Ночной бар был переполнен, и метрдотель, конечно, перепутал время нашего прихода. Пришлось минут пять подождать в вестибюле. Я попросил Кэти в связи с этим продлить «комендантский час», но она отрицательно покачала головой. Однако, когда метрдотель, рассыпаясь в извинениях, провел нас наконец к нашим местам у стойки бара, Кэти поцеловала меня. Я был на седьмом небе.
   – Спасибо, – сказала она. – Чудесный вечер, Митч. Почаще получай повышение по службе. Мне это нравится.
   Я раскурил для нее сигарету, затянулся сам и открыл было рот, чтобы объявить ей то, что так хотелось сказать, но тут же передумал.
   – Ты что, Митч? – спросила она.
   – Я только хотел отметить, что нам всегда хорошо вместе, Кэти.
   – Так и знала, что ты это скажешь. Но по-прежнему отвечаю тебе: нет.
   – Я тоже знал, что ты так ответишь, – уныло произнес я. – В таком случае пошли отсюда.
   Она уплатила за коктейли, и мы вышли на улицу, заложив в нос пылеуловители.
   – Педикеб? – спросил швейцар.
   – Да, пожалуйста, – ответила Кэти. – Двухместный.
   Швейцар свистком подозвал двухместный педальный кеб. Кэти дала старшему из рикш адрес госпиталя.
   – Ты тоже можешь ехать, Митч, – сказала она, и я сел рядом.
   Швейцар подтолкнул кеб, и рикши тронулись с места.
   Не спрашивая разрешения, я поднял верх. На мгновение мне показалось, будто я вновь ухаживаю за Кэти: та же уютная комната, запах пыльного брезента, скрип рессор. Но эта иллюзия тут же исчезла, когда Кэти предупредила:
   – Будь благоразумен, Митч.
   – Пожалуйста, Кэти, – произнес я, как можно спокойнее. – Выслушай меня. Я буду очень краток.
   Она смирилась.
   – Мы поженились восемь месяцев назад. – Заметив, что она хочет возразить, я торопливо добавил: – Хорошо, пусть не окончательно. Но мы на время дали друг другу слово. Ты помнишь, почему мы это сделали?
   После небольшой паузы она терпеливо ответила:
   – Мы были влюблены.
   – Верно, – сказал я. – Мы любили. Но у каждого была своя работа, и мы знали, что иногда она мешает нам понимать друг друга. Поэтому мы решили, что наш союз будет временным. Через год мы посмотрим, стоит ли делать его постоянным. – Я дотронулся до руки Кэти, и она не отняла ее. – Дорогая, тебе не кажется, что мы знали тогда, что делаем? Разве мы не можем подождать? В нашем распоряжении целых четыре месяца. Давай подождем. Если к концу этого срока ты не изменишь своего решения, ну что ж, по крайне мере я не буду винить тебя в том, что ты не дала мне последней возможности. Что до меня, то мне нечего себя проверять. Я подал заявление и не возьму его обратно.
   Мы проезжали мимо фонаря, и я заметил, как ее губы искривились в горькой усмешке.
   – Черт побери, Митч, – сказала она с болью. – Я знаю, что ты не изменишься. И в этом все несчастье. Неужели мне снова надо повторять, что эти просьбы напрасны, что у тебя несносный характер, что ты хитер, как Макиавелли, и так же вероломен и эгоистичен. Когда-то мне казалось, что ты хороший, идеалист, для которого принципы дороже денег. У меня были основания так думать. Ты искренне и убежденно говорил мне об этом, так хорошо отзывался о моей работе. Ты интересовался медициной, чуть ли не через день приходил в больницу, чтобы присутствовать на моих операциях. При мне ты говорил своим друзьям, что гордишься женой-хирургом. Но спустя три месяца я поняла, зачем ты это делал. Взять в жены домашнюю хозяйку может каждый. Но превратить первоклассного хирурга в домашнюю хозяйку удалось только, одному Митчелу Кортнею. – Голос ее дрогнул. – Могла ли я мириться с этим, Митч? Нет, и никогда не смогу. Дело не в наших размолвках, упреках, ссорах. Я – врач. Люди доверяют мне свою жизнь. Могу ли я отвечать за нее, если я издергана бесконечными семейными ссорами? Неужели ты не понимаешь, Митч?
   Я услышал звук, похожий на рыдание.
   – Кэти, разве ты меня больше не любишь? – спросил я тихо.
   Она долго молчала. Затем рассмеялась коротким нервным смехом. – Вот и госпиталь, Митч! – воскликнула она. – И уже полночь.
   Я откинул верх, и мы вышли из коляски.
   – Подождите, – сказал я старшему из рикш и проводил Кэти до дверей. Она не захотела поцеловать меня на прощанье и отказалась от новой встречи. Я постоял в вестибюле еще минут двадцать: хотел убедиться, что она действительно ночует здесь. Затем сел в коляску и велел довезти меня до ближайшей станции метрополитена. Настроение у меня было отвратительное. Разумеется, оно не улучшилось, когда, получив с меня деньги, один из рикш с самым невинным видом спросил:
   – Скажите, сэр, а что такое мак… Макиавелли?
   – Это по-испански: «Не суй нос не в свое дело», – ответил я как можно спокойнее. В метро я с горечью подумал, каким богатым в наше время надо быть, чтобы купить себе право побыть с кем-нибудь наедине.
   Настроение у меня не улучшилось и на следующий день, когда я утром явился на работу. Только благодаря такту Эстер я не вспылил в первые же несколько минут. К счастью, в этот день не было заседания правления. Передав мне на просмотр утреннюю почту и бумаги, скопившиеся за ночь, Эстер благоразумно удалилась. А когда появилась вновь, в руках у нее была чашка кофе – настоящего ароматного кофе из настоящих кофейных зерен, выращенных на плантациях.
   – Смотрительница дамской туалетной комнаты тайком варит нам кофе, – пояснила Эстер. – Она не позволяет выносить его: боится, что об этом узнают в отделе Кофиеста. Но так как вы теперь большое начальство…
   Я поблагодарил Эстер и, передав ей пленку с записью беседы с Джеком О'Ши, принялся за дела.
   Прежде всего предстояло выбрать участок для испытаний, и тут, конечно, не обошлось без стычки с Мэттом Ренстедом. Он заведует Отделом рынков, и нам бы следовало работать вместе. Однако особого желания сотрудничать он не выказывал. Пока я вставлял в проектор карту Южной Калифорнии, Мэтт и двое его безликих помощников курили, стряхивая пепел прямо на ковер.
   Я обвел указкой участок, предназначавшийся для испытаний и размещения контрольных пунктов.
   – На территории от Сан-Диего до Тихуаны и в доброй половине населенных пунктов вокруг Лос-Анжелоса и Монтеррея будут контрольные пункты. Остальная часть Калифорнии и Мексики к северу от Лос-Анжелоса станет районом испытаний нашей рекламы. По-моему, тебе не худо побывать там, Мэтт. В качестве штаб-квартиры предлагаю контору фирмы в Сан-Диего. Ее возглавляет Тернер, он парень смышленый.
   Ренстед заворчал:
   – Ни снежинки за год. Ни за какие деньги не продашь там и одного пальто, даже если пообещаешь красивую девушку в придачу. Черт побери, почему ты не предоставишь заниматься рынками тому, кто в этом кое-что смыслит? Неужели ты не понимаешь, что климат сведет на нет все наши усилия?…
   Младший из помощников Ренстеда, словно отштампованный из жести, попытался было поддакнуть своему патрону, но я тут же оборвал его. С Ренстедом я вынужден считаться, ибо он свое дело знает. Но Венера поручена мне, и я был намерен сам ею заниматься. Поэтому мой ответ прозвучал довольно резко:
   – Местный и общий доход, возрастной состав и плотность населения, особенности его психического склада, здоровье, распределение дохода по возрастным группам, смертность и ее причины – все это дело десятое. Мэтт, Калифорния и Мексика самим богом созданы для испытаний нашей рекламы. Лучше места не сыщешь – на небольшой территории с населением около ста миллионов представлена в миниатюре вся Северная Америка. Менять свой план я не намерен – испытания будем проводить здесь. – Я спелая особое ударение на слове «свой».
   – Ничего не получится. Климат решает все. Ясно каждому, – упорствовал Мэтт.
   – Я не каждый. Я человек, отвечающий за это дело.
   Ренстед погасил окурок и встал.
   – Поговорим с Фаулером, – сказал он и вышел. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Выходя, я услышал, как старший из помощников Ренстеда по телефону предупреждает секретаря Шокена о нашем приходе. Ренстед неплохо вышколил своих ребят, и вместо того, чтобы обдумать, как получше изложить дело Фаулеру, я стал размышлять над тем, что и мне не мешало бы так-же приструнить своих.
   У Фаулера проверенный метод разрешить конфликты между сотрудниками. Он применил его и сейчас. Как только мы вошли, он радостно воскликнул:
   – Вот хорошо, что вы здесь! Как раз вы оба мне и нужны. Мэтт, выручай старика! На этот раз дело с Американским институтом гинекологии. Они утверждают, будто наша реклама противозачаточных средств наносит им ущерб, если мы не прекратим этого дела, грозятся переметнуться к Таунтону. Правда, доход от них не ахти какой, но у меня есть сведения, что сам Таунтон подбивает их на это. – И он принялся объяснять нам запутанные взаимоотношения с АИГ. Я слушал без всякого интереса. В результате нашей кампании «Дети наверняка», оплачиваемой институтом, рождаемость выросла по меньшей мере на двадцать процентов. Казалось, после этого институт должен был бы стать нашим постоянным клиентом. Ренстед тоже так считал. Он прямо заявил:
   – У них нет оснований затевать судебный процесс. Ведь рекламируем же мы одновременно спиртные напитки и средства от алкоголизма. Какого черта они суют нос в чужие дела? Кроме того, какое это имеет отношение к Отделу рынков?
   Фаулер довольно ухмыльнулся.
   – В том-то и дело, – довольно проворковал он. – Мы спутаем им карты. Они рассчитывают получить ответ обычным порядком – через финансовые органы. А мы напустим на них тебя. Засыпь их таблицами, диаграммами, статистическими данными и докажи, что наш антиберемин в конечном счете не спасает от детей, только дает возможность повременить немного. Словом, докажи, что институт остается при прежнем интересе. Это будем хорошей пощечиной Таунтону. Адвокатов лишат практики за то, что они ведут дела конкурирующих фирм, и кое-кому это влетит в копеечку. Надо им сразу дать понять, что с нами этот номер не пройдет. Пресечь все их попытки в самом начале. Надеюсь, ты не подведешь старика, а, Мэтт?
   – О, черт, конечно, – проворчал Ренстед. – Ну, а как же Венера?
   – Венера? – Фаулер подмигнул мне. – Обойдешься на время без Мэтта?
   – Обойдусь совсем, – сказал я. – За этим я и пришел. Мэтт испугался Южной Калифорнии.
   Ренстед уронил сигарету на ковер и не поднял ее; нейлоновый ворс, курчавясь, заплавился.
   – Какого черта!.. – раздраженно начал было Мэтт.
   – Спокойно, – заметил Фаулер. – Твоя точка зрения, Мэтт?
   Ренстед метнул в мою сторону злобный взгляд.
   – Я только сказал, что Южная Калифорния не годится. В чем разница между Венерой и Землей? Прежде всего в температуре. Для рекламы надо выбирать район с умеренно-континентальным климатом. Жителя Новой Англии еще можно соблазнить жарким климатом Венеры, но жителя Тихуаны – никогда. Ему и без того до смерти надоела дьявольская жара Мексики и Калифорнии.
   – Гм, – промычал Фаулер. – Знаешь, Мэтт, это надо обсудить, а ты будешь по горло занят, дело с институтом не терпит. Подбери себе на время хорошего заместителя по делам Венеры. Мы завтра же обсудим все на заседании правления. А сейчас, – он взглянул на часы, – сенатор Дантон ждет меня уже целых семь минут. Решено? Тебя это устраивает?
   Разумеется, Мэтта это нисколько не устраивало. Зато я весь день был в отличнейшем настроении. Дела шли хорошо. Обработав мою беседу с Джеком О'Ши и другие материалы, Отдел идей дал предложения. Тут были планы создания на Венере новых отраслей промышленности – например, изготовление сувениров из органических веществ, которые мы в шутку именовали «атмосферой» Венеры, – и планы на более отдаленнее будущее – добыча чистого железа, абсолютно чистого, без примесей, какое невозможно ни найти, ни получить на такой «кислородной» планете, как Земля. Лаборатории неплохо заплатят нам за этом. Отдел идей, правда, не сам придумал, а раскопал в архивах занятную вещь – так называемую установку Хилша. Без дополнительных источников энергии, используя горячие смерчи на Венере, она сможет охлаждать воздух в домах первых поселенцев. Это простейшее изобретение пролежало без движения с 1943 года. До сих пор никто не мог найти ему применение, да и не мудрено, – на Земле не приходилось иметь дело с ветрами такой силы.
   Трэси Колльер, сотрудник Отдела идей, которому было поручено осуществлять связь с Отделом Венеры, попытался изложить мне свою мысль об использовании азотного катализатора. Рассеянно слушая его, я время от времени кивал головой, но из всего сказанного уяснил только одно, – если по поверхности Венеры рассеять платину и вызвать непрерывные мощные электрические разряды, то можно получить искусственный «снегопад» из окиси азота и «дождь» из углеводорода; это очистит атмосферу Венеры от формальдегида и аммиака.
   – А не дороговато ли обойдется? – осторожно спросил я.
   – Все в нашей власти, – сказал он. – Ведь платина давно не находит применения. Истратите грамм – результатов прождете миллион лет. Истратите больше – скорее добьетесь своего.
   Так я толком ничего и не понял, но, видимо, идея была великолепной. Похлопав Колльера по плечу, я велел ему действовать дальше.
   Однако в Отделе промышленной антропологии я столкнулся с неожиданным препятствием.
   Вен Уинстон жаловался:
   – Нельзя запихнуть людей, словно сардины, в жестяные коробки и заставить их там париться. Американцы привыкли к определенному образу жизни. Кому охота переться куда-то за пятьдесят миллионов миль, только чтобы проторчать весь остаток жизни в закупоренном бараке? Это противно человеческой натуре, Митч! Не лучше ли остаться на Земле? Здесь столько простора: коридоры, эскалаторы, улицы, крыши домов, гуляй сколько влезет!
   Я начал было возражать, но это ни к чему не привело. Бен стал объяснять мне, что такое американский образ жизни: он подвел меня к окну и показал бесконечную гладь крыш, где каждый американец может прогуливаться на свежем воздухе без всяких там громоздких кислородных масок, заправив в нос всего лишь простые пылеуловители. В конце концов я не выдержал.
   – Но кто-то должен полететь на Венеру! Почему же люди расхватывают книги Джека О'Ши? Почему избиратель без возражений голосует за миллиардные ассигнования на строительство ракет? Видит Бог, я не хочу тыкать тебя носом, но вот что тебе стоило бы сделать: изучи всех читателей Джека О'Ши, всех, кто по нескольку раз смотрит его передачи по телевидению, кто раньше других приходит на его лекции, а после толпится в коридорах и спорит. О'Ши у нас на жалованье. Выжми из него все, что можешь. Разузнай хорошенько о колониях на Луне – что за люди их населяют. Тогда мы будем знать, на кого рассчитывать нашу рекламу. Возражения есть? – Возражений не последовало.
   Эстер превзошла себя, составляя расписание моего первого рабочего дня в новой роли, и я успел переговорить со всеми заведующими отделов.
   Однако она не могла прочесть за меня всю корреспонденцию, и к концу дня у меня на столе выросла солидная кипа бумаг. Эстер вызвалась остаться после работы, но она едва ли могла мне помочь. Я разрешил ей принести мне бутерброд и еще одну чашку кофе и отпустил домой.
   Когда я закончил последнее письмо, шел уже двенадцатый час. По пути домой я завернул в ночное кафе на пятнадцатом этаже – мрачную комнатушку без окон, где подавали кофе, отдававшее дрожжами, на которых оно и было приготовлено, и бутерброды с ветчиной, по вкусу напоминавшей сою. Однако я постарался не думать об этом. Как потом оказалось, настоящие неприятности ждали меня впереди. Не успел я открыть дверь своей квартиры, как вдруг послышалось щелканье, а затем выстрел. Пуля ударилась в дверь над моей головой. Вскрикнув, я пригнулся. За окном мелькнула тень человека с пистолетом в руке, раскачивающегося на веревочной лестнице, которую относило куда-то в сторону.
   Я был настолько неосторожен, что подбежал к окну и высунулся из него. Раскрыв рот от удивления, я провожал глазами удалявшийся вертолет. С него свисала веревочная лестница, на которой болтался человек. В это время я, должно быть, представлял собой отличную мишень, если бы только ему снова вздумалось-в меня прицелиться. Но, к счастью, это было невозможно.
   Удивляясь собственной выдержке, я подошел к телефону и набрал номер Муниципальной корпорации по обеспечению безопасности граждан.
   – Бы наш клиент, сэр? – спросил меня женский голос.
   – Да, черт побери, да. Целых шесть лет. Пришлите человека! Пришлите отряд!
   – Одну минуточку, мистер Кортн… Мистер Митчел Кортней, не так ли? Литературный работник высшей категории?
   – Нет, – ядовито ответил я. – Теперь я мишень для стрельбы. Не будете ли вы так любезны сейчас же выслать вашего агента, пока тот, кто только что стрелял в меня, не вздумал проделать это еще раз!
   – Простите, мистер Кортней, вы как будто сказали, что вы литературный работник высшей категории? – вежливо и невозмутимо уточнял голос.
   Я заскрежетал зубами.
   – Да, да, высшей категории!
   – Благодарю вас, сэр. У меня в руках ваша карточка. Очень сожалею, но у вас задолженность по взносам. Вам, должно быть, известно, что для служащих высшей категории, учитывая острую конкурентную борьбу, у нас установлены особые расценки… – И она назвала мне цифру, от которой каждый волосок на моей голове встал дыбом.
   Однако я сдержался – она была всего лишь простым исполнителем.
   – Благодарю, – оказал я мрачно и повесил трубку. Через справочную-автомат я связался еще с двумя-тремя детективными агентствами, но везде получил отказ. Наконец какой-то частный детектив сонным голосом дал согласие приехать, заломив неслыханную цену.
   Он явился через полчаса, и я уплатил ему его гонорар. Но он лишь извел меня глупыми вопросами и поисками несуществующих отпечатков пальцев. Наконец он ушел, заявив, что займется этим делом.
   Я лег спать, так и не разрешив мучивший меня вопрос: кому понадобилось стрелять в меня, скромного служащего рекламной конторы?

4

   На следующий день, мобилизовав всю свою храбрость, я направился к Фаулеру Шокену. Мне было необходимо получить ответ, и никто, кроме Фаулера не мог его дать. Он мог, конечно, вышвырнуть меня за дверь, однако попытаться все же стоило.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента