Мне нужно было добывать себе пищу, и я увлекся охотой, как серьезным жизненным делом. В лесу на пустых полянках мне попадались красивые кроншнепы, перелетали стайки турухтанов. Но больше всего мне нравилось подкрадываться к незнакомым морским птицам. Издали я замечал спокойные, то белые, то черные головки. Тогда я снимал свою котомку, оставлял ее где-нибудь под заметной сосной или камнем и полз. Я полз иногда версту и две; воздух на севере прозрачный, я замечал птицу далеко и часто обманывался в расстоянии. Я растирал себе в кровь руки и колени о песок, об острые камни, о колючие сучки, но ничего не замечал. Ползти на неизвестное расстояние к незнакомым птицам - вот высочайшее наслаждение охотника, вот граница, где эта невинная, смешная забава переходит в серьезную страсть.
   Я ползу совсем один под небом и солнцем к морю, но ничего этого не замечаю потому, что так много всего этого в себе; я ползу, как зверь, и только слышу, как больно и громко стучит сердце. Вот на пути протягивается ко мне какая-то наивная зеленая веточка, тянется, вероятно, с любовью и лаской, но я ее тихонько, осторожно отвожу, пригибаю к земле и хочу неслышно сломать. И будто стонет она... Я страшно пугаюсь, ложусь вплотную к земле, думаю: все пропало, птицы улетели. Потом осторожно гляжу вверх. Все спокойно; больные сосны на солнце, ослепительно сверкает зелень северных березок; все тихо, все молчит. Я ползу дальше к намеченному камню, приготовляю ружье, взвожу курки и медленно выглядываю из-за камня, скрывая ружье в мягком ягеле.
   Иногда в четырех-пяти шагах перед собой я вижу больших незнакомых птиц. Одни спят на одной ноге, другие купаются в море, третьи просто глядят на небо одним глазом, повернув туда голову. Раз я так подкрался к задремавшему на камне орлу, раз - к семье лебедей.
   Мне страшно шевельнуться, я не решаюсь направить ружье в спящую птицу. Я смотрю на них, пока какое-нибудь нечаянное движение, под влиянием какого-нибудь горького воспоминания не обломит под локтем сучок и все птицы со страшным шумом, плеском, хлопаньем крыльев не разлетятся в разные стороны. Я не сожалею, не сержусь на себя за свой промах и радуюсь, что я здесь один, что этого никто не видел из моих товарищей-охотников. Но иногда я убиваю. Пока птица еще не в моих руках, я чем-то наслаждаюсь еще, а когда беру в руки, то все проходит. Бывают тяжелые случаи, когда птица не дострелена. Тогда я иногда начинаю думать о своей страсти к охоте и природе как о чем-то очень нехорошем... Я так размышляю, но мне на дороге попадаются новые птицы; я забываю то, о чем думал минутою раньше.
   КРАСНЫЕ ГОРЫ
   В одном из черных домиков у моря, под сосной с сухой вершиной, живет бабушка-задворенка. Ее избушка называется почтовой станцией, и обязанность старушки - охранять проезжих чиновников. Онежский почтовый тракт с этого места уходит на юг, а мой путь - на север, через Унскую губу. Только отсюда начинаются самые глухие места. Я хочу в ожидании лодки отдохнуть у бабушки, изжарить птицу и закусить.
   - Бабушка, - прошу я, - дай мне сковородку, птицу изжарить.
   Но она отшвыривает мою птицу ногой и шипит:
   - Мало вас тут шатается! Не дам, прожгешь.
   Я вспоминаю предупреждение Алексея. "Где хочешь живи, но не селись ты на почтовой станции, - съест тебя злая старуха", и раскаиваюсь, что пришел к ней.
   - Ах ты, баба-Яга, костяная твоя нога!
   За это она меня вовсе гонит - под тем предлогом, что с часу на час должен приехать генерал и занять помещение. Генерал же едет в Дураково, море делить.
   Я не успел открыть рот от изумления и досады, как старуха, посмотрев в окно, вдруг сказала:
   - Да, вишь, и приехали за генералом. Вон идут с моря. Алексей прислал. Ступай-ка, ступай, батюшка, куда шел.
   А потом еще раз оглядела меня и ахнула:
   - Да уж не сам ли ты генерал?!
   - Нет, нет, бабушка, - спешу я ответить, - я не генерал, а только лодка эта за мной послана.
   - Ин и есть! Вот так и ну! Прости меня, ваше превосходительство, старуху! За политика тебя приняла: нынче все политику везут. Сила несметная, - все лето везут и везут... Марьюшка, ощипли ты поскорей курочек, а я яишенку поставлю.
   Я умоляю бабушку мне поверить. Но она не верит: я настоящий генерал; я уже вижу, как усердно начинают щипать для меня кур.
   Тут вошли три помора и две женки - экипаж поморской почтовой лодки. Старый дед-кормщик, его так и зовут все "коршик", остальные - гребцы: обе женки с грубыми, обветренными лицами, потом "Мужичок-с-ноготок - борода с локоток" и молодой парень, белокурый, невинный, совсем Иванушка-дурачок.
   Я генерал, но все здороваются со мной за руку, все усаживаются на лавку и едят вместе со мной яичницу и птицу. А потом Мужичок-с-ноготок, не обращая на меня внимания, сыплет свои прибаутки женке, похожей на бомбу, начиненную смехом. Мужичок болтает, бомба лопается и приговаривает: "Ой, одолил, Степан! Степаны сказки хлебны, скоромны. Вот бородку вокруг кулака обмотаю, да и выдерну".
   Но как же это, ведь я же генерал? Даже обидно. Или уже это начинается та страна, где не ступала нога начальства, где люди живут, как птицы у берега моря?
   - Приезжай, приезжай, - говорят все, - у нас хороший, приемистый народ. Живем мы у моря. Живем в стороне, летом семушку ловим, зимой зверя промышляем. Народ наш тихий, смиреный; ни в нем злости, ни в нем обиды. Народ, что тюлень. Приезжай.
   Сидим, болтаем; близится вечер и белая ночь у Белого моря. Мне начинает казаться, что я подполз совсем близко к птицам у берега, высунулся из-за белого камня, как черная муравьиная кочка, и никто не знает кругом, что это не кочка, а злой зверь.
   Степан начинает рассказывать длинную сказку про златоперого ерша.
   МОРЕ
   Мы выедем только на рассвете "полой водой" (во время прилива). Каждые шесть часов на Белом море вода прибывает и потом шесть часов убывает. "По сухой воде" (во время отлива) наша лодка где-то не проходит.
   С каждым днем светлеют все ночи, потому что я еду на север и потому что время идет. Каждую такую ночь я встречаю с любопытством, и даже особая тревога и бессонница этих ночей меня не смущают. Спать привыкаю днем.
   Мужичок-с-ноготок журчит свою сказку. Мне и сказка интересна, и туда тянет, за стены избушки. Море, хотя и с той стороны избушки, но я угадываю, что там делается, по золотой луже на дороге.
   - Солнце у вас садится? - перебиваю я сказку.
   - Почитай, что и не закатается: уткнется, как утка, в воду - и наверх.
   И опять журчит сказка и блестит лужица. Кто-то слышно, спит.
   - Да вы спите, крещеные? - останавливается рассказчик.
   - Нет, нет, нет, рассказывай, мани, старик!
   - Ай еще потешить вас сказочкой? Есть сказочка чудесная, есть в ней дивы-дивные, чуды-чудные.
   - Мани, мани, старик!
   Все по-прежнему журчит сказочка.
   Захрапел старый дед, свесил голову Иванушка, уснула женка, уснула другая.
   - Все уснули, крещеные? - опять окликает Мужичок-с-ноготок.
   - Нет, я не сплю, рассказывай.
   - Проехал черный всадник, и конь черный, и сбруя черная...
   Засыпает и рассказчик, чуть бормочет. Еле слышно... Дремлю и я... Дремлю и слушаю. Из одной бабушки-задворенки делается у меня четыре, из каждого угла глядит черная злая колдунья.
   Пробежала Зорька, Вечерка, Полуночка. Проехал белый всадник, и конь белый, и сбруя белая...
   Спохватился рассказчик:
   - Вставайте, крещеные, вода прибывает, вставайте! Пошлет господь поветрь, в лодке уснете.
   Мы тихо идем по песку к морю. Рассыпалась деревенька черными комочками на песке, провожает нас.
   - Спите, спите, добрые, мы свои, - отвечаем мы.
   - Тишинка! - шепчет женка.
   - Краса! - отвечает Иванушка.
   Задумалась женка, забыла свое некрасивое лицо, в лодке улетела по цветным полоскам и, прекрасная, засияла во все море и небо. Стукнул веслом Иванушка, разбудил в воде огнистые зыбульки.
   - Зыбульки зыбаются...
   - А там парус, судно бежит!
   Все смеются надо мной.
   - Не парус, это чайка уснула на камне.
   Подъезжаем к ней. Она лениво потягивается крыльями, зевает и летит далеко-далеко в море. Летит, будто знает, зачем и куда. Но куда же она летит? Есть там другой камень? Нет... Там дальше морская глубина...
   Что это? Прозвенела светлая, острая стрела?.. Или это наши южные степи сюда, на север, откликнулись?
   - Что это, крещеные?
   - Журавли проснулись.
   - А там что, наверху?
   - Гагара вопит.
   - Там?
   - Кривки на песочке накликают.
   Протянулись веревочкой гуси, строгие, старые, в черном, один за другим, все туда, где исчезла таинственной темной точкой белая чайка.
   Потом повалили несметными стаями гаги, утки, чайки. Но странно, все туда, в одном направлении, где горит общий край моря и неба. Летят молча, только крылья шумят.
   Зашумели, закричали со всех сторон птицы, рассыпались несметные стаи возле самой лодки, - говорливые, болтливые, совсем как деревенские девушки в праздник. Танцуют, прыгают, ликуют золотые, синие, зеленые зыбульки. Шутит забавный Мужичок-с-ноготок с женкой. И где-то далеко у берега умирает прибой.
   - Ивашенько, Ивашенько, выдь на бережочек, - зовут с берега горки, сосны и камни.
   - Челнок, челнок, плыви дальшенко, - улыбается рассеянно Иванушка и ловит веслами смешные огнистые зыбульки. Женки затянули старинную русскую песню про лебедь белую, про травушку и муравушку. Ветер подхватывает песнь, треплет ее вместе с парусом, перепутывает ее с огненными зыбульками. Лодка колышется на волнах, как люлька. Все добродушней, ленивей становится мысль.
   - Чайку бы...
   - Можно, можно... Женки, грейте самовар!
   Разводят самовар, готовится чаепитие на лодке, на море. Чарка обошла круговую, остановилась на женках. Немножко поломались и выпили. Много ли нужно для счастья! Сейчас, в эти минуты, я ничего для себя не желаю.
   - А ты, Иванушка? Есть у тебя Марья Моревна?
   Глупый царевич не понимает.
   - Ну, любовь. Любишь ты?
   Все не понимает. Я вспоминаю, что на языке простого народа любовь нехорошее слово: оно выражает грубо-чувственную сторону, а самая тайна остается тайной без слов. От этой тайны пылают щеки деревенской красавицы, такими тихими и интимными становятся грубые, неуклюжие парни. Но словом не выражается. Где-нибудь в песне еще прозвучит, но так, в обычной жизни слово "любовь" нехорошо и обидно.
   - Жениться собираешься? Есть невеста?
   - Есть, да у таты все не готово. Изба не покрыта. В подмоге не сходятся.
   Женки наши слышат, сожалеют Иванушку. Времена настали худые, семги все меньше, а подмоги все больше. В прежние годы много легче было: за Катерину десятку дали, а Павлу и вовсе за три рубля купили и пропили.
   - Дорогая Марья Моревна?
   - Голой рукой не возьмешь, разве убегом.
   - Вот, вот, - подхватываю я, - надо украсть Марью Моревну.
   - Поди-ка, украдь, как ночи светлые. Попробовал один у нас красть, да поймали, да все изодрались. Потемнеет осенью, может быть, и украду.
   Так я и знал, так и думал про эти светлые бестелесные северные ночи.
   Усталость! Страшная усталость! Как бы хорошо теперь заснуть нашей темною южной ночью! Бай-бай... - качает море.
   Склоняется темная красавица со звездами и месяцем в тяжелой косе.
   Усни, глазок, усни, другой!
   Я вздрагиваю. Совсем близко от нас показывается из воды большая серебряная спина, куда-куда больше нашей лодки. Чудовище проводит светлую дугу над водой и опять исчезает.
   - Что это? Белуха? - неуверенно спрашиваю я.
   - Она, она. Ух! И там!
   - И там! И там! Что лед! Воду сушит!
   Я знаю, что это огромный северный зверь из породы дельфинов, что он не опасен. Но если вынырнет совсем возле лодки, зацепит случайно хвостом?..
   - Ничего, ничего, - успокаивают меня спутники, - так не бывает.
   Они все, перебивая друг друга, рассказывают мне, как они ловят этих зверей. Когда вот так, как теперь, засверкают на солнце серебряные спины, все в деревне бросаются на берег. Каждый приносит по две крепких сети, и из всех этих частей сшивают длинную, больше трех верст, сеть. В море выезжает целый флот лодок: женщины, мужчины, старые, молодые - все тут. Когда белуха запутается, ее принимают на кутило (гарпун).
   - Веселое дело! Тут и женок купают, тут и зверя бьют. Смеху, граю! И женки тоже не промах, тоже колют белух, умеют расправиться.
   Как же это красиво! Какая сказочная, фантастическая битва на море...
   Ветер быстро гонит нашу лодку по морю вдоль берега. Иванушка перестал помогать веслами, задремал у борта. Женки лежат давно уже одна возле другой на дне лодки, у потухшего самовара. Мужичок-с-ноготок перебрался к носу и так и влип там в черную смолу.
   Не спит только кормщик, молчаливый северный старик. Возле кормы на лодке устроен небольшой навес от дождя, "заборница", вроде кузова на нашей дорожной таратайке. Туда можно забраться, лечь на сено и дремать. Я устраиваюсь там, дремлю. Иногда вижу бородатого мужика и блестки от серебряных зверей, а иногда ничего, - какие-то красные огоньки и искры во тьме под навесом.
   Сказки и белые ночи и вся эта бродячая жизнь запутали даже и холодный, рассудочный, северный день.
   Я проснулся. Солнце еще над морем, еще не село. И все будто грезится сказка.
   Высокий берег с больными северными соснами. На песок к берегу с угора сбежала заморская деревушка. Повыше - деревянная церковь, и перед избами много высоких восьмиконечных крестов. На одном кресте я замечаю большую белую птицу. Повыше этого дома, на самой вершине угора, девушки водят хоровод, поют песни, сверкают золотистыми одеждами. Как в сказках, которые я записываю здесь, со слов народа.
   - Праздник, - говорит Иванушка, - девки на угор вышли, песни поют.
   - Праздник, праздник! - радуются женки, что ветер донес их вовремя домой.
   Наверху мелькают девушки своими белыми плечами, золотыми шубейками и высокими повязками. А внизу из моря на желтый берег выползли черные бородатые люди, неподвижные, совсем как эти беломорские тюлени, когда они выходят из воды погреться на берег. Я догадываюсь, - они сшивают сети для ловли дельфинов.
   Мы приехали не вовремя, в сухую воду.
   Между нами и песчаным берегом широкая черная, покрытая камнями, лужами и водорослями темная полоса; тут лежат, наклонившись набок, лодки, обнажились рыбные ловушки. Это место отлива, "куйпога".
   Мы идем по этой куйпоге, утопая по колено в воде и грязи. Множество мальчишек, приподняв рубашонки, что-то нащупывают в воде ногами. Топчутся. Поют песню.
   - Что вы тут делаете, мальчики?
   - Топчем камбалку.
   Достают при мне из воды несколько рыб, почти круглых, с глазами на боку. Поют:
   Муля, муля, приходи, цело стадо приводи,
   Либо двух, либо трех, либо целых четырех...
   "Муля" - какая-то другая, совсем маленькая рыбка, а эту песенку дети выслушали тут на отливе. И сами эти ребятишки, быть может, скатились сюда на отлив с угора, а быть может, море их тут забыло вместе с рыбами.
   Старый кормщик улыбается моему вниманию к детям и говорит:
   - Кто от чего родится, тот тем и занимается.
   Кое-как мы достигаем берега; теперь уже ясно, что это не морские звери, а люди сидят на песке: поджав ноги, почтенные бородатые люди путают и распутывают какие-то веревочки. Наши присоединяются к ним, и только женки уходят в деревню, верно, собираются на угор. Мужичок-с-ноготок достает себе клубок пряжи, привязывает конец далеко за углом в проулке и начинает крутить, сучить и медленно отступать.
   Покрутит-покрутит и ступит на шаг. А навстречу ему с другого конца отступает точно такой же мужичок-с-ноготок. Когда-то встретятся спинами эти смешные старики?
   Иванушка зовет меня смотреть Марью Моревну.
   Мы поднимаемся на угор.
   - Здравствуйте, красавицы!
   - Добро пожаловать, молодцы!
   Девушки в парчевых шубейках, в жемчужных высоких повязках плавают взад и вперед. Нам с Иванушкой за бугром не видно деревни, но одно только море, и кажется, будто девушки вышли из моря.
   Одна впереди: лицо белое, брови соболиные, коса тяжелая. Совсем наша южная красавица - ноченька темная, со звездами и месяцем.
   - Эта Марья Моревна?
   - Эта... - шепчет Иванушка. - Отец вон там живет, вон большой дом с крестом.
   - Кощей Бессмертный? - спрашиваю я.
   - Кощей и есть, - смеется Иванушка. - Кощей богач. У него ты и переночуешь и поживешь, коли поглянется.
   Солнце остановилось у моря и боится коснуться холодной воды. Длинная тень падает от креста Кощея на угор.
   Мы идем туда.
   - Здравствуйте, милости просим!
   Сухой, костлявый старик с красными глазами и жидкой бородой ведет меня наверх, в "чистую комнату".
   - Отдохни, отдохни. Ничего. Что ж. Дорога дальняя. Уморился.
   Я ложусь. Меня качает, как в лодке. Качнусь и вспомню: это не лодка, это дом помора. На минутку перестает качать - и опять. Я то засыпаю, то пробуждаюсь и открываю глаза.
   Впереди, за окном, большой восьмиконечный крест и горящее полуночной зарей море. На берегу люди все еще сшивают сети, и те два смешных старика все крутят веревочки, все еще не встретились.
   Бай-бай... - качает море.
   Все тихо. Спят. Как они могут спать такой светлой ночью?
   У МАРЬИ МОРЕВНЫ
   Радостно стучит и бьется на новом месте волшебный колобок.
   Так свежа, молода эта песенка: "Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел".
   Я в "чистой" комнате зажиточного помора. Посреди нее с потолка свешивается вырезанный из дерева, окрашенный в сизую краску голубок. Комната эта для гостей, в верхнем этаже, а внизу живут хозяева. Я слышу оттуда мерный стук. Будто от деревенского прядильного станка.
   И хорошо же вот так удрать от всех в какое-то новое место, полное таинственных сновидений. Хорошо так касаться человеческой жизни с призрачной, прекрасной стороны и верить, что это - серьезное дело. Хорошо знать, что это не скоро кончится. Как только колобок перестанет петь свою песенку, я пойду дальше. А там еще таинственнее. Ночи будут светлеть с каждым днем, и где-то далеко отсюда, за Полярным кругом, в Лапландии, будут настоящие солнечные ночи.
   Я умываюсь. Чувствую себя бесконечно здоровым.
   Мечты с самого утра. Я могу летать здесь, куда хочу, я совершенно один. Это одиночество меня нисколько не стесняет, даже освобождает. Если захочу общения, то люди всегда под рукой. Разве тут, в деревне, мало людей? Чем проще душа, тем легче увидеть в ней начало всего. Потом, когда я поеду в Лапландию, вероятно, людей не будет, останутся птицы и звери. Как тогда? А потом, когда останутся только черные скалы и постоянный блеск не сходящего с неба солнца? Что тогда? Камни и свет... Нет, этого я не хочу. Мне сейчас страшно... Мне необходимо нужен хотя какой-нибудь кончик природы, похожий на человека. Как же быть тогда? Ах, да очень просто:
   Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел.
   Мы бежим по лестнице с моим волшебным колобком вниз.
   - Стук, стук! Есть ли кто тут жив человек?
   Марья Моревна сидит за столиком, перебирает ниточки, пристукивает. Одна.
   - Здравствуй, Марья Моревна, как тебя зовут?
   - Машей!
   - Так и зовут?
   Царевна смеется.
   Ах, эти веселые белые зубы!
   - Чайку хочешь?
   - Налей.
   Возле меня за лавкой в стене какое-то отверстие, можно руку просунуть, закрывается плотно деревянной втулкой. Так в старину по всей Руси подавали милостыню.
   - Как это называется? - спрашиваю я о какой-то части станка.
   - Это ставило, это набилки, бобушки, бердо, разлучница, приставница, пришвица.
   Я спрашиваю обо всем в избе, мне все нужно знать, и как же иначе начать разговор с прекрасной царевной? Мы все пересчитываем, все записываем, знакомимся, сближаемся и смолкаем.
   Пылает знаменитая русская печь, огромная, теплая. Но без нее невозможна русская сказка. Вот гладкая лежанка, откуда свалился старик и попал в бочку со смолой. Вот огромное горло, куда бросили злую колдунью. Вот подпечье, откуда выбежала к красной девице мышка.
   - Спасибо тебе, Маша, что чаем напоила, я тебе за это Иванушку посватаю.
   Горят щеки царевны ярче пламени в печи, сердитая, бросает гордо:
   - Изба низка! Есть и получше, да не иду.
   "Врет все, - думаю я, - а сама рада".
   Мы еще на ступеньку ближе с царевной. Ей будто хочется мне что-то сказать, но не может. Долго копается у стенки, наконец подходит, садится рядом. Она осматривает упорно мои сапоги, потом куртку, останавливается глазами на моей голове и говорит ласково:
   - Какой ты черный!
   - Не подъезжай, не подъезжай, - отвечаю я, - сосватаю и так Иванушку.
   Она меня не понимает. Она просто по дружбе подсела, а я уже вижу корыстную цель. Она меня не понимает и не слушает. Да и зачем это? Разве все эти вещи - карандаш в оправе, записная книжка, часы, фотографический аппарат - не говорят больше всяких слов об интересном госте? Я снимаю с нее фотографию, и мы становимся близкими друзьями.
   - Поедем семгу ловить, - предлагает она мне совсем уже попросту.
   - Поедем.
   На берегу мы возимся с лодкой; откуда-то является на помощь Иванушка и тоже едет с нами. Я становлюсь в романе третьим лицом. Иванушка хочет что-то сказать царевне, но она тактична; она искоса взглядывает на меня и отвечает ему презрительно:
   - Губ не мочи, говорить не хочу.
   Тогда начинается разговор о семге, - как в гостиной о предметах искусства.
   - Семга, видишь ли, - говорит мне Иванушка, - идет с лета. Человек ходит по свету, а семга по месяцу. Вот ей на пути и ставим тайник, ловушку.
   Мне тут же и показывают этот тайник: несколько сетей, сшитых так, чтобы семга могла войти в них, а уйти не могла. Мы ставим лодку возле ловушки и глядим в воду, ждем рыбу. Хорошо, что тут роман, а вот если бы так сидеть одному и покачиваться в лодке?
   - Другой раз и неделю просидишь, - угадывает меня Иванушка, - две, и месяц... ничего. А придет час удачи - за все ответит.
   Подальше от нас покачивается еще такая же лодка, дальше - еще и еще... И так сидят недели, месяцы, с весны до зимы, стерегут, как бы не ушла из тайника семга. Нет, я бы не мог. Но вот если слушать прибой, или передавать на полотно эти северные краски, - не тоны, полутоны, а может быть, десятые тонов... Как груба, как подчеркнута наша южная природа сравнительно с этой северной интимной красотой!
   Я замечтался и, наверно, пропустил бы семгу, если бы был рыбаком Марья Моревна довольно сильно толкнула меня в бок кулаком.
   - Семга, семга! - тихо шепчет она.
   - Перо сушит, - отвечает Иванушка.
   Это значит, что рыба давно уже попалась и поднялась теперь наверх, показывает перо (плавник) из воды.
   Мы поднимаем сеть и вместо дорогой семги вытаскиваем морскую свинку, совсем ненужную.
   Жених с невестой заливаются смехом.
   Вышел веселый анекдот:
   - Семга, семга, а ин свинка!
   Не знаю, сколько бы продолжалась наша пастораль на море, как вдруг произошло крупнейшее событие.
   Прежде всего я заметил, что к кучке рыбаков на берегу подошла другая кучка, потом третья, потом собралась вся деревня, даже женки и ребятишки; под конец и оба смешных старика бросили клубки на землю и стали у края толпы. Дальше поднялись невероятный шум, крик, брань.
   Я видел с воды, как из толпы там и тут выскакивала жидкая борода Кощея Бессмертного, будто он был дирижером этого концерта на берегу Белого моря...
   Мало-помалу все улеглось. От толпы отделились десять седых мудрых старцев и направились к дому Кощея. Остальные опять уселись по своим местам на песок. Сам Кощей подошел к берегу и закричал нам:
   - Греби сюда, Ма-аша!
   Я беру на руки морскую свинку, Иванушка садится, а Марья Моревна гребет.
   - Старики с тобой поговорить хотят, господин, - встретил нас Кощей.
   - Что-то недоброе, что-то недоброе! - шепнул мне волшебный колобок.
   Мы входим в избу. Мудрецы встают с лавок, торжественно приветствуют.
   - Что такое? Что вы? - спрашиваю я глазами.
   Но они смеются моей свинке, приговаривают:
   - Семга, семга, а ин свинка!
   Вспоминают, как одному попал в тайник морской заяц, другому - нерпа, третий вытащил то, что ни на что не похоже.
   Так долго продолжался оживленный, но искусственный разговор. Наконец все смолкают, и только один, ближайший ко мне, как отставший гусь, повторяет: "Семга, семга, а ин свинка".
   - Но в чем же дело? Что вам нужно? - не выдерживаю я этого тягостного молчания.
   Мне отвечает самый старый, самый мудрый:
   - Тут приходил человек из Дуракова...
   - Алексей, - говорю я и мгновенно вспоминаю, как он сделал меня у бабушки генералом. Верно, и тут что-нибудь в этом роде. Прощай, мои сказки!
   - Алексей? - спрашиваю я.
   - Алексей, Алексей, - отвечают разом все десять. А самый мудрый, седой, продолжает:
   - Алексей сказывал: едет от государя императора член Государственной думы море делить в Дураково. Кланяемся тебе, ваше превосходительство, прими от нас семушку!
   Старик подносит мне огромную, пудовую семгу. Я отказываюсь принять и, потерявшись, извиняюсь тем, что у меня на руках уже есть свинка.
   - Брось ты эту дрянь, на что она тебе? Вот какую рыбинку мы тебе изловили.
   Другой старик вынимает из-за пазухи бумагу и подает. Я читаю:
   "Члену Государственной думы
   по фотографическому отделению.
   Прошение.
   Население умножилось, а море по-старому, сделай милость, житья нет, раздели нам море..."