Юрий РЫТХЕУ
АЙВАНГУ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1
   Айвангу полз, едва не касаясь лицом еле видимой тропки. Позади волочились недвижные, омертвелые ноги, заметая старые следы от лыж-снегоступов. Будто не живой человек здесь прополз, а тащили убитую нерпу. На ресницы нарос лед, вызывая слезы, они замерзали на щеке и отваливались, как струпья.
   Все тело ныло и болело, как бы превратившись в сплошную огромную рану. Боль подстерегала Айвангу за каждым торосом, накидывалась из-под снега, хватала за плечи, вдавливая грудь в многолетний, опресненный ветрами лед. И только ноги не болели!
   «Похож, должно быть, на старого лахтака, выискивающего разводье», – с тоской подумал Айвангу и перевернулся на спину передохнуть. Боль взметнулась к небу и выплыла из-за хребта огромной розовой луной, потушившей звезды. Айвангу поднял руки и поднес их к глазам: рукавицы превратились в лохмотья, пальцы искровянились. Он кашлянул, и гулкое эхо разнеслось по замерзшему морю, отскакивая от ледяных скал.
   «Берег близко», – обрадовался Айвангу и снова перекатился на живот. Стужа обожгла голое тело: от груди до пояса кухлянка разорвалась, и в дыру забивался, царапая кожу, снег. Рукавицы порвались, дыра в камлейке – а до селения еще ползти и ползти… А если остановиться, и погрузиться в сладкую дрему, и заснуть навечно? Утром выпадет свежий снег: сначала он припорошит глазные впадины, складки губ, забьется меж волос, потом сровняет тело с соседними сугробами. Утром охотники выйдут на промысел, и может, кто-нибудь из них зацепит скрюченную руку лыжей. Поволокут в селение. В ярангу родителей. Кавье не разрешит положить зятя у себя. Он считает, что Айвангу еще не стал настоящим мужем Раулены: не отработал положенного обычаем срока.
   Сэйвытэгин, отец, захочет похоронить его по новому обычаю. Сколотят ящик, длинный, наподобие тех, в каких привозят ружья, и втиснут в него Айвангу. Повезут на нарте на холм захоронений. Могилу рыть не станут – земля сейчас тверже камня. Расчистят площадку от снега, положат гроб и завалят камнями. Айвангу видел, как хоронили председателя ревкома Хорошавцева. Все так дружно валили камни на гроб, что доски громко трещали…
   Айвангу вздрогнул и попытался шевельнуться, но сладкая истома властно и нежно обнимала тело. Ему даже послышался голос. Знакомый, родной… Давно не слышал он, как поет мать. С тех пор как взял в руки охотничье ружье и было ему лет восемь-девять. В песне не было слов, а мотив был схож с посвистом весеннего ветра, ласкового, теплого…
   Иногда напев становился тревожным; это означало, что все охотники вернулись с промысла и только Сэйвытэгин еще не пришел. И не знаешь тогда – радоваться ли тому, что добыча так велика, что ему трудно донести ее до селения, или горевать – охотник задерживается в море и не только тогда, когда ему повезет…
   Мать стара и столько на своем веку похоронила детей, что гибель Айвангу она воспримет как тяжелое, но неизбежное горе.
   Ее худое тело будет содрогаться от плача, но своего лица, залитого слезами, она не откроет.
   Мать зовут Росхинаут. Она с другого берега, аляскинского, из семьи эскимосов-зверобоев, и там у нее было другое имя. Сэйвытэгин привез ее из поездки на американское побережье. Говорят, год она целый плакала и тосковала, но, плача, никогда не открывала своего лица. Не полагалось по их обычаям. Айвангу был первым ребенком у нее, и она сама выбрала ему имя и настояла на этом, а собственное потеряла, потому что со времени приезда в Тэпкэн никто не звал ее иначе, как Росхинаут – Женщина Другого Берега.
   Айвангу обнимал ноздреватый, колючий лед и вспоминал нежность женского тела. Оно всегда теплое, а иногда даже горячее, когда в жилах вскипает кровь… Айвангу отчетливо увидел лицо невесты, и ему даже показалось, что это она прильнула к нему и прижалась пылающим бедром… Раулена… Длинные черные косы и круглое как луна лицо. Когда она улыбается, то отворачивает лицо, но наедине с Айвангу Раулена смотрит прямо, а потом медленно прикрывает глаза пушистыми ресницами… Если строго придерживаться обычая, Раулена вовсе не жена ему, а только невеста, за которую еще надо отрабатывать полгода. Комсомолец, отрабатывающий невесту… Но что поделаешь, если без Раулены и солнце не так ярко и море не так блестит? Айвангу даже застонал от мысли, что кто-то другой будет обнимать Раулену.
   Огромным усилием он стряхнул с себя дремоту и приподнял на руках налитое болью тело. Пусть лицо царапает прибитый до каменной твердости наст и руки немеют – надо ползти вперед! Ползти, пока в груди держится тепло и стучит сердце! Как можно умирать таким молодым!
   Он совсем еще не жил. Новая жизнь начинается на берегах Чукотского моря. В Тэпкэне поставили деревянные дома для райисполкома и нового магазина. Айвангу научился читать и писать, и его приняли в комсомол. Белов говорит, что комсомольцы все равно что упряжные вожаки – они идут впереди… Где-то есть большие города, которые еще не видел Айвангу, где-то большие железные нарты ходят по железным полосам, проложенным по земле. И еще говорил Белов, что Айвангу может стать кем захочет: инженером, учителем, летчиком, капитаном парохода, плотником… Правда, для этого придется много учиться, а Айвангу уже восемнадцать лет. Он взрослый и поэтому учился в ликбезе. Не садиться же, в самом деле, за одну парту с малышами!
   Айвангу решил передохнуть и перевернулся на спину, чтобы грудь свободно дышала. Звезды кинулись ему в глаза, укололи множеством холодных игл. Велико небо над головой человека, и все же море кажется еще больше неба. Великому океану ничего не стоит одарить человека радостью удачи либо отнять у него все – и байдару, и добычу, и даже саму жизнь… И большие железные пароходы иногда оказываются бессильными в схватке с Ледовитым океаном. В прошлом году против мыса Ванкарем затонул «Челюскин». Огромный пароход. Людей на нем было больше, чем жителей Тэпкэна. Айвангу встречал самолеты и пытливо всматривался в лица спасенных. Сходя на землю, люди смущенно улыбались, будто извинялись за хлопоты и беспокойство.
   Капитан Воронин тогда на митинге сказал: «Мы все равно пройдем в одну навигацию Северным морским путем!.. Строятся новые мощные ледоколы, растут молодые капитаны!» Говоря это, он почему-то посмотрел в глаза Айвангу и пошевелил серыми моржовыми усами.
   И родилась у Айвангу мечта, маленькая, как искорка. У отца где-то хранится шхуна, вырезанная из моржового бивня. Сэйвытэгин рассказывал, почему она осталась в яранге и не совершила путешествия на тот берег, куда обычно направлялись в те годы изделия из кости. Капитан американской шхуны Свердруп заказал модель своего корабля лучшему косторезу в Тэпкэне – Сэйвытэгину. Полтора года мастерил шхуну охотник. Под вой зимней пурги, в мокрые осенние вечера, в длинные светлые весенние ночи рождался белоснежный корабль с тугими парусами, полными ветра. На капитанском мостике стоял чукча, положив руки на полированный штурвал. Свердруп был доволен. Он сказал, что никогда ничего подобного не видел и что Сэйвытэгин великий художник. Кто-то из окружения капитана Свердрупа заметил, что за штурвалом изображена фигурка чукчи. Капитан громко расхохотался и велел перевести Сэйвытэгину, что он не только отличный художник, но и большой шутник. Он, капитан, дает два дня на то, чтобы Сэйвытэгин исправил фигурку и поставил вместо чукчи белого человека.
   Через два дня капитан Свердруп явился за шхуной. На мостике по-прежнему стоял чукча, крепко сжимая руками штурвал.
   – Сэй! – так сокращенно звал капитан Свердруп Сэйвытэгина. – Ты упорен, как старый морж! Если тебе жаль своего костяного сородича, пусть он встанет на носу корабля, рядом с гарпунной пушкой. Но на капитанском мостике – нет! Скорее растают все льды в Ледовитом океане, все моржи обратятся в акул, нежели капитаном станет туземец!
   Айвангу вспомнил, как в далеком детстве отец брал его с собой на проходящие корабли, ставил на палубу и что-то говорил… Айвангу теперь не помнит что. Может быть, он говорил о том, что сын должен стать капитаном?..
   Конечно, не все становятся капитанами… Хорошо бы стать таким, как Белов. Он все знает и учит, как людям жить. Он большевик. В Тэпкэне нынче много большевиков. Даже заведующий торговой базой Громук. Когда он смотрит на Раулену, Айвангу хочется подойти к нему и ударить кулаком по его жадным глазам.
   Айвангу поначалу удивился, узнав, что Громук тоже большевик. Но когда в большевики вступил и Кавье и откровенно признался домочадцам, что он это делает для того, чтобы сохранить за собой вельбот, Айвангу смекнул, в чем дело: есть люди, которые, надев красивую одежду, думают, что и лицо у них стало другим.
   Отдавать вельбот тяжело. Вот что стало с Гэмалькотом. У него было три вельбота, и он собирался покупать настоящую шхуну, такую, как у капитана Амундсена. Гэмалькот ездил к нему, когда норвежец зимовал у мыса Якан. А сейчас Гэмалькот никто: вельботы у него отобрали, отдали артели, склад с пушниной передали фактсрии. Гэмалькот даже лишился разума. Каждое утро он уходит на берег лагуны, мастерит игрушечные вельботы и играет ими…
   С чистого неба на лицо Айвангу сыпалась мелкая изморось и таяла на ресницах. Он протирал глаза остатками рукавиц и удивлялся обилию влаги – он не хотел признаваться, что это страх выжимает слезы.
   Слева чернела скала Сэнлун. Ее острие корявым пальцем указывало на созвездие Одиноких Девушек, сгрудившихся на небосклоне. Днем, если стоять у подножия скалы, видны селение, мачты радиостанции, привязанные к земле стальными тросами. Сталь звенит при сильном ветре, и кажется, что, перебирая струны, играет великан. Айвангу пополз к скале. Он прикусил нижнюю губу и ощутил вкус крови. Кровь человека… Она такая же теплая и соленая, как моржовая, которую пил Айвангу позапрошлым летом, когда загарпунил первого зверя. Тогда Раулена позволила взять себя за руку и увести за холм, где росла низкая и острая трава. Невдалеке от них сидела птичка и громко пела, прославляя радость, которую дает людям любовь. Она смотрела маленькими круглыми глазками на Айвангу и Раулену и вертела головой… У птицы тоже теплая кровь, даже у такой маленькой пичужки. А у мертвых одинаково холодная кровь – будь это кит, морж, птица, собака, олень или человек.
   Напрягая последние силы, Айвангу переполз лунную тень от Сэнлуна и облегченно вздохнул: отсюда уже рукой подать до селения. Пешком идешь – не успеешь вспотеть, а на собачьей упряжке едва успеешь выкурить трубку…
   Айвангу вполз на торос и глянул в черноту горизонта. Будто мелькнул огонек, и сразу стало жарко, под малахаем волосы взмокли. Ослабшие мускулы налились новой силой, и Айвангу быстро соскользнул с тороса. Упираясь руками в рваных рукавицах в плотный снег, он подтягивал непослушное тело с одеревеневшими ногами. Огонек больше не показывался: кто станет понапрасну жечь лампу в глубокую ночь?.. Хотя, как водится исстари, когда охотник запаздывает до темноты, в сенях его яранги зажигают светильник – кусочек мха в нерпичьем жиру. В яранге Кавье, наверно, понадеются, что огонь зажгут в сенях у Сэйвытэгина, а Сэйвытэгин подумает наоборот. Даже если и горит такой светильник, его отсюда невозможно увидеть: далеко, а кроме того, яранги в Тэпкэне входами обращены на запад: как же с восточной стороны увидишь слабый огонек?
   Вот если бы зажгли огонь на маяке… Луч там острый, пронзительный, пробивает толщу тумана. Но маяк светит только летом, когда через пролив идут большие пароходы. Красный веселый домик стоит на холме, откуда охотники высматривают моржей и китов. Его поставили в прошлом году, в год гибели «Челюскина». Айвангу тоже таскал бревна. Все радовались новому красному домику, но Кавье плюнул в эту радость, заявив, что морские звери, испугавшись яркого луча, оставят этот берег. Многие поверили его словам: кто знает, все ли новое хорошо? Ведь было такое: американская шхуна расстреляла лежбище у Инчоунского мыса, и моржи три года избегали выползать на отмель. Кто-то предложил сжечь маяк. Белов, узнав об этом, собрал стариков, уважаемых охотников и долго говорил с ними. Прошел год, маяк стоит, и моржи идут прежней дорогой, не боясь скользящего по волнам луча. Кавье, правда, продолжает утверждать, что моржей стало меньше, но это, наверно, по привычке: все старые люди говорят, что раньше всего было больше…
   Отгоняя страх, Айвангу старался думать о посторонних вещах. Он перебирал в памяти свою недолгую жизнь с того мгновения, когда начал себя помнить. Первые впечатления о мире были отрывочные и причудливые. Порой от них в мозгу отпечатывалась лишь неясная тень. Вот Айвангу видит себя посреди яранги. В углу горит костер, трещит плавник, и сквозь голубой дым доносится запах варева – в большом закопченном котле варятся утки. Первые утки этого года, добытые на косе у пролива Пильхын.
   Почему-то большинство воспоминаний у Айвангу связаны с едой: сладкий вкус американской патоки, комок слипшихся конфет, моржовое мясо в густом бульоне, холодные тюленьи ласты… Не менее выпукло вспоминались и болезни, которыми переболел Айвангу. Белый лохматый щенок тычется мокрым холодным носом в разгоряченное тело мальчика. Айвангу отряхивается над ним, смахивая с себя болезнь. Рядом стоит Росхинаут и шевелит губами без голоса. Айвангу напрягает слух и, наконец, ловит обрывки чужих слов, разговор людей другого берега, откуда родом его мать. Непонятные слова кажутся значительными, они полны неведомой силы, и мальчик чувствует облегчение.
   Великая болезнь, посетившая Чукотское побережье Ледовитого океана в 1925 году, не прошла мимо Тэпкэна. Болезнь везли рэквэны, крохотные человечки, на малюсеньких нартах с собачками величиной с муху. Расстояние в несколько человеческих шагов они проезжали за целый день. Вот почему путешествие по Тэпкэну заняло у них месяц и стоило тэпкэнцам многих человеческих жизней. Впервые тогда Айвангу лечился одновременно и у доктора в белом халате и у щенка. Может быть, оттого Айвангу и выжил?
   Айвангу вспомнил, что все последние годы были заполнены разговорами о новой жизни. Когда он впервые вошел в школу, его встретили словами о новой жизни. Со словами о новой жизни вышла чукотская девушка Кымынэ за русского милиционера Гаврина и переселилась к нему в тюрьму – домик в одну тесную комнату.
   Тюрьму построили рядом с райисполкомом и сказали, что туда будут сажать преступников. Деревянный домик был лучше самой богатой яранги, и люди недоумевали: какое же наказание – жить в таком домике? Многие женщины завидовали Кымынэ: она поселилась в настоящем доме! Айвангу тоже бывал в домике-тюрьме, прикладывал свои ладони к теплой кирпичной печке…
   Что такое? Лед теплый? Словно печка. И даже шершавость чувствуется… Не сон ли это? Может быть, ничего и не было? Не проваливались ноги в ледяную воду, и все приснилось? Тепло… Тепло…
   Айвангу нашли на рассвете. Он лежал, припорошенный снегом, в двух километрах от Тэпкэна. Легкий пар от дыхания подсказал людям, что человек еще жив. Айвангу с трудом разлепил ресницы, скованные инеем, скользнул взглядом по лицам охотников и произнес слабым, но отчетливым голосом:
   – Я буду жить!
 
2
   Под утро гаснет жирник. Маленький огонек вдруг исчезает. Глаза понапрасну ищут его в непроглядной, дрожащей от храпа темноте. Айвангу зовет сон. Усталость наливает свинцом веки, туманит голову, и вдруг жгучий луч болью пронзает ноги, будто в них ткнули раскаленным металлическим шомполом и медленно его поворачивают. Айвангу вскрикивает, стонет.
   Терпеть сил нет. Он приподнимает полог и высовывает голову наружу. Морозный воздух вливается в горло, как студеная речная вода.
   – Кто пустил холод? Кха, кха, – слышит Айвангу голос и кашель Кавье.
   – Больно мне, – говорит Айвангу.
   – По глупости болеешь – терпи, – жестоко отзывается Кавье. – Молча не терпишь – иди в ярангу родителей. Мне надо выспаться, чтобы идти на охоту, а ты стонешь, спать не даешь… Не добуду нерпу – что будешь есть? Да и твои родичи не откажутся от куска свежей нерпятины… Кха, кха!
   Кавье зажигает трубку и долго хрипит чубуком. Трубка давно погасла, а хрип все слышен. Теперь уже в глотке Кавье.
   Просыпается Раулена. Она теперь спит отдельно от Айвангу. «Болен человек, зачем стеснять его», – сказал Кавье, когда Раулена по обыкновению собралась лечь рядом с Айвангу. Девушка послушно отодвинулась от парня и легла у меховой стенки полога.
   С того дня, как охотники нашли обессилевшего, не способного уже двигаться Айвангу, прошли только сутки, но ему кажется, больше, может быть уже месяц, тянется его болеань. Ноги опухли и почернели, как застарелая моржовая кожа.
   Раулена перешагивает в темноте через Айвангу и подходит к жирнику. Она шарит спички, зажигает пропитанную жиром полосну мха, вешает над пламенем блестящий от сальной копоти пузатенький чайник.
   Ворочается и просыпается жена Кавье – Вэльвунэ. Отбросив одеяло, она садится на оленьей постели, откидывает назад спутанные черные волосы с застрявшими в них белыми оленьими шерстинками и кидает быстрый взгляд на Айвангу: здесь ли еще этот парень с отмороженными ногами, который хотел жениться на ее дочери? Теперь он, конечно, не смеет и думать об этом… Но не выгонишь же больного человека, даже если яранга родителей в этом же селении.
   Вэльвунэ одевается и выходит в сени. Она отпихивает от двери кладовой собак и громко ругается:
   – Дармоеды! Разлеглись тут! Только жрать и спать умеют!
   Она кричит очень громко – в пологе слышно каждое ее слово.
   Вэльвунэ считается в Тэпкэне вздорной и глупой, и все же женщины селения заискивают перед ней – не бывает дня, чтобы ее муж Кавье вернулся с моря с пустыми руками. А когда в зимнюю стужу кончается жир, и гаснет теплый желтый язычок пламени, и дети начинают мерзнуть и хныкать, никакая гордость не удержит женщину в собственном холодном пологе. Ходят чаще всего к Вэльвунэ, хотя она и неопрятна, жить толково не умеет и (но об этом говорили шепотом) родить смогла только одно дитя – да и то девочку.
   Вэльвунэ вносит утреннюю еду – мороженое мясо, куски прессованного квашенного с осени листа – и все это раскладывает на деревянном блюде – кэмэны. Тем временем вскипает чайник.
   – Подвинься к еде, не притворяйся, – говорит Кавье. – Вижу, что не спишь, веки дрожат.
   Айвангу чувствует, как краска заливает лицо. Он переворачивается на другой бок и неправдоподобно усердно храпит.
   Кавье подло хихикает, ему вторит Вэльвунэ. От ярости Айвангу готов сбросить с себя меховое одеяло и вскочить, Но ноги… Они теперь у него черные, чужие… Кто это щекочет лицо? Волосы оленьего одеяла или теплые слезы бессилия и отчаяния? Айвангу беззвучно плачет.
   – Помрет, это я точно знаю, – говорит Кавье с плотно набитым ртом… – Когда такая чернота – значит, почернела кровь, негодная для жизни стала.
   – Неужто нет никакого спасения? – с притворным ужасом спрашивает Вэльвунэ.
   – Только отрезать ноги, – спокойно отвечает Кавье. – В Нуукэне эскимос живет. Отморозил ноги, кровь испортилась, стала к сердцу подбираться, он взял да и обрезал почерневшие пальцы вместе с испорченной кровью и отдал сожрать собакам.
   – Кыкэ вынэ вай! – теперь уже по-настоящему ужасается Вэльвунэ. – Так сам и отрезал?
   – Я не видел, как он это делал, а самого Кикмисука знаю. Безногий ползает, – говорит Кавье, с хрустом разгрызая мерзлый кусок мяса.
   – Бедняга! Вот жена у него несчастная! – причитает Вэльвунэ, искоса поглядывая на Раулену.
   – Жена от него ушла. Как жить с обломком человека? – продолжает Кавье. – Теперь Кикмисук сказочки рассказывает, на потеху людям служит. Жалкая судьба!
   Айвангу глубоко зарывается в шкуры, но вздрагивающие плечи выдают его плач. Раулена накидывает на него еще одну шкуру. Обессиленный бессонной ночью, он погружается в тяжелый сон, часто просыпаясь от страшных сновидений.
 
3
   Айвангу проснулся как от толчка. В пологе никого не было – горел только жирник да в отдушину для свежего воздуха гляделся синий зимний день. Айвангу насторожился. Раулена что-то говорила матери. Опять о нем.
   – Чужой он мне стал… Как морж, лежит и стонет.
   «И она тоже…» – Айвангу не сдержался, от боли и обиды застонал.
   – Проснулся? – тотчас откликнулась Раулена и всунула голову в спальное помещение. – Хочешь есть? Я тебе сварила нерпятины.
   – Не нужно мне ничего, – глухо отозвался Айвангу. Ему и в самом деле не хотелось есть. Пылало все тело, жаркая кровь с болью стучала в жилах, в кончиках пальцев рук горели угольки.
   – Где больной? – услышал он сквозь забытье знакомый голос.
   Меховая занавесь полога приподнялась, и показалась голова Белова. Он откинул капюшон кухлянки, громко выдохнул воздух и долго приглядывался к лежащему на оленьей шкуре Айвангу.
   – Тебе надо сейчас же, немедленно ехать! – тихо, но твердо сказал Белов. – У тебя и лицо нехорошее стало. Слышишь меня, Айвангу, тебе надо ехать!
   – Слышу, Петр Яковлевич. Пусть меня везут. Пусть без ног буду, но живой. Очень хочу жить.
   У Белова красивая белозубая улыбка. Он ласковыми глазами посмотрел на Айвангу, но тревоги скрыть не сумел.
   – Передай отцу, если может, пусть он меня повезет, – попросил Айвангу.
   – Хорошо. Соберем упряжку из лучших, отборных псов. Сегодня выедешь – завтра к вечеру будешь на Культбазе, в больнице.
   Белов отпустил занавесь. Айвангу снова остался один в пологе.
   Жирник потух. Плешины в оленьих шкурах полога просвечивали желтым светом.
   Культбаза. Раньше это место называлось Кытрын и пользовалось дурной славой. Говорят, совсем недавно там жил Троочгин со своими сыновьями и грабил проезжающих. Жителям окрестных стойбищ и селений надоело терпеть разбойника, они собрались и убили его вместе с сыновьями. На пути от Кытрьша в Янранай до сих пор стоит их опустевшая яранга в лохмотьях моржовой кожи и оленьих шкур.
   Культбазу открыли два года назад. Для того чтобы объяснить жителям Тэпкэна, что это такое, Белову потребовалось несколько месяцев. Айвангу одно твердо усвоил, что Культбаза – это новая Россия, перенесенная на Чукотскую землю. Там живет много русских, которые хотят чукчам переделать жизнь. Они учат детей в большой школе. В их домах горит электрический свет, но самое главное, там находится больница – дом, о котором одни говорят с ужасом, другие – с благодарностью.
   Человек, побывавший на Культбазе, почитается таким же бывалым, как и тот, кому довелось посетить американское побережье или проделать путь на Анюйскую ярмарку в Колымском краю, хотя Культбаза и находится в сутках собачьей езды от Тэпкэна.
   Айвангу прислушался – сени наполнились шумом, говором, мягким постуком примороженных лахтачьих подошв. Женский голос жалобно запричитал, и Айвангу узнал Вэльвунэ.
   – Куда повезете беднягу!
   Меховой полог приподнялся, и просунулась голова. По белым нитям в волосах, похожим на снежные следы, Айвангу узнал мать. Она принесла ворох дорожной одежды.
   – Помогу тебе одеться, – сказала она.
   У матери были большие мужские руки, испещренные шрамами от острого кроильного ножа и истыканные иголками. Несмотря на кажущуюся грубость, они ласково и мягко прикасались к сыну, и твердая кожа на кончиках изогнутых пальцев была нежнее гагачьего пуха.
   Росхинаут молчала, только губы ее дрожали, а в глубине зрачков темнело горе.
   Она вздрогнула, обнажив почерневшие ноги сына. Айвангу дотронулся пальцами до ее волос, провел по седой пряди от макушки до лба.
   – Не плачь, ымэм…
   Росхинаут высморкалась в меховой рукав кэркэра, тыльной стороной ладони смахнула слезы.
   – К ветру лицом на нарте не сиди, – заботливо сказала она.
   – Хорошо, ымэм.
   В полог шумно вошли Кымыргин, Кэлеуги и Мынор. Они подхватили одетого в теплое Айвангу и вынесли его на улицу.
   Айвангу задохнулся от морозного воздуха. По глазам ударила ослепительная белизна снега. Снаряженная для дальней дороги нарта ждала его. Собаки в нетерпении повизгивали, рыли твердый, слежавшийся наст. Отец утаптывал лоскут медвежьей шкуры – он только что повойдал полозья, нанеся на них тонкий слой льда. Лицо его было мрачно.
 
   Друзья посадили на нарту Айвангу. Появился Белов. Он притащил жестяную флягу.
   – Это спирт, – сказал он, кивнув в сторону Айвангу. – Если продрогнет, пусть хлебнет. Я развел.
   Сэйвытэгин бережно сунул флягу за пазуху.
   Он взял в руку остол, другой рукой схватил за баран нарту и подтолкнул ее. Нарта скрипнула подмерзшими тугими ременными креплениями, собаки дружно потянули и покатили тяжкий груз вниз на лагуну.
   Айвангу сидел спиной к собакам и долго смотрел на яранги, вытянувшиеся по косе с востока на запад. Над крышами стояли столбы дыма, упираясь в низкое холодное небо.
   Нарта скрипела полозьями по твердому насту – онег был сухой, ломкий.
   Айвангу глянул еще раз на родное селение, и острая тоска сжала сердце, как будто он навсегда покидал эти места. Он подивился этому чувству, потому что и прежде ему не раз приходилось уезжать из Тэпкэна, но никогда с ним такого не бывало.
   Собаки дружно бежали. Из-под лап летели большие комья колючего снега. Отцовская спина плотно прилегала к спине сына. Сэйвытэгин молчал, но его молчание было полно тревожных мыслей, и эти тревожные мысли передавались Айвангу, усиливая тоску. На подъемах отец соскакивал с нарты и помогал собакам. Он бежал рядом с нартой, и изо рта у него вырывалось дыхание, оседая инеем на опушке малахая.
   За лагуной начались холмы. Когда нарта взбиралась на вершину, снова открывался Тэпкэн – уже далекий, едва различимый, похожий на кучу черных угольев на снегу.