роман для взрослых, который теперь невозможно было назвать "Детство Маврика". Пришло новое заглавие - "Горбатый медведь", а почему именно оно, вам не трудно будет догадаться, прочитав эту книгу.
   Так и начал свою жизнь мой роман "Горбатый медведь". А повесть "Детство Маврика" совсем было растворилась в романе для взрослых.
   Однако же добрые и благожелательные люди рассудили по-своему. Они сказали, что "Горбатый медведь" может жить своей жизнью, а "Детство Маврика" - своей, не мешая друг другу. И я принялся выбирать из романа все необходимые строки, чтобы из них составилось "Детство Маврика". И это было не так трудно, потому что вычеркивать всегда легче, нежели писать.
   Вот и вся история этой повести.
   Некоторые спрашивают, не является ли "Детство Маврика" автобиографической книгой. На это я всегда отвечал: нет. Так же я отвечу, если и у вас закрадется подобное предположение.
   Но все же на свете нет писателя, жизнь которого и жизнь окружающих не сказалась бы на его произведениях. Не избежал этого и я, наделив действующих лиц повести некоторыми чертами и характерами людей, которых я знал, любил или презирал.
   Зачем скрывать: мне хотелось бы, чтобы мое детство было похоже на Мавриково. Но увы... Нельзя изменить прожитого, исправить минувшее. Да, этого нельзя сделать, но можно отдать другому мальчику все самое лучшее, что было в тебе и твоих товарищах. И заставить этого другого, порожденного тобой, мальчика жить на белых листах повести таким, каким ты не был, но хотел бы быть.
   Мильвенский завод, где происходит действие этой повести, тоже не списан с какого-то определенного завода, а создан заново из многих ему подобных. Потому что мне хотелось соединить все характерное, типичное и через "сборную" или лучше сказать - собирательную Мильву показать обобщенный рабочий поселок Урала и населяющих его людей.
   Теперь, кажется, все, что мне нужно было сказать у порога повести.
   А в т о р
   1969 г.
   Ч А С Т Ь П Е Р В А Я
   ПЕРВАЯ ГЛАВА
   I
   Рано начинаются зимние сумерки в затемненной сырой квартире с двумя маленькими окошками, которые выходят на тесный двор высокого дома. Скучно сидеть в полумраке восьмилетнему Маврику и смотреть на стрелки будильника. Еще целых два круга нужно пройти большой стрелке, и только тогда вернется мама, если ее, конечно, не задержат в магазине швейных машин Зингера, где она служит кассиршей. С мамой придет свет керосиновой лампы и тепло круглой печи, остывшей за день.
   Маврик мог бы и сам растопить печь и зажечь лампу. Спички так и просятся: "Возьми нас... Не бойся. Чиркни!" "Нет, нет, - отвечает им Маврик. - Я дал маме честное слово не прикасаться к вам. И пожалуйста, не поддразнивайте меня. Разве вы не знаете, что обмануть маму - это самое страшное из всех самых страшных преступлений. За это мало тюрьмы..."
   Спички получают по заслугам. Маврик закрывает их блюдцем. Пусть сидят в темноте и не смеют попадаться на глаза. Один их вид наводит на всякие размышления. А Маврик был и останется порядочным человеком на всю жизнь.
   Но и порядочному человеку, выучившему все уроки, невесело коротать время с мышами. Опять хлопнула мышеловка. И опять пришлось вздрогнуть. Маврик не трус, он просто немножко нервный. В прошлом году он испугался громкого пароходного свистка и стал после этого заикаться.
   Нужно посмотреть, кто попался. И Маврик лезет под кровать. Попалась очень скромная, тихая мышка. Не бьется, не бегает, не старается улизнуть. Среди таких мышей и встречаются заколдованные феи, добрые волшебницы. А вдруг это не простая мышь? Стоит только ее пожалеть, и жалость снимет с нее злые чары. Пока этого еще не случилось, но может случиться. Выпущенная мышь превратится в красавицу и скажет:
   "Спасибо, Маврик. Проси что захочешь, и я все сделаю для тебя".
   И Маврик скажет ей:
   "Пожалуйста, сделайте так, чтобы я сейчас же очутился в Мильвенском заводе, в дедушкином доме, где светло горят лампы и топятся печи, где не нужно смотреть на часы и сидеть одному в темной комнате".
   "Только-то и всего, - скажет волшебница, - а я думала, ты попросишь лошадку пони, а то и две... Одну себе, а другую для Санчика. Вдвоем куда интереснее скакать по улицам Мильвенского завода..."
   Скажет так и тут же исчезнет, а Маврик окажется в дедушкином доме, и на дворе будут тоненько ржать две маленькие лошадки пони. Феи любят нежадных и поэтому дают им и то, что они не смеют у них попросить, но очень хотят.
   Фея даже может сделать так, что на дедушкином дворе, за старым сараем, появится пруд. По пруду фея может пустить и пароход. Ей что?.. Махнула волшебной палочкой и сказала: "Будь пароход!" И будет пароход. Небольшой. С тремя каютами. Для мамы с папой одна. Для тети Кати с бабушкой другая. И для Маврика с Санчиком. Хотя они могут обойтись и без каюты. Потому что им некогда будет в ней сидеть. Нужно вертеть рулевое колесо, подбрасывать в котел дрова, давать свистки, отдавать чалки, приставать к пристаням.
   Фея может сделать и так, что на пруду появятся две пристани. Тоже маленькие, но побольше кровати. И с крышей. И с флагами. Одна пристань будет называться Банная - на том берегу возле бани, а другая на этом, возле сарая, Сарайная. Или лучше - Сарайск. Город Саранск. Вот и езди туда и обратно... Какое это счастье!
   Размечтавшийся мальчик открывает мышеловку и осторожно выпускает из нее серую пленницу. Мышь не торопится убегать в свою норку. Она оглядывается на Маврика, раздумывает о чем-то... И вот-вот, кажется, начнет превращаться в фею, но не превращается...
   На свете очень редко встречаются добрые феи. Из них Маврик знает только одну, да и та не фея, а тетя Катя.
   Тетечка Катечка, а почему бы тебе не стать хоть на немножечко, хоть на одну минуточку феей? За эту минуточку ты бы успела взмахнуть волшебной палочкой и вернуть к себе своего Маврика.
   Милая тетечка Катечка, ты не знаешь, как трудно сидеть без лампы и ждать, когда мама вернется от Зингера и затопит печь. Милая тетечка и милая бабушка, мне плохо, мне холодно, а мамы все нет и нет...
   Крупные слезы заливают глаза Маврика. От слез ему становится еще холоднее, и больше нет никакой возможности терпеть, он должен написать письмо тете Кате и упросить взять его к себе, в Мильвенский завод, в теплый дедушкин дом...
   II
   В тот вечер Маврику не удалось написать письмо своей тетке. Помешали слезы, которые никак не хотели переставать литься из его глаз, да и мама вернулась раньше, чем всегда. Загорелась под потолком лампа, и затрещали в печи дрова. Мама принесла очень свежие сосиски, которые так любил Маврик. Она получила прибавку. Рубль. Рубль - это воз дров. Пусть небольшой, но все же воз.
   Мама не забыла купить и любимые царьградские яблоки. Она все, что могла, делала для Маврика. И Маврик знал, что мама любит его. И он любил ее, хотя все реже и реже сидел у нее на коленях. Наверно, вырос. А может быть, теперь маме нужно любить не одного Маврика, потому что появился папа. Второй папа. Первый умер. Его почти не помнит Маврик. Ему тогда было три с половиной года.
   Первый папа похоронен на старом кладбище против тюрьмы, где сидят "политические". На папином кресте написано: "Андрей Иванович Толлин". Маврик тоже Толлин. Тетя Катя ни под каким видом не советовала ему менять фамилию. И второй папа ничуть не обиделся на это. Наверно, он понимал, что нехорошо отказываться от фамилии настоящего отца. И кроме того, тетя Катя сказала, что быть мещанином города Перми Маврикием Андреевичем Толлиным лучше, чем сыном крестьянина деревни Омутихи Маврикием Герасимовичем Непреловым.
   Мещанин - это мещанин, да еще такого города. А крестьянин - это совсем другое. Хотя его новый папа совсем не похож на крестьянина и он не носит лаптей, но все равно... Мама стала теперь Непреловой. Для нее перестать быть Толлиной ничего не значит, потому что это тоже не ее фамилия, а папина. У мамы настоящая фамилия Зашеина, как у дедушки и у тети Кати.
   Но зачем на это обращать внимание. Мама со всякой фамилией остается мамой. Правда, не очень приятно объяснять в школе, почему он Толлин, а не Непрелов. Но что же делать. Он же сам согласился на нового папу и венчался вместе с ним и мамой в церкви на Слудке. И священник не запретил Маврику ходить вокруг аналоя, когда мама была папиной невестой, а папа - ее женихом. Значит, Маврик тоже повенчанный со своим новым отцом. Они втроем праздновали свадьбу, и Маврик пил шипучее вино, разбавленное лимонадом. Оно шипело и щекотало в носу. Папа в этот день подарил Маврику волшебный фонарь, которым можно показывать на стене туманные картины. Очень хороший фонарь, только мало картин. Шесть стекол. Осталось пять. Одно разбилось.
   Папа и теперь каждый раз, как только получит жалованье, покупает ему подарки. Хотя и не такие, как волшебный фонарь, но тоже интересные. Он и сегодня принес подарок. Электрический фонарик с кнопкой. Стоит нажать эту кнопку, и под увеличительным стеклом, на боку фонарика, зажигается лампочка. Маврик был очень рад.
   - Теперь я не буду сидеть в темноте.
   Но папа сказал, что батарейки хватает только на два часа, если фонарик держать все время зажженным.
   - Как мало! - удивился Маврик.
   - Что же делать, - сказал папа и пообещал в следующее жалованье купить еще две батарейки.
   Не попросить ли Маврику денег у тети Кати?
   Нет. Он этого не сделает. Тете Кате нужно написать не о батарейках, а совсем о другом. Да и много ли изменится в его жизни, если у него будет двадцать или тридцать батареек? От этого будет, конечно, светлее в комнате, но не там, не внутри, где душа, где сердце, где спрятано самое главное, о чем нельзя рассказать ни папе, ни маме и никому, кроме тети Кати и бабушки.
   В комнате стало очень тепло, и мама была так ласкова, а царьградские яблоки оказались еще вкуснее, чем они были всегда, но письмо в Мильвенский завод не выходило из головы Маврика. Оно и не могло выйти, потому что мама опять задала Маврику тот же вопрос. Она сказала:
   - А не веселее ли будет тебе, если мы купим на Черном рынке маленького братца или маленькую сестричку?..
   Мама всегда советовалась с Мавриком, и Маврик всегда отвечал то, что ей хотелось. Теперь ей хотелось мальчика или девочку. И Маврик не мог запретить ей хотеть этого. И если бы он сказал "нет", то мама все равно бы добилась от него "да". И он ответил:
   - Да.
   Мама была очень рада. Папа пообещал, не дожидаясь жалованья, завтра же купить еще три батарейки и постараться разыскать к волшебному фонарю новые стекла с новыми картинками.
   Маврик молчал и краснел. Мама и папа, наверно, думали, что он краснеет от удовольствия. А он краснел от стыда. Ему было очень стыдно говорить неправду и еще стыднее слушать ее. Покупка братика или сестрицы на Черном рынке, где будто бы купили и его, это неправда. Он родился в Мильве, в дедушкином доме, в большой комнате, в пять часов утра восемнадцатого октября, и его принимал доктор Овечкин. Это правда. А то, что старый цыган привозит на рынок полный короб плачущих ребятишек, которых продает, как цыплят или поросят, - это ложь. Но в нее приходится верить. Делать вид, что веришь. Нельзя же сказать матери, что она... Что она сочиняет. Этого сказать невозможно, но невозможно и прикидываться дурачком, хотя бы в угоду матери. Это значит - тоже лгать.
   Если бы у него были деньги, он завтра же послал бы длинную-предлинную телеграмму в Мильвенский завод. И может быть, он это сделает. Его первый папа когда-то служил на почте, и у него там остался товарищ. Телеграфист. Этот телеграфист всегда здоровается с Мавриком и рассказывает ему о папе. Может быть, он пошлет телеграмму без денег или в долг?
   Нет. Об этом узнает мама. Телеграфист может рассказать ей. Только письмо. Прошитое нитками и запечатанное сургучом...
   III
   Маврик уснул рано. Электрический фонарик лежал у него под подушкой. Мальчик улыбался во сне, и мать была очень рада, что ее сын так сладко спит. Теперь никто не мешал поговорить и помечтать вслух.
   - Ты знаешь, Люба, - сказал Мавриковой маме его отчим, - бумаги уже находятся на подписи. Наверно, на той неделе я буду чиновником, и тебя никто не посмеет упрекнуть за меня...
   Герасиму Петровичу очень хотелось получить первый чин - коллежского регистратора - и надеть чиновничью форму. Хотя он и не останется служить в пермском окружном суде, где сейчас числится переписчиком, но, став чиновником, он перестанет называться крестьянином, что так важно для счастья Любочки и его счастья.
   Ради этого он покинул Мильвенский завод, где мог занять очень хорошее место доверенного товарищества "Пиво и воды" и получать не двадцать три, а семьдесят рублей при готовой квартире с отоплением и освещением за счет фирмы. Но все равно бы все говорили, что писаная красотка Любочка выскочила замуж за мужика из Омутихи. И ей нечего было на это ответить. А теперь, извините, она чиновница, жена коллежского регистратора.
   - Я так счастлива, Герочка, я так счастлива, милый мой, - говорила и плакала Любовь Матвеевна на плече мужа, который станет ее гордостью на той неделе, и она заложит в городской ломбард плюшевую шубу на лисьем меху, и тогда хватит денег, чтобы заказать настоящую форму коллежского регистратора.
   Все равно скоро весна, и ей ничуть не трудно бегать в драповой жакетке от Сенной площади, где они живут, до Зингеровского магазина на Черном рынке. А потом ему прибавят жалованье... А летом не нужно будет покупать дрова и платить за обучение Маврика в школе Ломовой.
   - Все будет хорошо, - шептала, засыпая, Любовь Матвеевна. И Герасим Петрович верил этому.
   Розовый свет трехлинейного ночника озарял уснувших надеждами. Каждый лелеял свои желания, и они очень часто сбывались во сне. Этот бескорыстный обманщик не жалел красок, рисуя спящим людям и то, что наяву не могло выдумать самое пылкое воображение.
   Герасим Петрович видел себя фермером. Фермер - это новое слово, которое появилось несколько лет тому назад. Ферма Герасима Петровича снилась ему не столь большой. Тридцать коров. Дом в три комнаты. Хорошие лошади. Пролетка на резиновых шинах. Небольшое, но и не маленькое рубленое помещение молочного завода, где будет стоять ведерный сепаратор, бочка для взбивания сливок и пресс. Пресс прессует фунтовые кружки сливочного масла, а на кружках рельефное изображение породистой коровы и надпись: "ФЕРМА Бр. НЕПРЕЛОВЫХ". Его брат - Федор Непрелов, умный и хозяйственный, но малограмотный мужик - тоже войдет в компанию. И вообще вся деревня Омутиха будет кормиться, и хорошо кормиться, возле фермы. Кто сбивать масло, кто работать на молочном заводе, кто ходить за скотом. Но до этого нужно заработать и скопить деньги. Все начинается с них. И служба в суде началась с денег. Продается и покупается все, даже место судейского переписчика.
   Герасим Петрович не собирается сделать хуже для своих однодеревенцев-омутихинцев. Он хочет, чтобы они ходили в сапогах, а не в лаптях, пахали плугами, а не сохами, и благодарили своего благодетеля коллежского регистратора в отставке, фермера Непрелова.
   Лучшего сна нельзя и желать. Однако же, если бы этот фермерский сон вместе с Герасимом Петровичем могла видеть и Любовь Матвеевна, то им, наверно, пришлось бы скоро проснуться. Любовь Матвеевна ни при каких обстоятельствах не будет жить в деревне. Потому что "это ужасно и невыносимо и, одним словом, кошмар".
   Любовь Матвеевна видит себя женой доверенного фирмы "Пиво и воды". Квартира на втором этаже. Варшавские кровати с никелированными шишками. Ковры на полу и на стене. Большой столовый стол с двенадцатью венскими стульями. Четверги или пятницы, когда собираются гости. Преферанс и лото. Пельмени. Шуба на беличьем меху. Оренбургская шаль, которая легко продевается в обручальное кольцо, и смирная вороная лошадь. Как у Дудаковых в Мильве.
   И это она отчетливо видит во сне. Видит и знает, что этот сон станет явью. Любовь Матвеевна не позволит себя обманывать даже снам. Она видит только то, что будет или, по крайней мере, может быть.
   А мещанин города Перми Маврикий Андреевич Толлин по малолетству позволяет снам властвовать над собой и показывать им невозможное.
   Невозможное заключалось в том, что тетя Катя вела; ломая лед на Каме, крейсер "Варяг" и командовала: "Наверх вы, товарищи, все по местам..." И все подымались наверх. Палили из пушек. Льдины рушились, и крейсер подходил уже к Перми, чтобы, забрав Маврика, двинуться обратно в Мильву, но в последнюю минуту "Варяг" наскакивает на огромную льдину... "Шумит и гремит и грохочет кругом..." Маврик просыпается.
   Начинается утро. Обыкновенное зимнее утро, когда заглушают будильник, когда гасят ночник с розовым стеклянным абажурчиком, зажигают лампу, потому что на улице еще темно, разогревают вчерашний ужин или просто пьют чай с почерствевшим за ночь хлебом.
   Маврик, закрывшись с головой одеялом, оплакивает гибель тети Кати вместе с крейсером. Но сон постепенно оставляет мальчика, а с ним проходит и страх...
   IV
   Маврик мог бы и не просыпаться так рано. В школе Ломовой занятия начинаются в девять часов утра. А до школы - пять минут. Но Маврика нужно накормить, а потом погасить лампу. Ему этого делать тоже не разрешено. И Маврику приходится уходить из дому на полтора часа раньше, когда уходят его родители. Ничего не поделаешь - они тоже не виноваты.
   Маврик обычно заходит в Богородскую церковь. Там тепло, и его знает церковный сторож. Но что делать в церкви? Смотреть на иконы? Он уже насмотрелся на них. Замаливать грехи?.. Какие?
   Иногда Маврик заходит в булочную. Булочная открывается очень рано. Но в булочной можно постоять недолго. Там обязательно спросят: "Что тебе?" Не ответишь же: "Мне ничего, я просто так".
   Утром необыкновенно трудно проболтаться час. Раньше он заходил к сапожнику Ивану Макаровичу, который с удовольствием разговаривал с ним. Но мама запретила заходить к нему, потому что у сапожника он может набраться скверных слов, хотя у Ивана Макаровича были только хорошие слова. Он любил Маврика. Он называл его "барашей-кудряшей". Он рассказывал ему множество интересных историй. Почему же нельзя дружить с сапожником, у которого нет детей, а он любит их? Почему?
   Но мама все равно потребовала, чтобы Маврик дал ей честное слово не заходить больше к Ивану Макаровичу, и заходить стало некуда.
   Другое дело после школы. Можно пойти в городской музей. Правда, он там бывал раз сорок и знает все от чучел зверей до двухголового ребенка, заспиртованного в банке. Но все равно, когда некуда деваться, можно пойти и в музей. Там его знают...
   Иногда он проводит время у бабушки. У мамы первого папы. Но бабушка живет в богадельне и не одна. В ее комнате еще шесть других, чьих-то бабушек. Там нужно сидеть на одном месте и разговаривать шепотом. А это очень трудно. Да и бабушка начинает расспрашивать, как он живет, что делает, любит ли его новый отец, тепло ли в квартире, почему его мама давно не была в богадельне... На эти вопросы ему не очень легко отвечать. Если Маврик скажет правду, то получится, что он жалуется на свою маму, а ничего не говорить тоже нельзя. Бабушка требует рассказывать все.
   - Я же твоя родная бабушка, - говорит она, - ты ничего не должен скрывать от меня. Если что, я сумею постоять за тебя...
   А как "постоять"? Обидеть его маму? Накричать на нее? Она и без того как "белка в колесе". И это она не выдумывает. Ей нелегко.
   Если бабушка на самом деле хочет "постоять" за него, так пусть приходит после школы и посидит с ним хоть полчасика. А бабушка этого не делает. Но и ее нельзя обвинять. Наверно, ей неприятно видеть вместе с мамой другого папу... Да и папе, наверно, тоже не хочется встречаться с бабушкой, которая ему никто, а "одни только напоминания". Хватит ему и того, что Маврикий Андреевич Толлин напоминает и лицом и фамилией первого папу, а тут еще "старая свекровка Толлиниха". Так ее называет Маврикова мама.
   Вот и приходится заходить в богадельню к бабушке очень редко, когда совсем некуда деться. Если бы Маврик учился в обыкновенной школе, то у него были бы обыкновенные товарищи. Как он. И Маврик мог бы приходить к ним, а они к нему. И было бы хорошо. Но в школе у Александры Ивановны Ломовой учатся мальчики, которых привозят и увозят на лошадях или приводят и уводят горничные. Не всех, но многих. А те, которые ходят сами, все равно не кассиршины дети. У них папы не служат переписчиками в судах. У них папы господа или купцы, а мамы купчихи или барыни... И все они живут в своих больших домах или в квартирах, где много комнат, и туда нельзя приходить, как к сапожнику.
   Впрочем, Маврика однажды пригласил к себе школьный товарищ Володя Морин, но потом перестал приглашать. Перестал приглашать потому, что Володя побывал в квартире у Маврика. Побывал и увидел, что у Маврика вместо столика для учения уроков стоит ящик из-под зингеровской машины, покрытый клеенкой. Увидел, что стульев только три и все разные, а комнат одна. Увидел и рассказал об этом всем остальным в первом классе. И все заметно переменились. Правда, Александра Ивановна Ломова разговаривала с классом и сказала, что "бедность не порок", но все же от этого Маврик не стал богаче, а несчастнее стал. Его при всех назвала бедным сама Александра Ивановна... А быть бедным среди богатых еще хуже, чем сидеть одному в темноте.
   Однако в классе находились мальчики, которые не обращали внимания на богатство. Например, Геня Шаньгин. Геня был паровозом. Он самый большой в классе. Его оставили на второй год. Он умел свистеть и шипеть, как настоящий паровоз. И когда в переменку играли в поезд, Геня Шаньгин подымал пары, подавал свисток, и все мальчики становились вагонами друг за дружкой, держась за ремни. Геня начинал шипеть, потом двигать локтями, как паровозными рычагами... Поезд двигался по классу, потом по большой комнате...
   Маврик сначала был почтовым вагоном, а теперь его сделали простым товарным - и он мог прицепляться только к хвосту поезда. Самым последним.
   Плохо быть простым товарным вагоном в хвосте поезда. Можно оторваться на крутых поворотах и полететь кувырком и больно удариться о печь. Но быть никем еще хуже.
   Спасибо Гене Шаньгину за то, что он разрешает Маврику быть в его поезде хотя и последним, но - вагоном...
   V
   Если бы Маврик знал, что ему так плохо будет в Перми зимой, разве бы он поехал сюда? Ему нужно было сказать всего лишь одно слово - "нет", и тетя Катя и бабушка ни за что не отпустили бы его из милой Мильвы.
   Но Пермь манила его. Он любил приезжать в этот белый город. Белый город начинался дымным Мотовилихинским заводом. Мотовилиха чем-то походила на родной Мильвенский завод. За Мотовилихой сразу же начиналась Пермь. В городе Маврика ждал жареный миндаль в "фунтиках", вафли трубочками, горячие жареные пирожки, фонтан в театральном саду, извозчики, у которых лошади так хорошо выколачивают копытами "ток-ток-ток".
   Да разве можно с чем-нибудь сравнить Пермь летом. Что может быть лучше, чем стоять в набережном саду, который почему-то называется Козьим загоном, хотя там нет никаких коз. Стоять в Козьем загоне и любоваться пароходами. Сколько их тут... Любимовские, каменские, кашинские, русинские... А буксирных? А барж? А плотов? Про лодки нечего и говорить. На них можно и не смотреть.