«Мир тебе, Волкодав», – тихо и ласково проговорила Она. И он ощутил прикосновение ко лбу.
   За несколько лет венн успел отвыкнуть от общения с виллами. Он даже слегка удивился, обнаружив, что попрежнему стоит на поляне у водопада, и вылезший из озера симуран вежливо обнюхивает его руку.
   – Спасибо, брат, – гладя рыжего зверя, сказал виллину Волкодав. Тот с достоинством поклонился в ответ, а венн отошел к Эвриху с Асгвайром, сидевшим подле избитого.
   Молодой аррант поднял голову и посмотрел на Волкодава с таким видом, что тот приготовился выслушать очередное поучение вроде: «Иногда я просто боюсь тебя, друг варвар!» Эврих, наверное, именно так про себя и подумал, но вслух сказал совершенно другое:
   – Сердце что надо… выкарабкается, я полагаю… – Помолчал и добавил: – Виллы обещали помочь им обоим добраться к Асгвайру домой.
   – Хорошо, – сказал Волкодав. Он всматривался в распухшее, обезображенное лицо, и ему все сильнее казалось, будто он уже где-то видел этого человека. Он собрался было покопаться в памяти, но мысль вязла в трясине усталого безразличия. Шесть жизней, вопя, проваливались сквозь границу миров, чтобы вечно мерзнуть в нетающих снегах Исподней Страны. Или возродиться, если за них кто-нибудь отомстит. И с ними, хочешь не хочешь, уходила в небытие толика жизни самого Волкодава. Покамест венн только видел, что светловолосый молодой наемник был сегваном из береговых. Об этом говорила татуировка – черно-синий свернувшийся кольцами зверь, выколотый посередине груди. И сломанный боевой нож в три пяди длиной, лежавший на обрывках одежды. Вот так. Еще утром ходил здоровый, ладный и крепкий… теперь лежит, точно под срубленную сосну угодил…
   Парень вдруг приоткрыл заплывшие щелочки глаз и посмотрел на Волкодава сквозь слипшиеся ресницы и зыбкую пелену страдания.
   – Ты стерег кнесинку, – пополам с кровавыми пузырями выдохнули бесформенные губы, и воин поспешно опустился на колено, чтобы не заставлять его тратить «скудевшие силы. А тот продолжал: – Ты венн… Я знаю тебя. Тогда тебя называли Волкодавом.
   При этих словах глаза у Асгвайра полезли на лоб, и от Волкодава это не укрылось. Ну еще бы. Навряд ли его скоро забудут в здешних краях…
   Он все-таки совершил насилие над отупевшей памятью и добился ответа. Память, правда, не смогла дать ему имени, да оно никогда и не было доверено ей. Зато он снова увидел перед собой юношу, с отчаянной ловкостью игравшего длинным боевым ножом: «Я буду охранять кнесинку вместо тебя, потому что лучше сражаюсь!» А потом – Мыша, ринувшегося в лицо оскорбителю и вдруг, после пяти лет беспомощного увечья, впервые осознавшего, что ЛЕТИТ…
   – "Сперва побей»! – сказал Волкодав. Наемник слабо улыбнулся, и венн понял, что память не подвела. Потом слипшиеся ресницы медленно моргнули, и распухшие губы дернулись снова.
   – Мое имя Имнахар, второй сын Мерохара, третьего сына Меробиха, – услышал венн.
   Вот так. «Мое имя». То есть Волкодав нимало не сомневался, что сегван назвал ему свое истинное имя, сокровенное и тайное, известное только отцу с матерью да братьям, вошедшим в мужеский возраст. Ни один человек в здравом уме не назовет это имя полузнакомому. Только сумасшедший или пришелец из далекого мира, вроде Тилорна. С какой стати понадобилось сегвану…
   – Владей моим именем, Волкодав, – сказал Имнахар. – Я умру.
   Он не просил ответного дара, однако венн сказал:
   – Я бы дал тебе свое имя, сын славных родителей, но у меня есть только прозвище. А его ты и так знаешь.
   – Я умру, – повторил молодой сегван. – Я не очень хорошо жил. И этот последний бой я проиграл. Радужный Мост обломится у меня под ногами, и двери Звездного Чертога не раскроются передо мной. Жадный Хегг будет вечно гнаться за мной по отмелям холодной реки…
   Асгвайр благоговейно помалкивал, слушая их разговор, только переводил подозрительно блестевшие глаза с одного на другого. Волкодав без труда уловил, о чем думал мальчишка. Рядом с ним навеки прощались двое великих мужей, два воина, о каждом из которых впору было складывать песни… Ничего не поделаешь, с героическим сказанием ему придется повременить.
   Волкодав самым кощунственным образом усмехнулся и проворчал:
   – А у тебя для умирающего язык неплохо работает… Подождет тебя твой Храм… успеешь еще в последнем бою победить.
   Его не обступали призраки великих деяний. И потому, в отличие от Асгвайра, он обратил внимание: Имнахару больше не требовалось подолгу отдыхать и собираться с духом, чтобы сказать еще одно слово. Изувеченные ребра по-прежнему превращали каждый осторожный вздох в пытку, но дыхание выровнялось и обрело силу. И кровь изо рта больше не шла.
   Имнахар и подавно не мог видеть себя со стороны. А потому не замечал, как начали постепенно рассасываться страшные следы побоев. Слова венна заставили его попробовать пошевелиться. Как следует повернуть голову он еще не сумел, только обнаружил, что глаза стали открываться вроде бы лучше. Черная опухоль синяков, заливших веки, медленно, но верно спадала. Молодой наемник прислушался к себе и вдруг заметил, что жуткая бездна неведомого, в которую заглянула было душа, словно отодвинулась. Вернее, это его самого отводили от последнего края чьи-то дружеские руки. Все тело по-прежнему терзала боль, и очень жестокая, и он откуда-то знал, что так будет продолжаться еще долго. Однако грех сетовать на горести выздоровления. Эврих облегченно вздохнул и выпустил его руку.
   – Как сейчас, парень? – спросил он тоном деловитого лекаря.
   Имнахар растянул непослушные, разорванные губы в подобии улыбки и впервые пожаловался:
   – Больно…
   Виллин подошел к ним и вытащил из котомки сверток тонкого полотна. Волкодав с Эврихом осторожно приподняли Имнахара. Асгвайр помогал им здоровой рукой. Виллин ловко запеленал наемника, потом стал кутать его поверх полотна пушистым меховым одеялом. К тому времени, когда они опустили его обратно на землю, сегван уже спал.
   Скоро на поляну у водопада опустилось еще шесть симуранов: два рыжих, серый, пегий, белый и вороной, все под седлами, но без всадников. К спине одного из них был приторочен плотный тючок, оказавшийся свернутой сетью. Вся шестерка благородных летунов первым долгом окружила Волкодава. Их звериные рассудки осязали в нем далекого родственника, глаза же и носы сообщали совершенно иное. Значит, требовалось подойти, подробно обнюхать, лизнуть, как следует рассмотреть… Пегий вожак недовольно заворчал на арранта, когда тот принялся отвязывать тючок. Вдвоем с виллином Эврих расправил сеть, потом виллин строго посвистал симуранам, а Волкодав перенес Имнахара и устроил его посередине.
   – Садись рядом, – сказал он Асгвайру.
   Тот опасливо и как-то по-детски жалобно смотрел на него, и венн снова отчетливо понял, о чем думал юнец. Он, конечно, боялся путешествия по воздуху, но это было не главное. Ему не хотелось возвращаться домой. Юный сын бортника предпочел бы идти в страну нарлаков вместе с венном, которого он до сегодняшнего дня знал как Зимогора. У Асгвайра болела сломанная рука, но очень скоро она заживет. Он сможет служить… носить котомки, чистить оружие, огонь разводить… и учиться, кроха за крохой подбирая драгоценную воинскую науку…
   – Садись, – повторил Волкодав.
   – Как же я теперь домой-то?.. – беспомощно спросил Асгвайр, и губы у него предательски задрожали. – Как покажусь… ведь засмеют… скажут, по носу получил…
   – Ты спас жизнь мужчине и не пожалел себя, заступаясь за женщину, – покачал головой Волкодав. – Я горжусь, что узнал тебя. И твой отец будет гордиться тобой.
   Некоторое время Асгвайр смотрел на него в безмолвной растерянности. Как так может быть, чтобы жестоко проигранный бой принес не только насмешки?.. Он еще осознает услышанное, но позже. А пока он только уныло кивнул (в самом деле, не спорить же!) и, не выдержав, умоляюще, чуть не со слезами проговорил:
   – Я хотел учиться у тебя. Волкодав… Венн хмыкнул в ответ:
   – А ты устрой, чтобы Имнахар у вас задержался. Пускай он тебя и поучит. Скажешь, я попросил.
   Утешение было слабое, но Асгвайр пообещал все выполнить в точности и с обреченным покорством уселся на разостланную сеть.
   Виллин забрался на своего симурана, отдал мысленную команду… шестеро могучих зверей одновременно подались назад, приседая на задние лапы, а потом взяли с места короткий стремительный разбег – сколько позволили прочные веревки, привязанные к седельным ремням, – и разом оторвались от земли, взвившись в едином прыжке. Согласный удар двенадцати широких крыльев завертел обрывки травы, вихрем понес песок, комья земли и даже мелкие камешки, вывернутые когтистыми задними лапами.
   – Мама!.. – совсем по-мальчишески вырвалось у Асгвайра, судорожно вцепившегося в сеть. Волкодав улыбнулся, щуря глаза. Эврих заслонился локтем от пыли. А Имнахар даже не проснулся.
   Всадник-виллин поднялся следом за осторожно улетавшей шестеркой, сделал круг над поляной. Рыжий красавец-симуран внимательно смотрел на людей желто-карими песьими глазами, пофыркивая на лету. Виллин поднял руку, прощаясь. Волкодав с Эврихом ответили ему тем же. Больше всадник не оглядывался. Небесные летуны постепенно удалялись, и, как ни прозрачен был горный воздух, расстояние мало-помалу скрадывало только им присущие силуэты. Когда всадник и семеро зверей, разворачиваясь, потянулись за обрамленный снежниками голый каменный пик и растворились в лучах вечернего солнца, немногие сумели бы отличить их от обычных орлов…
   Волкодав напряг внутренний слух. Он помнил, как жил у Поднебесного Народа после освобождения из каменоломни, как трудно учился мысленной речи. Его спасители подоброму потешались над его неуклюжестью. Да он и сам понимал, что его тогдашние потуги напоминали естественный язык самих вилл примерно так же, как попискивание «говорящего» скворца – разумную человеческую беседу. Вот Эврих, наверное, выучился бы быстрее и лучше. Он уже и теперь начал неплохо понимать – всего-то за один день!
   Сейчас Волкодав просто чувствовал вдалеке молчаливое присутствие вилл. Если он позовет их или попросит о помощи – они отзовутся. Но сами попусту навязываться не будут…
   – Волкодав!.. – почему-то шепотом окликнул его Эврих. – Эти.. как их… виллы, они что… все мысли читают? Все, о чем думаешь?.. Как же они между собой-то?..
   – Не все, – покачал головой венн. – Только то, что ты хочешь сказать.
   На самом деле мысленный разговор требовал еще большей строгости к себе, чем обычная речь. Недобрую мысль куда легче метнуть в собеседника, чем недоброе слово. Та же разница, что между деревянным и боевым мечом в руках неумехи. Лучшего сравнения подобрать он не мог.
   Вот так, сказал себе венн, глядя вдаль, где скрылись за озаренными скалами крылатые псы. Легко же привыкают к простому: силен, значит, все можно. Начинают задумываться, только если споткнутся, только если с кем– то не вышло. А на самом-то деле и мысли быть не должно… И тоже не потому, что вдруг придут и накажут…
   Об этом много раз говорила ему мать. Еще когда он был маленьким мальчиком и никто не называл его Волкодавом. Одна беда – смысл таких наставлений постигается лишь с годами, когда успеешь уже нажить и заплаты на шкуре, и седину в волосах, и сердечную боль…
   Эврих выглядел пришибленным и потрясенным событиями дня. Вздумай Волкодав поделиться с ним своими рассуждениями, вряд ли он стал бы по своему обыкновению насмешничать и поддевать его. Однако у венна не было никакой охоты затевать разговоры. Больше всего ему хотелось просто лечь и заснуть, свернувшись калачиком на траве, еще хранившей родной запах валявшихся симуранов. Ему потребовалось усилие, чтобы расстегнуть ремни, сложить наземь пояс и меч, раздеться догола и полезть в озеро мыться. Он мылся тщательно, действуя не только мылом, но и песком. Вода была ледяная. По телу сперва пошли пупырышки, потом оно стало терять чувствительность.
   – Простудишься! – встревоженно сказал с берега Эврих. – Опять кашлять начнешь!..
   Волкодав ничего ему не ответил. Он держался ближе к тому месту, где поток переливался через край каменной чаши, свергаясь вниз водопадом. Вот пускай и уносит скорее прочь всю смытую скверну, помогая очиститься если не душе, так хоть телу…
   Ему почему-то вспомнились рассказы Матери Кендарат об изваяниях Богини Кан, стоявших в Ее немногочисленных храмах. По словам жрицы, Богиню Любовь изображали в виде прекрасной и умудренной женщины с лицом, полным милосердия и понимания. Ее статуи всегда держали в ладонях и как бы протягивали молящимся большие драгоценные камни, ограненные наподобие капель сверкающей влаги. Не то звали выплакаться, словно у матери на коленях, излить свои слезы в общий сосуд… не то обещали утолить целительной Любовью духовную жажду… или, может, сулили очистительное омовение… как мать купает младенцев… да… это горное озерко, тоже чем-то напоминавшее каплю в исполинских ладонях…
   Кан, Богиня Луны, любит тех, кто жаждет душой. Волкодав никогда ей не молился.
   Эврих отчаялся воззвать к разуму венна и взялся раскладывать костерок из сушняка, который они запасливо прихватили с предгорий. Волкодав наконец выбрался обратно на берег, отмывшись и выскоблив всю одежду, Он еще походил нагишом, обсыхая на вечернем ветру. Ощущение было такое, как будто он напрочь содрал с себя кожу. Что ж, это и к лучшему. Вытащив из ножен боевой нож, он очертил на земле ровный круг, обведя им обе котомки и тихо потрескивавший костерок. Он ждал пришествия мстительных душ только на третью ночь, но в таком деле, как всем отлично известно, лишняя осторожность повредить не могла. Взяв мокрую одежду, он принялся поворачивать ее над костром. Слабенькое пламя не столько сушило плотное полотно и тем более кожаные штаны, сколько пропитывало их запахом дыма. Круг еще оставался незамкнутым. Эврих принес воды. повесил котелок над огнем, бросил в него размокать пригоршню душистых кореньев, разрезал прошлогодний кочан, купленный у Браноха, потом сходил в дальний конец поляны и вернулся с перышком дикого чеснока.
   – Есть будешь? – на всякий случай спросил он Волкодава.
   Он не зря знал венна уже почти три года и заранее догадывался, каков будет ответ. И в самом деле, тот только покачал головой. Убивший нечист. Он не смеет молиться в святилище и прикасаться к жене. А также причащаться человеческой пищи. И уж подавно – делить ее с другими людьми…
   – Когда ты убил Лучезара, ты ел, – почти жалобно сказал Эврих. – И когда на государыню покушались…
   Волкодав даже не повернул головы. «Может, и ел», – было написано у него на лице. Жизнь боярина Лучезара он взял на Божьем суде, и это, по сути, не могло считаться убийством. Его руку вели Солнце, Молния и Огонь. Сами Боги судили Свой суд, – не смешно ли после этого опасаться мести какой-то там ничтожной души?.. А когда он сворачивал шею убийце, напавшему на кнесинку Елень, он исполнял долг воина: защищал госпожу. И защитил. И Морана Смерть тут же утащила Своего поклонника в чертоги Исподнего Мира. Но так, как сегодня… или три года назад, когда он шел убивать кунса Винитария по прозвищу Людоед… вот это было убийство самое настоящее. Заранее обдуманное. Хладнокровное. И безжалостное. Вот после таких-то деяний и следует опасаться всего, чего угодно.
   Но пускаться в объяснения Волкодаву не хотелось, и он не стал ничего говорить. Эврих отрезал себе хлеба и все косился на венна, помешивая деревянной ложкой вкусно пахнувшую похлебку. Когда капуста сварилась, он чуть не с отвращением принялся за еду.
   Молодой аррант не на шутку беспокоился о своем спутнике. Бывали мгновения досады и злости, когда ему хотелось живьем проглотить неотесанного варвара, не понимавшего толку в прекрасном. Бывало и так, что Волкодав смертельно раздражал ученого грамотея самой своей силой, помноженной на воинское мастерство. Мастерству этому, что греха таить, Эврих временами люто завидовал и порой даже говорил себе, что Боги Небесной Горы могли бы получше думать, кого награждать подобным искусством…
   Однако потом опять что-то случалось, и оказывалось, что Волкодав не так уж несокрушим. Вот как теперь. И тогда-то на Эвриха нападал самый настоящий страх.
   Страх потерять его.
   В такие дни он был рад простить «варвару» все его прегрешения. За годы знакомства аррант видел Волкодава, что называется, во всех видах. В том числе и беспомощным, истекающим кровью. И отлично знал, что венн был далеко не бессмертен.
   Каким мелким и недостойным казалось ему тогда все то, что в обычное время злило и раздражало!..
   Хватит, оборвал себя молодой аррант. Нам еще долгий путь предстоит. Мы должны попасть на другой конец света и вернуться назад, а я помимо прочего – написать книгу, достойную Силионской библиотеки. Чтобы другие путешественники, собираясь сюда, заказывали себе ее список мелкими буквами, для удобства в дороге, как я Салегриново «Описание». Так что, чем плакаться, доставай-ка, приятель, перо и чернила…
   Волкодав снова взялся за нож и замкнул оберегающий круг.
   Два дня затем не происходило совсем ничего. Венн и аррант пробирались вперед, иногда следуя едва заметной тропе, иногда – вовсе без дороги. Места кругом были настолько красивые, что Эврих временами спрашивал себя, – и как вышло, что здесь почти никто не живет?.. Неужели все дело в том, что зимой эти узкие, глубокие долины наверняка скрывались в непроходимом снегу, и пройти там, где лезли между скалами они с Волкодавом, делалось уже совсем невозможно?..
   Гораздо более похожим на правду выглядело объяснение, изложенное у Салеррина. Эврих не поленился и на одном из привалов вслух прочел его Волкодаву:
   – "Во дни так называемой Последней войны, вызвавшей гибель племен и целых держав, прокатившиеся завоевания нередко возбуждали самую прискорбную рознь внутри исконных народов, затронутых водоворотом сражений. Достойные всяческого доверия путешественники, побывавшие в различных уголках света, сообщают нам предания о, кровавых усобицах, следовавших за уходом чуждого войска.
   Те, кого прежде объединял общий враг, обращались друг против друга и сражались с яростью, перед которой поистине меркли все ужасы вражеского нашествия. Так и случилось, что иные края, некогда процветающие и оживленные, превратились в сущее захолустье, а некоторые совсем обезлюдели. Примером тому…» Засечного кряжа он тут не упоминает, но как по-твоему, не было тут чего-то такого?..
   – Не знаю, – проворчал Волкодав. – Может, и было.
   Эвриху сначала захотелось немедленно отыскать подтверждение словам Салегрина и обнаружить где-нибудь руины селения с еще не до конца проржавевшими головками стрел, торчащими в трухлявых остатках домов. Нет лучшего начала для самостоятельного труда, нежели подтверждение либо опровержение мнений, высказанных мудрецами давних времен!.. Однако все вокруг дышало такой ликующей жизнью, что Эвриху постепенно совсем расхотелось искать следы минувших сражений. Тверди, не тверди себе о беспристрастности ученого, – слишком мало радости выяснить, что даже и посреди хватающей за душу красоты люди убивали людей…
   Порою мечтательный аррант обозревал зеленые кручи, увенчанные лиловатыми гранитными пиками, щурился, вглядываясь в ледяное сияние далеких хребтов, прислушивался к звону прыгавших по скалам ручьев… и ему снова казалось, что он был дома, в своем родном мире, где человеку от человека не нужно ждать подлости и погибели. И стоит перевалить еще один гребень, как откроется мирная маленькая деревушка: ульи, пасущиеся овцы, речка и запруда на ней, пушистые псы, с приветливым лаем бегущие навстречу гостям, дерновые крыши домов, любопытные дети, пестрые гуси во главе с величавыми, осанистыми вожаками…
   А того лучше – хижина или пещерка святого мудреца, удалившегося от людской суеты!..
   …Потом Эврих вспоминал, где находится. Достаточно было одного-двух наемных отрядов вроде того, который побывал возле Утеса Сломанных Крыльев, чтобы разбросанные по горам деревушки начали обзаводиться зубчатыми тынами в два человеческих роста. Или, чего доброго, жители совсем их покинули, перебрались под защиту больших городов… А святые отшельники ушли выше в горы, туда, где они назывались Замковыми, Замковыми, Ограждающими, Железными… Может, именно так оно все и случилось два века назад? И Засечный кряж стоял необитаемым, точно брошенный дом, и, как всякий брошенный дом, пользовался славой скверного места, так что даже властители сопредельных держав – сольвеннской и нарлакской – очень редко приезжали сюда на охоту?..
   Впрочем, любоваться и рассуждать приходилось урывками, в краткие мгновения, когда удавалось отвести глаза от опасной крутизны под ногами и перевести дух. После сражения с наемниками Волкодав заспешил, точно на пожар, а по здешним косогорам он ходил, как не всякие люди поспели бы по ровной дороге. К середине первого же дня Эврих буквально высунул язык и несколько раз был близок к тому, чтобы попросить поблажки. Гордость заставляла стискивать зубы. Он лишь сверлил взглядом спину ненавистного венна и сам поражался, как это вышло, что не далее как накануне он беспокоился за этого человека. Сделается с ним что-нибудь, пожалуй. Держи карман шире.
   Время от времени он выбирал впереди синеющий гребень и угрюмо загадывал: если не помру и все-таки взберусь на него – упаду уже точно. Вот только ноги почему-то раз за разом исполняли все то, чего боялись глаза. Эврих взбирался на загаданный гребень… и, вместо того чтобы упасть без сил, отыскивал впереди новый…
   Вечером, когда Волкодав посмотрел на небо и облюбовал для ночлега каменистый пятачок под свесом скалы, молодой аррант пребывал в состоянии животного безразличия. Ни пища, ни костер не стоили того, чтобы ради них шевелиться. Эврих даже не стал раздеваться или раскладывать одеяло. Он просто сел прямо на жесткий щебень, обнял свой заплечный мешок и мгновенно уснул. О Боги Небесной Горы!.. А ведь он считал себя выносливым и крепким, и, во имя Посланца, не без некоторых оснований. Сам небось напросился в это путешествие с Волкодавом, который…
   Венн разбудил его некоторое время спустя, уже в сумерках. Эврих кое– как разодрал прочно слипшиеся веки и увидел, что под скалой был натянут полог и теплился костерок. Обоняния мученика коснулся запах горячей похлебки, и живот тотчас отозвался голодной судорогой. Волкодав сидел подле Эвриха на корточках, держа в руках кусок хлеба, ложку, луковицу и котелок. Он не стал насмехаться.
   Под утро с моря поползли серые клочковатые тучи. Они накрывали берег, упирались в отвесную стену дальних хребтов и застревали на месте, медленно вращаясь, клубясь и помалу утекая за перевалы. Зябкий день разгорелся неохотно, словно стояла не цветущая весна, а глубокая осень. Тучи, напоминавшие грязновато-серые комья только что состриженной шерсти, цеплялись мокрыми космами за гребни предгорий. Все кругом кутал тяжелый плотный туман, серебристым бисером оседавший на волосах и одежде. Время от времени принимался моросить дождь.
   Потемневшие скалы и молчаливые, нахохлившиеся деревья едва проглядывали в сплошном молоке. Проснувшийся Эврих высунул нос из– под одеяла, посмотрел кругом и испытал ни с чем не сравнимое облегчение. После вчерашних трудов у него жаловалось все тело, даже между ребрами почему-то болело, хотя валунов он не ворочал. Однако было очевидно, что сегодня выдастся отдых. Здравомыслящие люди в такую погоду смирно сидят там, где их застигло ненастье. Иначе недолго и заблудиться на первой же каменной осыпи. Или вовсе провалиться в тартарары, поскользнувшись на снежнике. Молодой аррант счастливо улыбнулся и вновь прикрыл было глаза – досматривать сны…
   – Вылезай, – сказал ему Волкодав. Он появился с другой стороны полога, неся котелок с прозрачной водой из ручья. Повесил котелок на перекладину и стал оживлять костер.
   – Заблудимся! – простонал аррант. При мысли о том, что вчерашнее истязание будет продолжено, на глаза навернулись слезы. Он забыл даже о гордости: – Ну не видно же ничего!..
   Волкодав покачал головой:
   – Не заблудимся. Мне показали дорогу. – И пояснил: – Виллы.
   Мыш выглянул у него из-за пазухи, сладко зевнул и спрятался обратно в тепло. Эврих отчаянно позавидовал беззаботному зверьку, у которого всего– то и было в жизни важных дел: набить брюшко чем-нибудь вкусным, вволю поиграть, потом найти хороший уголок для сна… повстречать в лесу веселую подружку-летунью… Иногда, когда бывало тяжко, Эвриху хотелось стать таким же созданием, не отягощенным особой разумностью, а стало быть, и печалями, которые несет с собой разум. Эврих заскрипел зубами и выбрался наружу, в холод и сырость. Спорить с венном было бесполезно.
   Весь этот день, как и предыдущий, они шли вперед, Зато я умней, мрачно думал Эврих, разглядывая заплечный мешок на спине Волкодава. Я ученый. Моя книга уже хранится в Силионской библиотеке, ее люди читают. Напишу и вторую, если… этот… этот… меня до смерти не загонит. Тоже… вообразил… только драке и выучился…
   При этом молодой аррант вполне отчетливо сознавал, что погубил себя сам. А нечего было навязываться в путешествие, которое Волкодав собирался предпринять в одиночку. Нечего теперь сетовать на обстоятельства, взывающие не к познаниям мудреца, а к выучке воина и звериной выносливости, позволяющей шагать сутки за сутками. Каковые способности и были в полной мере присущи тупому неразвитому варвару. И скорее неприличны ему, без сомнения лучшему выпускнику Силиона…