Министр рассеянно улыбается: «Почему это князь вышел из своей роли? Будем надеяться, что он не пьян по обыкновению».
   — Благодарю вас, генерал! Наше положение довольно опасное. Мы должны напрячь все силы, чтобы овладеть движением. Ленин созвал второй всероссийский съезд Советов. Большевики стекаются отовсюду. Мы не в состоянии арестовывать столько людей, сколько восстают против нас… Вот, прочтите-ка этот лоскуток.
   С этими словами он подал князю большевистскую прокламацию. Петр прочел:
   «Братья казаки) Эксплуататоры, паразиты, помещики и свои же собственные казачьи генералы снова натравливают тебя на нас! Товарищи казаки, не давайте словить себя в сети! Не будьте братоубийцами!»
   — Отлично, — заметил Петр, возвращая прокламацию, — великолепно! Казаки, понятно, отпадают целыми толпами.
   Министр неподвижно уставился на него. Глядя на самодовольное лицо князя, Верховский подумал, что он снова пьян.
   — Я знаю это, — говорит Петр с мечтательным видом. В его глазах засветился глубокий блеск. На его лице написан гимн революции. — Я знаю эту песню: вся власть Советам! Раньше, чем забрезжит утро, правительство пойдет к черту!
   — Это говорите вы, ваше сиятельство?
   Петр Непомнящий сразу же возвратился в мир действительности. «Проклятие! Разве я сказал глупость?» Он растерянно посмотрел на министра.
   — Итак, что я должен сделать? — наивным тоном спросил он.
   Министр обдумывал. Но ему дорог каждый лишний человек. Он нуждался и в князе. «К большевикам, надо полагать, он не перейдет. Надо надеяться, что так много он выпить не успел».
   — Генерал, поручаю вам защищать телефонную станцию. Телефонная станция — душа обороны Петрограда. Защищаться до последнего человека, генерал. Впрочем, сдача была бы для вас верной смертью.
   Петр поднимает руку. Сдача? Телефонная станция? Теперь? Когда жизнь манит? Что сказала бы на это княгиня? Ольга? Белая сказка? Он будет защищать телефонную станцию до последнего патрона. Ведь был же он на фронте. Участвовал в последнем наступлении Керенского. Министр снова обратился к чинам своего штаба. Петр отправился на телефонную станцию.
   Дорога не из легких. Закутанный в шубу, он съежился в сидении и выглядывал на улицу из-за высоко поднятого воротника. Автомобиль с трудом продвигался вперед. Спереди и сзади его сопровождал казачий эскорт. Казаки еще верны. Но кто знает — надолго ли?
   Петроград был похож на муравейник. В то время, как на окраинах стреляли, в самом городе все еще было спокойно. Важнейшие стратегические пункты заняты войсками Керенского. Но вот своеобразные патрули прошли по городу. Они вооружены. Рабочие-красногвардейцы. Никто не мешает им. Они вплотную подходили к солдатам, стоящим в строю, ружье к ноге.
   Красноармейцы заговаривают с ними, жестикулируют, объясняют, говорят и говорят. Солдаты жадно слушают новое Евангелие. Никакой дисциплины больше! Все свободные люди! Никого больше не будут мучить! Больше не будет богатых! Вся земля народу! А, как внимательно слушают молодые крестьянские парни в серых шинелях. Так, так этого хотят товарищи из Смольного.
   — Офицер! — раздались вдруг голоса. — Задержите его! Долой офицеров!
   Слышатся ругательства. Казаки врубились нагайками в скучившуюся толпу. Она рассыпалась. Автомобиль пронесся мимо. Петр видел солдат Керенского, которые смотрели на это зрелище. Он смеется в душе. Ведь он сам только зритель. Никто не знает, кому он служит. Будет дело, если ленинские молодцы примутся за работу всерьез. Обрывки речей долетают до ушей Непомнящего. На грузовике стоит человек и говорит и говорит, а тысячи слушают его. Автомобиль вынужден проезжать мимо шагом. Что сказал Родзянко, бывший председатель Думы? Он сказал, что пусть немцы займут город. Пусть они уничтожат флот, но они задушат Советы.
   Раздаются крики ярости. Холодный воздух дрожит. Снова делается попытка нападения на автомобиль. Снова неистовствуют казаки. Они окружают автомобиль. — Хлеба, мира, свободы! — доносится вслед.
   «Гм, — думает Петр, — хлеба, мира, свободы? Разве все это одно и то же?»
   Наконец он добрался до телефонной станции. Она действительно душа города. Подобно бесчисленным нервам, отсюда разбегается проволока по могучему телу Петрограда.
   Здесь, в этом огромном каменном массиве на Морской, улица похожа на полевой лагерь.
   Пехота, казаки, юнкера, штатские.
   Князь въезжает во двор. По рядам солдат проходит вздох облегчения.
   Прибыл вождь. Теперь они исполнят свой долг, потому что там, напротив, стоят пулеметы. Дерзко, как будто в Петрограде уже нет больше другой власти, кроме них, большевики расставили пулеметы. Кругом господствует тишина, но там напротив стоят пулеметы и до зубов вооруженные большевики. Как-то странно… Смотрят друг другу в глаза, перекликаются через улицу, как будто бы все хорошо, и вдруг… раздастся треск и послышится так-так-так!..
   Это смерть…
   Чего они еще хотят, эти красные? Царя ведь нет больше. Нет больше царя. Надо же кого-нибудь слушаться. И порядок. Да, порядок должен быть!
   — Следовало бы запретить уже первый съезд Советов, — говорит один из офицеров. — Это было глупо и снисходительно со стороны правительства.
   Петр Непомнящий сейчас же начинает организовывать оборону. «Быть может, княгиня придет сюда. Или она должна будет бежать сюда, или я должен ее освободить. Одно я должен буду сделать, и тогда… тогда я заключу в свои объятия. Я отдам за нее последнюю каплю крови. Готов умереть в ее объятиях, о да, умереть — в этих мягких руках, круглых и женственных!»
   Занять окна, завалить их мешками с землей. Проволочное заграждение уже поставлено. На крыше стоят пулеметы и пулеметы на улицах.
   — Отлично, — говорит князь, обращаясь к капитану, сопровождающему его. — Посмотрите, нельзя ли где-нибудь достать пару бутылок шампанского?
   Потом он велел соединить себя со своей женой.
   Княгиня сообщает ему, что собирается отправиться к статскому советнику Мамонову на свадьбу своей подруги Шуры.
   — Если мятеж кончится еще до вечера, прошу заехать за мной, — и повесила трубку.
   До вечера подавить мятеж…
   «Черта с два… Большевики займут весь Петроград. Да, но что будет со мной? Что мне тогда делать здесь? И если они займут Петроград? Черт побери! Тогда я снова стану товарищем. Бывший адъютант царя, князь Сулковский, генерал? — Нет!»
   Петр решил защищать телефонную станцию до последней капли крови.

IX

   Беззаботный смех гостей в доме графа Мамонова проникал на улицу. Даже часовой, в полной амуниции стоявший у Таврического дворца, на минуту остановился, чтобы послушать, в чем дело. После обеда на грузовике прибыло человек двенадцать солдат временного правительства, вооруженных ручными гранатами при одном пулемете, для усиления охраны.
   — Дело, кажется, гораздо более серьезное, чем мы думали, — сказал генерал Корсаков, подойдя к окну.
   Некоторое время он внимательно смотрел на улицу. По улице бродили странные субъекты, которые обычно не показывались в этой аристократической части города. Вдали послышался выстрел, вслед за которым раздался треск ружейного залпа.
   — Значит, они в самом деле наступают, — равнодушно заметил генерал, вернувшись к роскошно убранному столу.
   Невеста, Александра фон Бренкен, сидела рядом с профессором Ларионовым. Она была сестрой Вольдемара. Старый генерал фон Бренкен умер сейчас же после мартовского переворота и отречения царя. Его жена в это время проживала в своих имениях в Лифляндии. Начавшееся аграрное движение изгнало ее из ее поместий и не дало ей возможности вернуться в Петроград, так как вскоре Лифляндия была занята наступающими германскими войсками. Следуя приглашению младшего сына, она, не зная еще о смерти мужа, уехала в Германию. В данное время она проживала в Берлине. Временное правительство не разрешило ей вернуться в Россию. Таким образом, генерал фон Бренкен давно уже покоился в могиле, когда его вдова наконец узнала о смерти своего мужа. Ее сын Вольдемар и дочь Александра остались в Петрограде. Александра жила на попечении графа Мамонова, брата вдовы генерала фон Бренкена.
   События последних лет не прошли бесследно мимо Александры. В ее напряженных чертах лица было нечто мальчишеское, жестковатое. Но нежность и мягкость очертания рта, женственные ласковые глаза доказывали, что у нее далеко не мужской характер. Красивая девушка в своем великолепном подвенечном платье была окутана отблеском романических и непроницаемых переживаний. Бородатое лицо профессора Ларионова глядело спокойно и самоуверенно. Его имя пользовалось большой известностью. Его успешная борьба с холерой в Манчжурии у всех еще была свежа в памяти.
   Залпы участились. Теперь неожиданно послышался глухой гул далеких орудий.
   — Смешно! — заметил генерал, — эти большевики! — В его словах сказывалось абсолютное презрение и пренебрежение к людям, окружавшим Ленина. Не хотелось больше думать об этих вечных революциях. Генерал был сторонником старого режима. Но граф Мамонов приветствовал падение Николая II так же радостно, как и вся буржуазия и вся русская интеллигенция.
   — Вы когда-нибудь подумали о том, граф, что ваше имя связано с одной из наиболее славных эпох истории России? — обратился генерал к графу.
   Старый граф не особенно любил воспоминания, связанные с его именем.
   — Я знаю, но это была далеко не самая славная эпоха. Мой предок был фаворитом Екатерины II.
   — Екатерина! О, если бы у нас на фронте была такая женщина! Николай II не отрекся бы от престола. Виноваты изменившие ему генералы, в том числе и Корнилов, которого уже покарала судьба. Керенский предал его, как Корнилов предал царя и собирался предать Керенского.
   — Я вижу Корнилова в гораздо лучшем свете, — сказал профессор Исупов, занимавший в университете кафедру всеобщей истории. — Мы были бы спокойны, если бы этот генерал во главе своих войск находился в Петрограде.
   — А Керенский? — улыбаясь, сказала Настя Урбанова, невеста Вольдемара фон Бренкена. — Неужели же вы, господа, верите в то, что Керенский будет пребывать в бездействии в то время, когда восставшие собираются весь город и даже всю Россию толкнуть в пропасть?
   — Керенский? — недовольно ответил генерал. Из-под густых бровей ясно выглянули его голубые со стальным отливом твердые солдатские глаза.
   — Я не люблю Керенского. По какому праву он вырвал власть из рук князя Львова? Да кто он такой, этот Керенский?
   Княгиня Ольга сидела на почетном месте рядом с невестой. Она беседовала почти исключительно с невестой и женихом. Александра примыкала к прогрессивному направлению. Она была убежденной демократкой, полной противоположностью своему брату, страстно преданному царской семье. Но это не нарушало сердечного контакта между ней, ее приятельницей и братом. Брат и сестра, несмотря на различное отношение к событиям, разыгрывавшимся в России, нежно любили друг друга, тем более, что Настя Урбанова, невеста Вольдемара, была самой близкой подругой Александры.
   — Не сердитесь, ваше превосходительство, — вставила свое замечание Настя, — но мы почти все, присутствующие здесь, — сторонники Керенского. Спросите Шуру. Мы свободно вздохнули с тех пор, как деспотизм нашел свой достойный конец. Мы не солдаты, которых, может быть, слава связывает с личностью императора. Мы гражданки и чувствуем, что царский режим не давал нам возможности дышать.
   Корсаков рассмеялся. Но в его смехе, в который ворвался треск ружей и пулеметов с близлежащих улиц, послышалось нескрываемое удовольствие. Он импульсивно поднялся и налил шампанского в свой пустой бокал, бросив высокомерный и недовольный взгляд на прислуживающего черкеса. Но тот все время только прислушивался к надвигающемуся ближе уличному бою.
   — Мои дорогие амазонки, — сказал генерал, намекая на ту роль, которую Александра и Настя играли в женском «батальоне смерти», — мои храбрые амазонки, пью за здоровье и процветание императора Николая и его августейшей супруги, предполагая, что она вовсе не была другом немцев, какой ее сейчас изображают.
   Настя пожала плечами. Корсаков приложил бокал к губам. Но никто не последовал его примеру. Каждый глядел на своего соседа. Может быть, никто не осмеливался выдать своих сокровенных чувств, — ни тайный советник Звегинцев, последний довоенный губернатор Лифляндии, ни граф Руджиевец, член итальянской военной миссии. Тогда неожиданно поднялась княгиня Сулковская, взяла свой бокал в руки и ответила:
   — Я могу себе представить, что мы можем жить и при демократическом строе, но умереть мне хочется только под знаменем, на котором будет написано: «За веру, царя и отечество».
   Корсаков, увлеченный этим неожиданным приветом, быстро подошел к стулу княгини, опустился на одно колено и, стоя таким образом, поднес бокал с шампанским к губам. Его голова находилась как раз на уровне окна. Он еще не успел осушить свой бокал, как с наружного балкона раздался выстрел. Почти в тот же момент распахнулись балконные двери. В комнату ворвалась холодная струя. Бокал в руках Корсакова разбился вдребезги и содержимое плеснуло ему в лицо.
   Черкес выхватил кинжал, двое лакеев побежали за охотничьими ружьями в хозяйский кабинет.
   Смятение было так велико, что никто не понял, что, собственно говоря, произошло. Только княгиня была неподвижна, как статуя. Настя и Александра многозначительно переглянулись, как будто это происшествие для них не было неожиданностью.
   В наступившей суматохе никто не заметил незнакомца, который подошел к невесте и с коротким поклоном передал ей письмо. Княгиня Ольга с трудом удержала генерала, который с револьвером в руках собирался выбежать на улицу.
   Александра быстрым взглядом посмотрела на приближавшегося незнакомца. С широко раскрытыми глазами она неподвижно глядела на загорелое мрачное лицо с коротко остриженными волосами и испустила легкий крик. Но никто не услышал этого. Все теснились у окон и на балконе, который вел в сад, куда уже были выпущены собаки.
   — Борис! — сдавленным голосом воскликнула невеста и еще раз повторила громко: — Борис! — Но незнакомец успел исчезнуть раньше, чем его заметили остальные. Только когда он находился в подъезде, швейцар обратил внимание на чужое лицо. Он хотел задержать его, но незнакомец ударом кулака сшиб швейцара с ног и скрылся. Во время борьбы он выронил скорострельный пистолет. Дрожа от злости, швейцар передал пистолет генералу, который сразу же установил, что мастерский выстрел был сделан именно из этого оружия.
   Настя Урбанова склонилась к Александре, которая дрожащими пальцами открыла и прочла письмо:
   «Я возвратился. В результате переворота меня помиловали. Победа или смерть! В нашей стране все предают в любви. И Вы, Александра! Борис».
   Александра скомкала письмо.
   — Что с тобой, моя милая? — спросила Настя, положив свои руки на холодные пальцы подруги.
   — Борис опять появился здесь. Борис Яковлев. Он не умер. Меня обманывали. Я изменила ему. О-о-о…
   Она с трудом подавила подступающие к горлу слезы и быстро приняла решение: — Я должна зайти к нему. Ведь я показывала тебе этот дом. Как я была тогда счастлива, несказанно счастлива!
   Теперь шум борьбы доносился ближе. Несколько громовых ударов сотрясли воздух. Никто больше не думал о речах и шампанском. У Таврического дворца стал тикать пулемет. Черная масса людей быстро катилась по улице.
   Без доклада вошел какой-то гвардейский офицер. Трудно было установить его чин, потому что он был без погон. С удивлением и искренним восхищением собравшиеся встретили Вольдемара фон Бренкена. Настя и Александра с радостным криком бросились в его объятия. Княгиня крикнула громким голосом:
   — Я отдаю курьера царицы под защиту русской чести, которая свята для всех присутствующих, в том числе и противников царицы!
   Все захлопали в ладоши и окружили офицера, о похождениях которого все уже слыхали и читали. Одной рукой он обнял Настю, а другой Александру.
   — Моя маленькая сестричка, я не мог выдержать — дышать петроградским воздухом, знать, что ты здесь, и не видеть тебя, — прости, я должен был прийти!
   — Милый мой! — со слезами на глазах ответила Александра. Они поцеловались.
   — Я желаю тебе всего, что может только пожелать человеческое сердце, — сказал Вольдемар. Александра спрятала голову на его груди.
   — Пожелай мне только спокойствия душевного и самоуважения, — ответила она.
   Прежде чем Вольдемар успел ответить, дом задрожал от залпа. Стоявшие у окон внезапно увидели, как отряд вооруженных до зубов красногвардейцев быстро занял с обеих сторон перекрестки улиц. Вооруженный сброд продвигался вперед, перебегая вдоль домов, от прикрытия к прикрытию и швыряя ручные гранаты, с ужасным грохотом сеявшие смерть.
   — Закрывайте окна! — крикнул чей-то голос.
   Град свинца внезапно брызнул в окно, у которого стоял генерал. Прежде чем испуганные зрители успели отойти в глубь комнаты, профессор Ларионов испустил короткий мучительный стон. Несколько человек бросились к нему на помощь. Он упал. На его губах показалась тонкая струйка крови.
   — Слишком поздно! — тихо сказал он. Его глаза остановились, страдания кончились. Никто не мог толком сообразить: неужели эта жизнь, которая всегда служила только человечеству и собиралась служить ему и впредь — Ларионов со своей молодой женой собирался в отдаленные области Сибири, где свирепствовала холера, — должна была так неожиданно оборваться, благодаря дикой случайности?
   Александра и все окружающие положили профессора на диван. Когда она хотели позвать на помощь, то заметили, что ни черкеса, ни лакеев больше не было. Перестрелка с каждой минутой становилась все более ожесточенной. Телефон не действовал. Центральная станция не отвечала. Княгиня делала напрасные попытки связаться с мужем по телефону. Они были отрезаны.
   Генерал вместе со швейцаром, который лишь один не покинул дом, поспешили забаррикадировать подъезд. Часть гостей вышла из дома через сад. Оттуда можно было достигнуть боковых улиц, в которых было совершенно тихо. Княгиня осталась. Она все еще не верила в серьезный характер этой революции. Оставшиеся зажгли свечи у изголовья врача, который так неожиданно был вычеркнут из жизни. Никто не говорил ни слова. Но стрельба на улице то усиливалась, то ослабевала, то снова становилась громче, и каждый раз, когда усиливался шум, он казался ужаснее и ужаснее.
   Вольдемар обвил рукой шею сестры:
   — Я должен уйти, моя дорогая! Настю я возьму с собой. Преследователи каждую минуту могут прийти за мной. Я уверен в том, что лакеи предали меня.
   Сестра молча, словно окаменев от страдания, обняла его. Она медленно и торжественно осенила его крестом.
   — Помоги тебе Бог, Вольдемар!
   Бренкен поцеловал сестру в губы.
   — Мы еще увидимся, сестричка!
   Она в ответ медленно и торжественно наклонила голову.
   — Бог да поможет и тебе и мне!
   Подруги обнялись.
   — Не забудь! — крикнула Александра.
   Настя ответила:
   — Я приду.
   Но едва Настя и Вольдемар покинули дом, как Александра набросила шубу на плечи. Все присутствующие теснились позади спущенных штор и жалюзей, чтобы наблюдать за происшествиями на улице.
   Профессор Ларионов лежал один. По бокам мигали свечи.
   Белая, как снег, невеста строго и торжественно склонилась над мертвым и поцеловала его во влажные красные губы.
   — Прощай! — тихо сказала она. — Прощай навеки! — С этими словами она покинула комнату.

X

   Вольдемар фон Бренкен и Настя спешили по опустевшим улицам. Все магазины были закрыты. Кругом чувствовалось дыхание смерти.
   — Милая, милая Настя! — сказал морской офицер и привлек к себе невесту. — Я не знаю, что теперь случится. Чувствую, что тяжелая пора наступает для России. Верь мне только, что я люблю тебя, люблю так сильно, что не в силах высказать!
   Они стояли под деревьями. Они были совершенно одни. Поблизости шла перестрелка. Настя прижалась к своему возлюбленному. Ее голубые глаза широко раскрылись, как будто ей, охваченной жуткими предчувствиями, хотелось еще раз поглядеть на него, чтобы навеки запечатлеть в своей памяти.
   — Бог не оставит нас! — просто сказала она.
   — Мы должны думать обо всем, моя милая Настя, — продолжал Вольдемар, еще крепче прижимая к себе ее стройную фигуру, как бы собираясь спасти ее от приближающегося ружейного огня.
   — Нас могут разлучить сегодня… завтра… Кто знает? Я чувствую, что начинается какая-то новая эпоха! Бедная Россия! — Итак, слушай, Настя: здесь перед лицом родины и всемогущего Бога я клянусь: я люблю тебя навеки! Ничто не заставит меня измениться. Я верю тебе. Надеюсь на лучшее будущее и думаю только о тебе. Ты всегда будешь около меня до самой смерти.
   — Вольдемар! — воскликнула Настя, смертельно испуганная. — Что это значит? Разве у тебя могут возникнуть сомнения? Разве ты не знаешь, как я люблю тебя? Разве ты не знаешь, что ты моя жизнь, что мне невыносимо было бы жить без тебя? О, только не думай обо мне так! — Она залилась слезами.
   — Я должен сказать тебе сейчас… здесь… на этом самом месте… так должно быть, — снова начал Бренкен, прислушиваясь к треску выстрелов. Сейчас уже явственно можно было различить крики отдельных людей.
   — Боже мой, что ты мне должен сказать? — запинаясь, пробормотала Настя, посмотрев на него, как в тумане, сквозь слезы.
   — Я не только курьер царицы, я был послан в Тобольск еще с особой миссией. Я должен выполнить одно поручение…
   Настя посмотрела на него с возрастающим страхом.
   — Поручение… политическое?
   — Да, Настя, я принадлежу к комитету освобождения царя. Мне дали поручение спасти царскую семью. Я должен был бежать, но я снова возвращаюсь в Тобольск, вырву царицу из рук палачей, спасу царя и освобожу великих княжен.
   Настя испустила крик.
   — Вольдемар, ты — все, чем я обладаю на свете! У меня нет больше ни отца, ни матери. Опасность велика, она бесконечно велика!
   — Знаю, знаю, Настя. Но я поклялся!
   Настя тихо зарыдала, склонившись на его плечо. Он продолжал:
   — Я солдат, Настя, и помню свою присягу. Я не политик. Моя славная, прелестная Настя! Не плачь! Твое сердце всегда со мной, я знаю это. Нам, может быть, долгое время не придется видеться. Я снова поеду в Тобольск… Ты единственный человек, который, кроме участвующих в заговоре, знает об этом… Ни слова об этом, Настя! Ни слова! Ты будешь молчать, как могила.
   Она подняла голову и открыла свои бархатные глаза.
   — Я буду молчать, как могила, Вольдемар! Ничто не вырвет у меня эту тайну! — Вдруг она порывисто обвила руками его шею: — Мой дорогой! Мы снова увидимся! Мы должны увидеться! Если ты не вернешься, для меня лучше будет умереть!
   Молодой офицер поднял глаза к свинцово-серому небу и ответил:
   — Если нам не суждено будет найти друг друга на земле, Настя, то мы увидимся снова там, где любовь живет вечно.
   Он увлек ее за собой. Слезы катились по ее холодным щекам. Она ничего не видела. Сильный страх сжимал ее горло. В уличной тишине ей чудился стон, как будто от гнета невыносимой тайны. Надвигающаяся ночь, казалось, была полна ужасов. В конце улицы вынырнул броневик.
   Они поспешили навстречу броневику. Офицер, командовавший броневиком, приказал им остановиться.
   Бренкен обернулся, ища глазами Настю, но увидел только тихую до жути улицу — эту раскрытую пасть чудовища. Он крикнул громко имя Насти в эту ужасающую тишину, побежал назад, его пальцы судорожно цеплялись за запертые домовые двери, со всей силой отчаяния он всем телом навалился на тяжелые ворота — никто не отвечал. Жизнь, казалось, замерла. Не слышно было ни малейшего дыхания.
   Вдруг отчаянный крик прорезал вечернюю мглу.
   — Настя кричала! — Кровь застыла в жилах Бренкена, его сердце готово было выпрыгнуть из его груди. Он слушал и заревел: — Настя! Где ты? Где ты? — Но теперь все стихло.
   Солдаты вышли из броневика и рассыпались по улице. Офицер подбежал к Бренкену.
   — Товарищ! Скорее! Нельзя терять времени!
   С другой улицы что-то с грохотом надвигалось.
   — Прикрывайтесь! — крикнул офицер, схватив за руку Бренкена, которого он, очевидно, принял за помешанного.
   Стоявший на броневике пулемет затрещал.
   Залп. Подгоняемый отчаянным страхом за Настю, Бренкен собирался проникнуть в незнакомый двор, но офицер и двое солдат удержали его за руки. Соединенными усилиями они потащили его за собой. Бренкен не знал еще, что часть автомобильной бригады уже взбунтовалась и что оставались только немногие верные войсковые части, которые пробирались к Зимнему дворцу, чтобы охранять Керенского, представителя умеренных элементов, от большевиков.
   Бренкен, почти не помня о происшедшем, разбитый, в отчаянии, без надежд впереди, охваченный ужасом за Настю, очутился внутри броневика. Яростные крики вдруг раздались на совершенно тихой до того момента улице. Потом крики сразу прекратились, и показалась черная масса озлобленных людей, еще не знавших, кто перед ними — друг или враг. Треск пулемета рассеял их сомнения.
   Подобно черной лавине, пришедшей в движение и не в состоянии больше остановиться, темная масса хлынула на броневик, но тот начал прокладывать себе кровавую дорогу. Вдруг передняя часть броневика качнулась — поднялся столб дыма — лязг и треск! Броневик попал в глубокую яму, вырытую нападавшими. Тень баррикады падает на нее… Началась последняя борьба между мужеством отчаяния и жаждущей убийства храбростью.