- Вы какую консерваторию кончали?
   Надеясь, что речь идет о каком-то заработке музыкального рода, Зяма подробно и подобострастно поведала свою рабочую биографию. В трубке вздохнули:
   - А я - скрипач, три курса Вильнюсской консерватории. Потом бросил и много лет работал настройщиком фортепиано. Вы не представляете, как мне страшно...
   И, запинаясь в тех местах рассказа, где, по-видимому, ему хотелось выругаться, неизвестный рассказал некую идиотскую историю, которая с ним приключилась... Он настройщик, как уже было сказано выше, причем настройщик хороший. Приехав, дал объявление в газету "Новости страны", и - не фонтан, конечно, - но кое-какой заработок имеется. Вот так на днях звонят по объявлению и предлагают настроить и отремонтировать старый "Блютнер"... Он приходит, проверяет инструмент, вынимает механику и начинает работать. А хозяин - верткий старикашка, польский еврей, тридцать лет как из Варшавы вьется вокруг и затевает всякие разговоры. Ну, вы знаете их штучки: "Сколько времени ты в Стране?" да "Как тебе в Израиле живется?" и прочая (тут голос запнулся)...
   - ...херня, - подсказала Зяма.
   - Да! - обрадовался он. - Меня, кстати, Витей зовут.
   - А меня - Зямой, - сказала Зяма. - Очень приятно.
   - Дальше, - продолжал Витя, - разговор с хозяином рояля повернулся самым удивительным образом. Я, конечно, дал волю языку и сказал все, что думаю об этом обществе и об этом государстве... Знаете, я ведь приехал сюда обалделым сионистом... "Если забуду тебя, Иерусалим!.." Впрочем, это не важно. Говорю вам - это был припадок красноречия у волка, которому прищемили капканом яйца... А этот старикан... между прочим, он балакает по-русски. Конечно, ублюдочный русский, но... Ах, говорит, как красиво вы говорите, они же эпитет "красивый", как чукчи, употребляют во всех смыслах: "красивый обед", "красивая книга"... Да, говорит, как красиво говорите и как убедительно! И о культуре - верно, верно, многое очень верно... Кстати, о культуре. Я, говорит, главный редактор газеты "Новости страны" Залман Штыкерголд, будем знакомы... В настоящее время, говорит, назрела необходимость в издании литературно-публицистического приложения к нашей газете. Это будет первое в истории русской прессы Израиля пятничное приложение. Вы ведь пишете? - спрашивает. И с такой радостной надеждой на меня смотрит. И я, дурак, сказал, что пишу. Более того - что работал в газете.
   - Зачем? - спросила Зяма. Витя замялся...
   - Понимаете, - объяснил он, - вообще-то я и вправду пишу немного, и печатался в "Вечернем Вильнюсе", и... публиковал музыкальные рецензии... Дело не в этом... В общем, можете себе представить, хотя это, конечно, трудно вообразить... впрочем, это вполне в духе всей здешней жизни, - чтобы главный редактор газеты думал не головой, а (тут он опять запнулся)...
   - ...жопой, - подсказала Зяма.
   - Да! - воскликнул Витя благодарно. - Словом, можете вообразить: мар Штыкерголд предложил мне делать литературное приложение к своей газете.
   - Как же это? - удивилась Зяма. - Как вы намерены это делать?
   - Вот, - сказал Витя расстроенно, - в том-то и дело. Я же сказал вам, что мне страшно... Он дает некий бюджет (скупердяй чудовищный! ну, вы знаете этих паршивых "поляков", хуже которых только "румыны") - тысяч двадцать двадцать две в месяц. На эти деньги я должен содержать помещение, купить оборудование, платить гонорары, нанять еще одного сотрудника, потому что один не справлюсь. Пока он хочет шестнадцать полос, а потом будет тридцать две.
   - Обдираловка, - сказала Зяма.
   - Конечно! А кто, кроме меня, согласился бы на это? Я вас послушал в передаче, вы так здорово, мне кажется, все расставили по местам, всем надавали по морде. Правильно: хватит перед ними заискивать. Абсолютная духовная независимость - вот залог сохранения нашей культуры... Дай, думаю, позвоню - может, вы когда-нибудь занимались газетой?
   - Да нет, - вздохнула она, - я музыковед. Составляла и редактировала несколько сборников статей... Но ведь газета - это нечто противоположное.
   - Умоляю! - торопливо проговорил Витя. - Не бросайте меня! Я очень боюсь. Я нанимаю вас на должность редактора.
   - У меня, знаете ли, был дед, - сказала Зяма, - который говорил в таких случаях: "Не ищи себе сраку на драку". Хотя сам-то всю жизнь искал. И находил.
   - Но я же мечтал об этом всю жизнь! - воскликнул он. - И признайтесь, неужели вам не хочется попробовать? А вдруг мы сможем делать настоящую, хорошую литературную газету?.. Только не говорите - нет! Две тысячи в месяц вас устроят?
   - Еще бы! - сказала Зяма.
   * * *
   В первые месяцы, когда они и сами еще не верили, что делают настоящую газету, Витя продолжал иногда настраивать инструменты. Официально давать объявления в своей газете, которую они назвали "Полдень", он права не имел, это было одним из идиотских условий Штыкерголда. Поэтому объявления о настройке фортепиано они камуфлировали в передовых статьях, которые Штыкерголд обычно не мог осилить. Делалось это так:
   "С наступлением эры детанта и попыток Запада откупиться от
   красной угрозы путем уступок террор палестинцев, обучаемых в
   Болгарии, ГДР и СССР, стали называть актами
   национально-освободительной борьбы. Так насаждается сумятица в
   головах обывателей и сумбур в мыслях журналистов.
   И все это в то время, как опытный настройщик фортепиано
   стоит вам лишь позвонить по номеру 683-2853 - с удовольствием и
   сравнительно недорого отрегулирует и отремонтирует механику
   вашего инструмента".
   Или:
   "Раскопки продолжаются, предполагается очистить от
   обломков и исследовать гробницы пятидесяти сыновей самого
   известного из фараонов - Рамзеса Второго. Надо полагать, с
   особым интересом за этими работами будут следить израильтяне.
   Ведь Рамзес Второй - тот самый "Пар о ", с которым вел
   беспощадную борьбу наш Учитель Моисей и которого евреи называют
   ничтожным, а мусульмане - Рамзесом Великим. Разгадка - в
   будущем. Ну, а пока: опытный настройщик с удовольствием ответит
   вам по телефону 683-2853 и произведет регулировку и ремонт
   механики вашего фортепиано".
   Кому надо было, тот звонил. На случай, если ущучит что-либо старая сволочь Штыкерголд, всегда можно было свалить на ошибку наборщицы.
   * * *
   - Ну-с? - спросил привычно Витя. - Кугель?
   С Кугеля, как правило, начинали работу над очередным номером газеты, с утречка, пока свежи еще силы. Кугеля надо было переписывать от начала до конца, с заглавия статьи до многозначительного многоточия, которым тот усеивал последний абзац. На редактуру политической статьи Кугеля они ухлопывали часа три, потому что ежеминутно необходимо было заглядывать в справочники, словари и энциклопедии.
   Кугель путал даты, ошибаясь на годы и даже десятилетия. Он путал географические названия, имена и должности государственных деятелей, к тому же нетвердо помнил, кто из них жив, а кто уже перекинулся.
   Он знал шесть иностранных языков, и все плохо. Он изобретал новые идиотские факты; брал с потолка цитаты; создавал научные теории, от которых хватил бы удар любого десятиклассника; ссылался на законы, не существующие в юридической практике государства; приводил цифры экономических показателей, за которые следовало упечь его за решетку.
   Он умудрялся печататься во всех русских изданиях, кроме ведущей газеты "Регион", куда и сам не совался.
   В "Средиземноморское обозрение" давал короткие заметки на культурные темы под псевдонимом А.Герцен. В "Ближневосточье" однообразно высказывался на темы моральные, ругая аппетиты новых репатриантов и противопоставляя им страдания и самоотверженность прошлых волн Алии. Здесь он выступал под псевдонимом Шимон Бар-Йохай.
   Сшибал копеечные гонорары по разным плевым изданиям, но особо активно сотрудничал с газетенкой "Интрига", где печатал бесконечные эротические романы под псевдонимом Князь Серебряный. (Зяма, если в руки ей случайно попадал номер "Интриги", плевалась и обзывала Кугеля "отцом сексуального сионизма".)
   От его риторики тошнило.
   От его патриотизма можно было стать завзятым антисемитом.
   Надо ли было гнать Рудольфа Кугеля в шею? Ни в коем случае.
   Во-первых, он жил в Стране тридцать пять лет и помнил все политические скандалы, причины падения правительств и отставок государственных деятелей. Знал пикантные детали закулисных интриг в кнессете, где постоянно сшивался. Следил за прессой и телевидением на шести языках и обладал изумительным нюхом на жареное - еще до того, как первый язык скандала лизнет бок освежеванного политического барашка. Писал статьи он за считанные минуты, в порыве чистого вдохновения, и в воскресенье - а здесь оно называлось День Первый и было началом рабочей недели - дискета с набором свежей статьи на тему самого актуального события уже лежала в редакции. Были случаи, когда неторопливый литературный "Полдень" давал острую политическую статью еще до того, как собирал, анализировал и подготавливал материал к очередному своему глубокому и всестороннему обзору событий ведущий политолог "Региона" Перец Кравец.
   Словом, Кугель был решительно незаменим. Но главное не это. Переписывая очередную статью Кугеля, матерясь и изнывая, ругая автора старым мудилой, оба они просто-напросто любили старика. Конечно, не за то, что пятнадцатилетним парнишкой Кугель был отправлен в Дахау, и не за то, что своим зычным голосом он охотно объяснял Вите и Зяме, как нужно укладывать трупы перед отправкой в печь: по двое, и двое поперек, и снова двое штабелями, как поленницу... Об этом он только рассказывал, макая печенье в чашку с горячим чаем (Витя с Зямой всегда угощали авторов чаем или кофе), но никогда не писал. Эта тема была единственной, коей не касалось его вездесущее перо.
   Так что они его просто любили.
   Так что ни о каком "в шею" не могло быть и речи.
   Так что нужно было только тщательно переписывать полемические излияния старика - от заглавия до последнего абзаца.
   В "Полдне" он печатался под псевдонимом Себастьян Закс...
   - ...Ну?..
   Когда они переписывали Кугеля, Зяма то и дело вскакивала и бегала по комнате. Витя набирал. Время от времени он предлагал свою версию той или иной фразы, тогда она думала и говорила: "Не годится!" - или: "Умница!", и он энергично шлепал по клавиатуре.
   - Ну, во-первых, как всегда у старого идиота, - отличный заголовок, сказал Витя, - "Ложь, сладкая, как чесотка".
   - М-м... О чем он там сегодня наваял?
   - Ты ж знаешь - что вижу, о том пою. Нарушение правительством предвыборных обещаний, дискриминация новых репатриантов, скандал с биржевыми махинациями, мирный процесс...
   - А! Ну, так и пиши - "Аспекты нового гуманизма".
   Витя бодро, как щегол, защелкал по клавиатуре. Работа закипела, и уже часа через два оба они, взмыленные, как два битюга, подбирались к последнему абзацу, который выглядел следующим образом:
   "Журналисты с неприкрытой жаждой крови ждали пикантностей
   из зала суда. В это же время над свежей могилой горевал
   главнокомандующий и раздался залп почета. Привилегированные
   персоны, вкушающие министерские оклады, играют в руку
   премьер-министру. Но мало Фемиды с ее завязанными глазами!
   Дамоклов меч более чем подозрений навис над любителями биржи.
   Народ еврейский не дурак! Грядет народное разоблачение, и нас
   уже не заморочить внутрипартийной грызней: это борьба старого,
   закостенелого иконостаса с молодой порослью из той же
   социал-сионистской голубятни!"
   Несколько мгновений они сидели, уставясь в экран компьютера, соображая, каким образом перелицевать эту ветошь, пытаясь выловить хоть обломок мысли из этих сточных вод.
   - Тяжелый случай, - наконец сказала Зяма. Они съели по яблоку, помолчали.
   - А не выкинуть ли вообще на хрен этот абзац? - доверчиво спросил Витя.
   - Умница!
   Абзац с облегчением выкинули. Теперь необходим был заключительный аккорд для этой хлесткой, полемической, во многом разоблачительной статьи.
   Зяма предложила "рыбу". Написали. Переделали. Добавили. Ужесточили. Хрястнули по левым. Еще хрястнули. Лягнули правительство - ему уже не больно...
   Съели по второму яблоку и торжественно вслух перечитали концовку.
   - "Историческая Партия Труда, многократно менявшая свои
   названия, была и остается партией большевистского типа, 
   читала Зяма не без удовлетворения. - Недаром политическим
   кумиром Бен-Гуриона был Ленин (хотя по многим вопросам
   Бен-Гурион занимал позицию, отличную от Лукича). Главное, что
   заимствовал Бен-Гурион у Ленина, - это учение об удержании
   власти. Почему коммунисты потеряли власть в СССР? Почему они
   фактически декоммунизировались в Китае? И наконец, почему они
   до сих пор правят в Израиле?
   Потому что здесь они сумели мимикрировать. Израильская
   разновидность коммунизма сумела осуществить мутацию единственно
   правильным путем - отказ от прямого насилия, выборы, якобы
   многопартийность. Затеянный ими "мирный процесс" не имеет
   ничего общего с миром, его цель - уничтожить политических
   противников Партии Труда, снести поселения, превратить десятки
   тысяч граждан в новых люмпенов, скомпрометировать их, вывести
   за пределы национального консенсуса. Так удерживают власть в
   своих мозолистых руках биржевики от коммунизма".
   - Во дает Себастьян Закс! - воскликнул, явно довольный собой, Витя и азартно поскреб в серо-седой бороде.
   После статьи Кугеля, как всегда, обедали. Витя побежал на угол за шуармой, а Зяма пока вымыла и нарезала помидоры и огурцы и поставила тарелки. Это был их любимый час, на это время они даже дверь запирали. Обжора Витя приговаривал, поворачивая ключ в замке:
   - Явится еще, не приведи Бог, Машиах - куска проглотить не даст...
   Они уселись за письменный стол друг напротив друга, высыпали из кульков на тарелки кусочки жареной индюшатины, и Витя вдруг, как фокусник, достал и открыл банку пива.
   - Ух ты! - обрадовалась Зяма. Она любила пиво.
   - Гуляй, рванина, - сказал Витя. - Тетке пенсия пришла...
   Первые дни она брезговала этим вечно лохматым, хамоватым толстяком с крошками в бороде. К тому же Витя оказался не только ярым безбожником, но и страшным богохульником. Зяма же - так сложились обстоятельства - разделяла молочное и мясное.
   Когда - месяца через два - она поняла, что, пожалуй, может с ним работать и, пожалуй, привыкнет к нему, она принесла из дома кое-какую посуду и сказала:
   - Вот этот нож, с белой рукояткой, будет у нас молочным. Вот этот, с красной, - мясным.
   - Зяма, а не пошла бы ты! - от души удивился Витя.
   Но она, подняв над головой оба ножа, повторила терпеливо и ровно, как учат умственно отсталых детей различать цвета на картинках:
   - Белый - молочный, красный - мясной.
   ...Зяма двумя пальцами придвинула к себе свежий номер "Интриги", прихваченный Витей на углу: там всегда печаталось продолжение очередного эротического романа Князя Серебряного...
   - Слушай, его абсолютно не правят, - пробормотала она, пробегая глазами по строчкам. - "...Огромная белая грудь вывалилась из ее прозрачного пеньюара, - прочитала она брезгливым тоном, - я в жизни не видал такой груди!.."
   Он не видал, - продолжала она, раздражаясь, - в Дахау он такой груди не видал. В Дахау у женщин грудь сходила на нет... Интересно, а как относится к его художествам Ципи?
   Жена Кугеля Ципи была женщиной строгой и тихой, хранительницей семейного очага.
   - Ругается, - сказал Витя. Он с Кугелем знаком был давно, лет восемь. Ругается, но как-то бессильно. Вот как подумаешь - зачем он балуется? Ведь ему, поди, уже и трахаться неинтересно.
   - Ну как ты не понимаешь, - задумчиво проговорила Зяма, - он выжил. Его не уложили поперек чьих-то ног, и на него никого не положили, и не отправили в печь... Он выжил. И вот уже пятьдесят лет он кайфует. Просто радуется жизни. В частности, и таким образом...
   После обеда, как обычно, их ждало еще одно удовольствие - полемическая статья Рона Каца на тему потерянных колен Израилевых.
   Вот уже месяц этот безумный молодой ученый отбивался от журналиста газеты "Регион", историка Мишки Цукеса, вцепившегося в Рона Каца радостной бульдожьей хваткой.
   Дело в том, что раз в несколько недель Рон Кац выдвигал новую научную теорию в области историко-этнических изысканий. Рон, безусловно, был сумасшедшим. Так считала Зяма. Но его статьи придавали газете известную пикантность, они вызывали ярость неподготовленного читателя, действовали на него, как нервно-паралитический газ, и носили - попеременно - то антисемитский, то русофобский характер. Поэтому статьи Рона они давали под знаком вопроса и мелким шрифтом приписывали внизу, что мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
   Двадцатисемилетний Рон Кац был гением.
   Он получал гранты от пяти университетов мира. В частности, от Берлинского университета имени Гумбольдта - для работы над книгой, в которой убедительно доказывал интеллектуальную неполноценность арийской расы. Время от времени его приглашали на очередной престижный конгресс, и он читал доклад, написанный им на языке той страны, где конгресс проходил. Иногда из щегольства он прибегал даже к тому или иному диалекту.
   Он знал тридцать два языка. В том числе, например, амхарский - язык эфиопских евреев. Он мог свободно с ними беседовать, после чего публиковал в "Полдне" развернутую, абсолютно скандальную статью об особенностях жизни эфиопской общины Израиля. Причем заканчивал ее предупредительным залпом:
   "Надеюсь, ни у кого не повернется язык обвинить в расизме
   человека, взявшего на себя труд выучить язык эфиопских
   евреев?!!"
   При этом мало кто мог себе представить, что учил он этот язык дня три. Ну, пять...
   Он знал все диалекты арабского, мог по нескольким фразам отличить сирийского араба от иорданского, читал арабские газеты, выходящие в Восточном Иерусалиме, и время от времени радовал мирного читателя "Полдня" выжимками из этих газет, истекающих ненавистью к "сионистскому образованию", - арабы, как известно, избегают называть имя еврейского государства.
   Он знал язык с неприличным названием "мандейский". "А кто на нем говорит?" - спросила его однажды Зяма, и Рон ответил кратко: "Мандеи", после чего Зяма уже не задавала вопросов.
   Время от времени Рон звонил к ней домой - посоветоваться о теме очередной статьи и вообще поболтать; обычно это случалось, когда Рону не спалось, часов в пять утра. Правда, он всегда при этом интересовался, не побеспокоил ли. До известной степени - при полном отсутствии общепринятых навыков поведения - Рон был довольно деликатным человеком.
   - Я вот о чем подумал, - бодро говорил он, разбудив Зяму в пять часов двадцать минут утра. - Неплохо бы дать статью о том, что заговор сионских мудрецов существует в действительности.
   - Рон, вы что - спятили?! - испуганно спрашивала Зяма, нашаривая кнопку ночника.
   - Я берусь это доказать! - радостно выпаливал он. - Впрочем, не хотите, не надо. Можно и о другом. Я, например, располагаю доказательствами того, что абсолютно все русские государи были членами масонской ложи и тайно исповедовали иудаизм.
   - Рон, подите на фиг...
   - Как хотите... По крайней мере, надеюсь, вы не струсите дать наконец исчерпывающую статью о том, что евреи расселялись по территории нынешней России гораздо раньше так называемого русского народа и говорили на одном из четырнадцати славянских языков до того, как на нем стали говорить славяне!
   - Ну, хорошо, - измученно соглашалась Зяма, - только, Рон, прошу вас аргументированно!
   Если еще добавить, что свои статьи Рон Кац почему-то подписывал псевдонимом Халил Фахрутдинов, можно себе представить, каким улюлюканьем встречали историки и журналисты "Региона" каждый его выход на страницы прессы, сколько писем приходило в редакцию газеты "Полдень" от негодующих читателей и сколько шишек валилось на головы Зямы и Вити от главного редактора их газеты-мамы господина Залмана Штыкерголда.
   - ...Ну вот, пожалуйста, - обескураженно проговорила Зяма, когда файл со статьей Каца открылся на экране компьютера, - "Киргизы - потерянное колено Израилево".
   - Как! Ведь в прошлый раз он доказывал, что японцы - потерянные колена.
   - Ну, видишь, он пишет - евреи прошли через Тянь-Шань, смешались с киргизскими племенами и вышли на территорию Японии... Представляешь, как сейчас на нас навалится Мишка Цукес!
   - Пусть попробует! Мишке-то крыть нечем, он не знает древнекиргизского.
   - Зато он историю знает.
   - Но Кац же цитирует древнекиргизские "Хроники":
   "И пришел на берег великого Иссык-Куля Иегуда с женами и
   рабынями, с множеством овец, и принес на берегу жертву Богу
   Ягве..."
   - Да разве тогда киргизы были? - засомневалась Зяма.
   - Что ж, "Хроники" были, а киргизов не было?
   - Ну, ладно, - сдалась Зяма. - Только, Бога ради, ставь знак вопроса и эту приписку насчет "мнения не совпадают" дай более крупным шрифтом...
   Часам к семи вечера наконец покончили с текстами. Сейчас Витя отвезет ее на своем апельсиновом "Жигуле" к новой автостанции и вернется в редакцию - верстать всю ночь. Назавтра готовые полосы должны лежать на столе у господина Штыкерголда.
   - Ох, совсем забыл! Тебя разыскивает очередная старая перечница, сказал Витя, переобувая пляжные сандалики на туфли. - Кажется, опять по поводу деда. Включи автоответчик...
   Сердце у Зямы заволновалось в торжественном предчувствии.
   Время от времени ее отыскивали старухи, еще живые дедовы пассии.
   Они натыкались на ее фамилию, набранную мелким шрифтом внизу на первой полосе газеты, - редактор Зиновия такая-то.
   Звонили; страшно волнуясь, осторожно допытывались, имеет ли она отношение к Зиновию Соломоновичу такому-то. Ах, внучка?! Что вы говорите! Так бы хотелось взглянуть на вас одним глазком...
   Она назначала встречу в кафе "На высотах Синая", угощала "угой". Любопытно, что все старухи, не зная иврита, пирог тем не менее называли "угой". Вероятно, это слово в их склеротическом воображении ассоциировалось с русским словом "угощение".
   Каждая рассказывала о деде что-нибудь новенькое, лихое, сногсшибательное, часто - малопристойное, а порой и ни в какие ворота не прущее... Слушая их, Зяма испытывала прямо-таки наслаждение, счастье, восторг.
   Она включила автоответчик. После сигнала несколько мгновений покашливали, прочистили горло, вероятно сплюнули в салфеточку, и наконец, увязая языком во вставных челюстях, старческий голос аккуратно и торжественно произнес:
   - Уважаемая госпожа редактор! Интересуюсь - или вы имеете отношение к Зиновию Соломоновичу, одной с вами фамилии? Или у вас будет желание поговорить с его старинной знакомой, то позвоните мне...
   Дважды твердо диктует номер...
   Ах ты милая моя! "Уважаемая госпожа редактор!" Наверняка написала сначала на бумажке, тренировалась, выучила, зубы мешают...
   Итак, очередная возлюбленная деда Зямы. Сколько ж тебе лет, возлюбленная? Ведь деду было бы... стоп! Деду, шутки шутками, было бы девяносто пять... Впрочем, он всегда любил юных. Код иерусалимский, значит "На высотах Синая"...
   Зяма набрала продиктованный старухой номер, и та сразу взяла трубку.
   Да-да, она имеет отношение к Зиновию Соломоновичу, она его единственная внучка. (Хотела сказать "законная", но сдержалась.) Конечно, что ж мы по телефону-то! Рада буду встретиться с вами. Например, в кафе. Да вы знаете, это в центре, - "На высотах Синая". Отлично... отлично... Ат-лич-на!.. Значит, завтра, в пять... А я - шатенка. Да вы меня опознаете: я очень похожа на деда...
   - ...Ну и ходок был твой дедуля! - заметил Витя, заводя машину.
   - Да! - с гордостью ответила Зяма. - Он не пропускал ни одной стоящей юбки!
   Они медленно ехали по улицам Южного Тель-Авива. Всюду копали, меняли коммуникации, приходилось объезжать. Иногда минуты на три застревали в пробках.
   На углу улицы Негев они медленно проехали мимо двух пожилых обрюзгших проституток с разрушенными лицами.
   - Ветераны большого минета, - уважительно заметил Витя.
   Подкатив к автостанции с улицы Левински - ко входу на четвертый этаж этого гигантского сооружения, - он сказал привычно:
   - Как подумаю - на какие рога ты едешь, живот сводит... Когда уже ты купишь нормальную квартиру в нормальном месте?
   - Никогда, - привычно ответила она, выбираясь из машины, - мне там нравится.
   Она лгала. Ей совсем не нравилось то, как она живет последние четыре года...
   глава 4
   "...Обнаженная писательница N. лежала в горячих струях
   воздуха, которые гнал на нее большой вентилятор..."
   Омерзительно...
   "Обнаженная писательница N. лежала под горячей струей
   воздуха от вращающегося вентилятора..."
   Того хуже...
   "Обнаженная писательница N..."
   Да ну ее к черту - обнаженную!
   "Голая писательница N. лежала под вентилятором".
   Вот и все.
   Так что голая писательница, и, надо сказать, известная писательница, действительно лежала под вентилятором, который с японской вежливостью крутился, кланялся, усердствовал в максимальном режиме, но в этот чудовищный хамсин не спасал ни на копейку. (А влетит в копеечку, вяло подумала она, мало не покажется. Навязчивые мысли о счетах за все муниципальные блага этой паршивой цивилизации, приходящих с регулярностью месячных, в последнее время изрядно отравляли ее жизнь.)
   Детей, слава Богу, дома не было. Старший сын, солдат, к облегчению всей семьи, был заперт на военной базе, где несчастные инструкторы пытались обучить его вождению армейских грузовиков. Младший, первоклассник, - в школе. Не Бог весть что за Царскосельский лицей, но забирают тщедушное сокровище от подъезда и возвращают к пяти в полной сохранности. Это ли не счастье...