Щупов Андрей
Hам светят молнии

   АНДРЕЙ ЩУПОВ
   Н А М С В Е Т Я Т М О Л Н И И
   "Человечество, как справедливо замечено,
   состоит больше из мертвых, чем из живых."
   Егор пил, и лицо наливалось знакомой тяжестью. Точно невидимым шприцем под кожу порцию за порцией вгоняли отвратительно теплый парафин. Нос и щеки мертвели, отучались чувствовать, глаза и губы - напротив начинали жить своей независимой жизнью. Если вовремя им не давали команды "оправиться" и "подравняться", они разбредались в стороны, все равно как толпа новобранцев, не в лад бормоча, не в ногу перетаптываясь - словом, переставали быть единым целым - то бишь лицом. Глаза отчаянно косили, норовя закатиться под веки, щеки обвисали бульдожьими брылями, верхняя губа приподымалась, показывая зубы, лоб собирался в неумную гармошку. Бардак, если разобраться, тем не менее он твердо знал, стоит осерчать и рявкнуть на все это хозяйство, как из бесформенного, подергивающегося теста вновь слепится нечто благообразное, дипломатически улыбчивое, где-то даже интеллигентное. Если не для себя самого, то уж во всяком случае для окружающих. Старая кокетка, доказывающая всем и каждому, что она не такая уж старая.
   Два ссохшихся лимона из вагонной оранжереи напоминали два старческих кулачка, зеленый огурец уснувшей гусеницей покоился в центре стола. Пальцы вполне самостоятельно стиснули вилку, сделали боевой выпад. Увернувшись, гусеница откатилась к самому краю. Егор отложил вилку и породил вулканический выдох. Ну, и черт с ним - с огурцом! Не очень-то и хотелось... Взяв лимон, он задумчиво покатал его на ладони. Древние греки называли лимон мидийским яблоком, почитали за символ веселья и брачных церемоний. А что в нем веселого? Где и в каком месте? Снаружи - пупырчатое, внутри - кислое. Разве что блестит, как солнце, так опять же - лишнее напоминание об ушедшем. Ибо солнца нет. Умерло. Вместо солнца теперь кварцевые лампы обжигающе яркие, гудящие, неживые...
   Надрезав одну из скрытых под жабьей кожурой артерий, он выдавил в бокал струйку желтой крови. Теперь получится вполне приличный коктейль. А главная изюмина в том, что коли он способен готовить себе коктейли, значит не превратился еще в алкоголика. Да-с, сударики мои! Пока еще и еще пока!.. Рука грациозно подняла бокал, пронеся уверенной траекторией, ювелирно пришвартовала к причалу распятых в готовности губ. Сделав глоток, Егор улыбнулся. Глотку и собственным уверенным движениям. Хотя по большому счету гордиться тут было нечем. Любой самый вычурный профессионализм представляет собой набор отработанных рефлексов. Четких и тем не менее банальных. Ни ум, ни талант здесь совершенно ни при чем. И та же бедолажка история, латанная-перелатанная, злящаяся на весь белый свет за то, что ей приходится видеть и слышать, знавала массу бездарных профессионалов: генералов, побежденных дилетантами, президентов и королей, сброшенных с трона вчерашними сержантами, портными и дровосеками...
   Огибая ресторанные столики, словно судно разбросанные тут и там коралловые островки, к нему подплыла женщина. Черное, туго облегающее фигуру платьице, кремовые, полные, балансирующие на высоких каблучках ноги. И тотчас заработали спрятанные у позвоночника блоки, обиженно заскрипели суставы, - медленно и степенно Егор поднял голову. Все верно, ля фам этернель с миндалевидными глазами.
   Миндалевидными?.. Любопытно. Отчего женские глаза так любят сравнивать с миндалем? Просто красивое словечко? Возможно. Мин-даль... Даль-мин. Что-то по-китайски мягкое, по-небесному звонкое. Как шелк и бубен. Орех с таким чудным названием просто не имел права оказаться невкусным.
   Егор приглашающе кивнул, и, падающим листом качнувшись туда-сюда, женщина опустилась за его столик - привлекательно пьяная, чем-то напоминающая Сесилию Томпсон, его первую открыточную любовь. Егор расслабленно улыбнулся. У детей многое начинается с картинок. Знать бы наперед, чем завершаются подобные увлечения. Какой восторг мы испытываем на заре и какую грусть на закате. Как может взрослый человек всерьез воспринимать сексуальную романтику, если вместо романтики все десять раз успевает обратиться в труд - не каторжный, где-то даже приятный, но все-таки труд. Тем более, что масса вещей есть куда более интересных, волнующих и азартных. А секс... Секс без чувственной смазки Любви - есть всего-навсего оргастическое трение, разрядка, в которой зачастую мы не столь и нуждаемся. Одна из огромного множества сомнительных привычек. Впрочем, это приложимо только к мужчинам, у женщин иной мир и иные правила. Та же Лилечка Брик была с Любовью на "ты". Настолько на "ты", что превратила любовь в приятный ужин, в порцию лакомого мороженого. Проголодалась, высунула язычок, и тут же подплыла тарелочка с голубой каемочкой, а на тарелочке - облаченный в вафельный пиджачок мужчинка. Здравствуй, милый, кажется, я чуточку проголодалась... То есть мороженое - вещь безусловно вкусная, но если вдруг падает на асфальт, особого сожаления не испытываешь. Тем более, что знаешь - не пропадет. Всегда найдутся голодные воробушки - налетят, доклюют. А мы вздохнем и новое купим. Красивое, с орешками, в розовой фольге машины-иномарки.
   Во время кремации Маяковского в Донском монастыре та же Лилечка позвала мужа Осипа к специальному окошечку, позволяющему видеть горящее тело. Пригласила, так сказать, поглядеть. Ведь любопытно! А муж, дурачок такой, отказался. Лилечка жила потом еще долго, пережив и мужа, и множество иных лакомых друзей. Она и смерть попробовала, как яство, - смешав с порцией нембутала. Заглянуть в окошечко собственной кончины ей отчего-то показалось страшным. Таковой была эта умная, одаренная массой талантов кокотка - с сердцем большим, как воздушный шарик, верно, столь же пустым внутри.
   Егор медленно вытянул перед собой ладонь, и присевшая за стол Сесилия покорно уместилась в ней мягкой щекой. Точь-в-точь - котенок, хватило как раз вровень с краями. Все равно как уложили в детскую ванночку ребенка. Он держал ее лицо на весу, изучая лучики легких морщин, глаза, и это было совсем не то, что эпизод с Гамлетом. Абсолютно не то! На ладони Егора покоилась Жизнь, и Жизнь эта готова была откликнуться на малейший зов извне... Пальцем он шевельнул мочку ее уха - словно тронул потайную кнопку, в зрачках женщины зажглись две маленьких свечки, две лунных капельки. Каждую из них хотелось слизнуть языком, но стоило ли тушить этот свет? Егор знал, сейчас она попросит у него любви. Один маленький глоточек, ни за что, просто так. И придется объяснять, что он давно проигрался в дым, что он пуст и сух, как заброшенный колодец в какой-нибудь Сахаре. И бедная Сесилия, наполнив ладонь горючими слезами, сама же выпьет их, как яд, как снотворное, чтоб после обиженно заснуть. Здесь же, за столиком. А может, соберется с силами и уйдет искать другие ладони, другие источники...
   - Приветствую, сир!
   Егор встряхнулся. С некоторым недоумением разглядел в руке все тот же сморщенный лимон. А вместо Сесилии на стуле громоздился Марат, начальник местной охраны, юнец с парой румяных яблок вместо щек и непокорным вихром на голове. Как он его не мочил, не приглаживал, успеха не было. Воинственный вихор торчал нахальнее прежнего, одновременно напоминая о чубатых казаках и клепанных-переклепанных панках века минувшего.
   - Что-нибудь стряслось?
   - Угу!.. Путятин, олух такой, в тамбуре заперся. Пулемет ДШК в дежурке украл, ленту на полторы сотни патронов.
   - Там же у вас этот... Замок!
   - Выломал! У него ж силища, как у медведя.
   - Не покалечил никого?
   - Пока нет, но постреливает. О парламентерах слышать не желает. Мы уж и так, и этак подкатывали - ни в какую! А купе-то у нас не бронированные, - весь вагон одной пулей можно прошить. Короче, эвакуировали кого сумели, сейчас политесы разводим, уговариваем дурака сдаться.
   - Интересно, что ему взбрело в голову?
   - Известно, что. Шутнички тут одни подарок ему решили преподнести - термометр комнатный. Только прежде взяли и упаковали в кокос. Молоко выпили, мякоть съели, а внутрь этот самый термометр сунули. Половинки-то нетрудно склеить. Снаружи написали "Председателю Земного Шара".
   Егор фыркнул.
   - Это он любит... Что дальше?
   - Ничего, Путятин юмора не понял, взял топор, хряснул по ореху. Термометр, разумеется, раскокал. Теперь обижен на весь свет. О правде мирской талдычит, что продались, мол, все от мала до велика инсайтам. Президента страны требует. Бывшего, значит. А где мы ему возьмем президента?
   - Красивая ситуация!
   - Еще бы!
   - Как выкручиваться будешь?
   - Вот и я спрашиваю - уже у тебя: как выкручиваться будем? Может, ты это... Сходишь к нему, платочком помашешь, попробуешь что-нибудь?
   - Что пробовать-то?
   - Так это... Скажешь ему пару ласковых, объяснишь, что поэтам так себя вести не положено.
   - Не подействует.
   - Тогда объяснишь, что он талант, а, дескать, таланты надо беречь. Путятин тебя знает, поверит.
   Егор неспешно покачал головой.
   - Он и себя знает, Маратик. Не поверит он. Не такой уж осел. Да и нет смысла его улещивать. Путятин внимание любит, публику. Я его еще по тем временам помню. Обожал на сцены вылазить, диспуты про смысл жизненный устраивать. То на масонов наезжал, то на американцев с мусульманами. Любил виноватых искать. Водился за ним такой грешок. Так что, Марат, чем больше будете уговаривать, тем меньше шансов, что он вообще когда-либо сдастся.
   - Клевать его в нос! - Марат искренне огорчился. Дернув себя за вольный вихор, ковырнул ногтем справа и слева, словно осторожно подкапывался под чубатую поросль. - Что же делать-то? В аппаратную докладывать? Так ведь шлепнут балбеса. Проще простого. Пришлют бультерьеров с автоматами - и кокнут. Там народец такой - цацкаться, как мы, не будут.
   - Не будут, это точно, - Егор вздохнул. - Тут, Марат, подходец требуется, тактика.
   - Так я и толкую! - Марат приободрился. - Сходи к нему, поболтай о тактике, о том, о сем.
   - Я про другое... - Егор потер лоб. Напряжение лобных долей чувствовалось абсолютно явственно. Словно мысли и впрямь что-то весили, уподобляясь пересыпаемой из полости в полость свинцовой дроби. - Ты вот что сделай, Маратик. Оцепи тамбур на часок, и ни в какие переговоры не вступай. Категорически. Пусть себе буянит, президентов с министрами требует, а вы молчок. Нету вас - и все тут.
   - Ну?
   - Вот тебе и ну. Скучно станет паршивцу - и успокоится. Без всяких парламентских дебатов.
   - Так как же успокоится? А кокос?
   - Не в кокосе дело, кокос - только повод. Я же говорю, Путятин внимание любит, аплодисменты. Не будет публики с аплодисментами, не будет и Путятина. Сам уйдет, вот увидишь. Только чтобы в течение часа никто там даже не мелькал. Первое и непременное условие!
   - А пассажиры?
   - Пусть потерпят. Зато гарантированно пули в лоб не получат.
   - Попробуем, - Марат поднялся. Еще раз копнул почву вокруг чуба. - Хмм... Попробуем!
   ***
   Скрипач Дима наигрывал что-то из давнего французского, а может, просто импровизировал на ходу. Смотреть на него было грустно и больно. Он точно гладил свою глубоко музыкальную душу смычком, содрогаясь от неведомых публике сладостных всхлипов. Юное и бледное лицо скрипача собиралось морщинками семидесятилетнего старичка, губы плаксиво кривились. Егор хорошо помнил, как еще около года назад, на что-то надеясь, Дима ходил между столиков, интересуясь у посетителей, кто и что хотел бы услышать. Ему жестокосердечно говорили "спасибо, не надо", Дима возвращался в свой уголок и с отрешенной миной включал аудиосистему. Зеркальные диски он вколачивал в аппаратуру, как пацифист, вынужденный вопреки всему заряжать снарядами ненавистную пушку. Но когда музыканту все же называли имя какого-нибудь композитора, он тотчас расцвечивался румянцем, чуть ли не вприпрыжку бежал к своей скрипке. И даже играть начинал как-то взахлеб, словно ребенок, не верящий, что его дослушают до конца. Взрослый человек, до взрослой скорлупчатой суровости так и не доросший. Иным везунчикам удается остаться детьми, задержаться на стадии цветка, распускающегося по первому лучику солнца. На таких бы светить и светить, ан, не светится отчего-то. То ли батареек у людей не хватает, то ли лампочки перегорают. Еще в юные нерасчетливые годы...
   - Да-с, ребятушки! - с пафосом вещал Горлик. - Одни дорастают до правды, другие - до иллюзий! Первые бьются головой о стены, с пеной у рта обличают и критикуют, вторые, к примеру, пишут добрые и смешные сказки.
   - Пишут-то пишут, но в тайне про себя грустят.
   - Возможно! Не спорю. И все-таки - пишут!
   - Это ты, брат, про меньшинство говоришь, а большинство вообще ни до чего не дорастает. - Кареглазый Жора подмигнул безучастному Егору, рукой-катапультой метнул в рот очередную рюмку. С аппетитом захрустел соленым огурцом. - И не дорастают, кстати, потому, что первый свой актив успевают прожечь и протранжирить уже в молодости. А дальше либо буксуют, либо вовсе бросают весла. Плывут себе по течению и в ус не дуют.
   - Правильно. Оттого и жанры всегда делились на коммерческие и индивидуальные.
   - Согласен! Успех и гигантский тираж вовсе не подразумевают наличие таланта! Иначе все слезливые сериалы следовало бы именовать шедеврами.
   - Да уж, произведения на прилавках мелькали отменные. Взять, к примеру, ту же "Свадьбу Скрюченного"! Воистину крутой сюжетец! Один язык чего стоит! "Правым указательным пальцем он нажал на спуск пистолета марки "ТТ", с горькой усмешкой на красивом бронзового оттенка лице проследил за тем страшным результатом, который наделала его последняя решающая пуля"... Честное слово, ничего не выдумываю, цитирую по памяти!
   - Хорошая у тебя память.
   - Да нет, специально выучил. Были куски и похлеще.
   - Потом ведь еще печатали "Охоту на Скрюченного", "Золото Скрюченного", "Месть Скрюченного"...
   - Не перечисляй, я помню. Полное собрание сочинений сорок три тома! И все про этого самого Скрюченного.
   - Обалдеть можно!
   - Подумаешь! Всего-навсего еще один Джеймс Бонд.
   - О том и речь. Но какой успех! Вы вспомните!
   - А знаешь, в чем секрет этого успеха? В том, милый мой, что писали о том, чего не было. Фрейд это в свое время популярно растолковывал.
   - Эдипов комплекс?
   - Сам ты Эдипов комплекс! Сравнил грабли с лопатой. Я про боевики говорю. И эротическую брехологию. Уж вы мне поверьте, про такие вещи лучше всего кропали либо вечнопечальные импотенты, либо невостребованные женщины. Выход либидо через литературу.
   - Униженцы и возвышенцы?
   - В точку!.. Помнится, Моравиа тоже к данной теме грамотно подошел. Жаль, не развил идейку. Утонула тема за картинками половых приключений.
   - Так может, Моравиа тоже, к примеру, того? В смысле, значит, невостребованности?
   - Кто ж его знает. Теперь всякое болтают. Про поэтов с прозаиками, про танцоров. Невостребованность - она действительно бывает порой плодовитой.
   - Ну вот, договорились!.. А мы с вами - что? Бесплодием страдаем? Я, к примеру, решительно возражаю! Думаю, появись такое желание, тоже сумели бы зафуфырить какую-нибудь эротико-приключенческую блудодень. По-моему, запросто!
   - Пожалуйста, кто мешает! Зафуфырь!
   - И зафуфырил бы! Только пакостно мне, к примеру! И душе претит.
   - Им тоже претило, однако преодолевали. И себя, и мораль, и стихию.
   - Ну и что?
   - Ничего. И ты преодолей! Волю прояви, настойчивость!
   - Я так не могу.
   - Не могу, не могу, свело правую ногу! - весело подхватил Жорик.
   - Не ногу, а ногу! - хрюкнул Егор.
   - Все равно не могу!..
   - Зря ржете. Грустная это вещь - сочинять строки, которым не увидеть свет при жизни автора.
   - Если бы только при жизни!
   - О том и толкую! - Горлику очень хотелось продолжить прежнюю тему. - В кино - сериалы, в музыке - рэп-частушки. Докатились, так-перетак! Поспрашивайте у инсайтов, какие у них, к примеру, самые крутые игры, и, как пить дать, укажут на какой-нибудь мыльнопенный триллер. А в сюжете очередной "Скрюченный" бродит по тоннелям, крошит ползающих повсюду монстров и соблазняет принцесс. Нет, братцы, я не против массовой культуры, - черт с ней! - я против культуры скучной и безмозглой.
   - Запомни, камрад, массовая культура - всегда безмозгла.
   - Чего, чего?
   - Разъясняю. Если Толстого с Апдайком распространить по всей планете, то и они перейдут в разряд серого и сирого.
   - Ну уж... Это ты куда-то не туда загнул. Я же о наших временах, о наших условиях.
   - А что ты хочешь от наших условий?
   - Как что? Я много чего хочу. К примеру, чтобы уровень той же массовой культуры чуток приподняли. Не могут сами, пусть заимствуют у классиков. Не из головенок своих пустых, не с потолка, а из чужих, к примеру, шедевров. Все ж таки облагородили бы беллетристику.
   - Благородная беллетристика! Как однако звучит... - Жорик гоготнул. - Помню, наш преподаватель эстетики, старый хрен, похожий на Эйнштейна, как-то, разъярившись, воскликнул: "Я вас культуре учу, говна такие, а вы тут лясы точите!" Мы потом год эту фразу цитировали. На доске мелом писали перед его приходом. Ох, он у нас посмущался! Даже жаль старика становилось. Вот и ты туда же.
   - Я?!..
   - Не обижайся. Какая разница, как называть - компиляция или облагораживание. Кстати, и заимствуют, не сомневайся. Даже у меня, к твоему сведению, раз семь или восемь списывали. Прямо кусками текст выдирали.
   - Так ведь, к примеру, и у меня то же самое!
   - Возможно, не спорю. Зато твой "Иммануил" совсем, как у Тургенева. Ты извини за прямоту, но это тоже неоспоримый факт.
   - Ну, это как сказать! - узловатым пальцем Горлик вывел в воздухе замысловатый иероглиф. - Тут ты, брат, на скользкое ступаешь! Потому как во-первых, я уже сказал: писатель Горлик в принципе против списывания не возражает, - лишь бы доходило до народа, а во вторых, это надо еще выяснить, кто и у кого списал. Великий ли, заглянув в скважину будущего, или я, всмотревшись в дыру прошлого. Таланты - они, милый мой, - вне времени.
   - Славная тебе попалась дырочка! Этакая дыра-дырища! Жорик громко расхохотался. - Не расскажешь, где такие водятся? Тоже разок бы заглянул.
   - Ну, не дыра, так омут. Что ты привязываешься к словам! Я только хотел сказать, что, может, и нет в мире ни будущего, ни прошлого. Один голимый океан информации. Все, понимаешь, там есть - все и обо всем. А мы с жалкими своими ковшиками и ложками, как солдаты из какого-нибудь Баязета, - доползаем и черпаем...
   Грузный и большой, подошел Путятин. По-медвежьи крепко пожал всем руки, по-медвежьи кряжисто уселся на скрипнувший стул.
   - Ну как, отстрелялся? - Жора весело блеснул зубами, не дожидаясь ответа, придвинул новоявленному гостю рюмку, налил до краев.
   Егор протянул поэту свою.
   - За то, что никого не угробил!
   - А мог бы... - Путятин хмуро выцедил водку, шумно крякнул.
   - Как тебя так быстро отпустили?
   - Почему быстро? Вовсе не быстро. Гильзы попросили собрать, тамбур проветрить. Марат еще лекцию прочел, как стрелять из пулемета, как ставить на предохранитель. - Путятин фыркнул. - Мальчишка сопливый, а туда же - учить вздумал!
   - Имеет право! Потому как в погонах.
   - Ладно, проехали... - Путятин рассеянно пошевелил бровями. - А вообще-то и впрямь хорошо. В смысле, значит, что никого не зацепил. Жизнь, как ни крути, - прекрасна и удивительна!
   - Дурачина, - Жора ласково покачал головой. - Удивительна - возможно, но что прекрасна - это, извини меня, звучит пошло. Вспомни лучший из всех палиндромов: мы - дым!
   - Мухи и их ум! - тотчас откликнулся Горлик.
   - Вот именно. И то и другое - про нас. Так что поосторожнее с определениями, мон шер. Потому как с тем же успехом жизнь может быть жестокой и грязной, вонючей и мерзкой. Прекрасное и жуткое уживается в чудовищнейшем симбиозе. Все равно как орхидея, проросшая из навозной кучи. Все дело - в нас самих, понимаешь?
   Путятин свирепо поскреб прячущуюся под бородой челюсть.
   - Значит, получается, это я прекрасен, а не жизнь? На это ты намекаешь?
   - Именно! Взгляни на Диму. Он чуть ли не каждый день прекрасен. Потому что ухаживает за собственной оранжереей, земельку возделывает, холит и нежит каждый цветочек, каждую почечку. И Горлик по-своему прекрасен. Даже когда переписывает по ночам из фолиантов классиков главы. Я так и вижу его одухотворенное чело, каплю пота на кончике носа... Признайся, Горлик, сколько уже переписал? Да не красней, все ведь в курсе. Тем более, я не в укор. Знаю, что хочешь упаковать в контейнер и сбросить посылочку для потомков. Хорошее дело! Все правильно! А то, что под рукописями Тендрякова, Гулиа и Куприна будет стоять твоя закорючка - экая беда! Вон и с Шекспиром по сию пору ни черта не выяснили, он писал или не он. То ли мясником в действительности был, то ли актером в "Глобусе". Но ведь сути такой пустяк не меняет. Шекспир там или граф Рэтленд, Лопе де Вега или какой другой испанец какая мне, собственно, разница? "Гамлет" от того хуже не стал, верно? А что Лева Толстой его не любил, так он нам тоже не указ. Граф много чего не любил - в том числе и Чехова с Достоевским, и музыку с балетом. Так что пиши, Горлик!.. Как у тебя, кстати, с почерком?
   - Вроде разборчиво, - смущенно пробормотал Горлик.
   - Тогда порядок! Хочешь, я тебе своих книжонок подкину? Без-воз-мездно!
   - Зачем же...
   - Да нет, я, конечно, понимаю: это малость побледнее Вересаева с Гоголем, но тоже неплохо, уверяю тебя! Обличитель Жорик продолжал с аппетитом жевать. Озорной взгляд его так и осыпал собеседников искрами. - В каком-то смысле я тебе даже завидую. Честное слово! Ты ведь не просто переписываешь, ты глубже любого читателя в текст погружаешься. Воспринимать язык через пальцы - особое состояние! Помню, когда-то таким же образом начинал: переписывал целые страницы из Лондона, Паустовского, Платонова. И представьте себе, начинал видеть то, чего не видел глазами!
   Горлик, маленький, сутулый, с аккуратной проплешиной на затылке, потупившись, чертил пальцем на скатерти. Путятин крупной ладонью похлопал его по плечу.
   - Не тушуйся, брат. Лучше так, чем никак.
   - Хорошо сказано!
   Егор скупо улыбнулся. Смешно они смотрелись - два бородача - Путятин и Горлик. Один похож на окладистого иконописного Маркса, второй - на присмиревшего Свердлова, первый - и впрямь революционер, второй - без пенсне и абсолютно ручной. Один - большой, другой - маленький, два брата от двух мам и одного отца.
   Немного помолчали. Чтобы как-то прервать затянувшуюся паузу, Егор разлепил губы и глухо продекламировал:
   - Нам салютуют молнии вчерашних лет,
   Когда сбриваем седину чужой обиды,
   Но главный приоткроется секрет
   Лишь после нашей с вами панихиды.
   - В точку! - Горлик поднял палец. - Чье это? Бальмонт? Северянин?
   - Мое, - признался Егор. Тяжело перевел взор на Путятина. - А ты бы, мил друг, все-таки лучше не за пулемет брался, а раздевался и бегал по вагонам голым.
   Поэт с удивлением воззрился на Егора, захлопал редкими ресницами.
   - Зачем? Я, кажется, эксгибиционизмом не страдаю.
   - Не о том речь. Видишь ли... - Егор исторг глубокий вздох. Он и сам толком не знал, что собирается сказать. Наверное, просто жаль стало Горлика, хотелось отвлечь от него внимание. - Видишь ли, Путятин, пули всегда и всего хуже. Самый распоследний аргумент, если разобраться. А потому... Делай, что хочешь, кричи, напивайся, бока отлеживай, но только не стреляй.
   Длинная фраза унесла остатки сил. Он почти физически ощутил, как тускнеет лицо и гаснут без того тусклые глаза. Пришлось в экстренном порядке мобилизовываться. Проявляя недюжинную волю и внешне довольно уверенно Егор подцепил пальцами подсохший колбасный кружок, виртуозным движением переправил в рот, тут же промокнул губы салфеткой. На него взглянули с удивлением. Салфетки на этой стадии действительно воспринимались тяжело. И снова он мысленно усмехнулся. Опять всех обманул. Напился в дым и притворился трезвым.
   - Ну-с! За тех, кто в море? - он поднял свою посудину.
   - А кто нынче не в море? - Жорик коротко хохотнул, но тут же спохватился. - Отличный тост! Поддерживаю! За нас, стало быть, - за всех оставшихся...
   ***
   - Опаздываем, Павел Матвеевич?
   - Есть немного, - полковник, приподняв рукав, покосился на мерцающий изумрудным светом циферблат. - По идее, следовало бы чуток ускориться.
   Ускориться им и впрямь не мешало. Хоть по идее, хоть вовсе безыдейно. Однако скорость предвещала риск. Ноги на мокрых шпалах опасно разъезжались, мутная пелена плотно закрывала бредущих впереди и сзади. Безумные условия для тех, кто шагает над пропастью. Павел Матвеевич припомнил фразу Столыпина: "Вперед, но на мягком тормозе!". Для них это было тем более справедливо, что по сию пору не у всех получалось идти ровно. Раскачивались, словно морячки, после годового плавания впервые ступившие на сушу. Потому и подбирали людей особенно придирчиво. Потратив лишнюю пару дней, выводили на крыши вагонов под открытое небо. Проверка оказалась нелишней. Многих храбрецов скручивало в первые же секунды. Люди ложились на живот, начинали задыхаться, выпучив глаза и напоминая выброшенную на песок рыбу. Таких приходилось уносить за руки и за ноги. Тем же, кто преодолевал приступ страха, завязывали глаза, предлагали пройти по прямой восемь-десять шагов. И снова получалось далеко не у всех. Шли словно по тросу, протянутому над пропастью. Почти половина "срывалась". Наконец дополнительный процент отсеялся, стоило им выбраться наружу. Оно и понятно. Потоптаться пару-тройку минут на крыше вагона одно, а оказаться предоставленным самому себе в полном окружении стихии - совсем другое. Отойти от поезда, для пассажиров значило примерно то же, что для младенца быть оторванным от теплого материнского тела. Открытое пространство повергала в шок, и добрая треть волонтеров вернулась на исходные позиции. Именно таким образом происходило формирование батальона. Людей набирали по конкурсу, словно в цирковое училище.