Я плюнул на все приличия и снял рубаху. Потом снял майку, выжал ее и намотал на голову.
   — Это не затмение, — вскользь бросил Дед. Мы как-то сразу, не сговариваясь, начали его так называть и он не обиделся. Дед и Дед, без имени. — Есть подозрение, что теперь столько времени в сутках. Если судить по скорости движения светила, то через два часа снова наступит закат...
   Никто не спорил. Мы задрали головы и следили за сиреневым косматым блюдцем, как оно лихо продирается сквозь почти черные облака. Подошли еще две супружеские пары средних лет. Сиреневый свет придавал всем лицам жуткое загробное выражение, женщины плакали.
   — Товарищ сержант, там погиб человек, — с напором начал один из мужчин, всклокоченный дядька в пижаме, похожий на бывшего партработника, — Вы должны с нами сходить, там погиб человек...
   — Зиновий! — протяжно застонала из ближайшего палисадника женщина в черном купальнике. — Зиновий, папа здесь?
   — Я не знаю, — пожал плечами кудрявый пацан и тихо спросил у Элеоноры: — А ты бабулю мою не встречала? Вышла белье собрать и не вернулась...
   Я смотрел на дорогу за шлагбаумом. Черный люк сгладил неровности дороги. Если протиснуться очень осторожно вдоль стойки ворот, можно было обойти его, не коснувшись.
   — Но я же видела твоего папу вчера! — настаивала эта дура в купальнике. — Попроси его, пожалуйста, позвонить. Ведь, кроме твоего папы, никто не в состоянии разобраться со светом!
   — Я же сказал, что не знаю, где он! — уже злобно ответил пацан.
   — Левчик с Наташей с самого утра уехали и не звонят, — всхлипывала в темноте женщина. — Они всегда звонят, всегда..
   — Родиона видела, Анюта? Кто Родиона видел Ушел купаться — и нет...
   Я вспомнил утонувшие опоры электропередачи Вряд ли папа Зиновия был способен что-то исправить.
   — Сержант, вы мне можете объяснить, что со вязью? — На Комара наступал теперь бугристый детина, сразу с двумя стационарными трубками наперевес.
   Это могло плохо кончиться, я уже видел, как Комар напрягся. На тот момент я с ним уже немножко разобрался: у Генки был такой вид, словно он спит, а мы все ему только снимся. Когда его сны становились чересчур назойливыми, Комар всхрапывал и нехорошо дергал лицом. Когда он так дергает лицом, к нему лучше не подходить, но детина с телефонами об этом понятия не имел. Он топтался и брызгал слюной, а я ничего не мог поделать, потому что на меня напали сразу с двух сторон.
   — Mo-молодой че-человек, что происходит с водой? — верещала тетка с зонтиком. — Это секретно, да? Это военные разработки?
   — Издеваются над народом, подонки!
   — Бензин замерз, вы верите?
   — Могли бы предупредить! — гундел в другое ухо дряблый мужик в тюбетейке. — Я Белкин, слышали? Мне необходимо быть в городе, сегодня назначена операция, больного привезли из Петрозаводска...
   — Мимо меня машин семь с утра проскочило, — деловито докладывал Валентин. Старый вояка почему-то решил, что обязан передо мной отчитываться. — Панкратовы смылись, Леська со своим хахалем... Эти завсегда рано, а вот трое до Полян помчали, до лабаза, и никто не вернулся, прикинь...
   — По какой дороге? — очнулся Комаров. — По верхней дороге они поехали?
   — Так до Полян-то минут сорок от силы, — как будто не слышал вопроса сторож. — Туда и обратно, лабаз открыт...
   — И пацаны, Зорькиных сын с другом, на великах покатили, сказали — только до Белого и обратно... — затараторила старуха в «газетной» шляпе. — А у Зорькиных сынок-то ответственный, не какой-то там шалопай, нет! Тут до Белого-то, дорожка ровная, а нету их...
   — Точно-точно, — насупился Валентин. — Еще до того как темно стало, Зорькин машину выкатил, а она не завелась. Матом крыл, что бензин плохой; обещал, что взорвет их заправку. Он тогда на велосипед — и за сыном... и это... тоже не вернулся. Еще мимо меня проезжал, сказал, мол, Валька, если вернутся — передай, что шкуру спущу. Мол, мать с ума сходит, два часа как укатили, и ни слуху, ни духу...
   Тут до меня добрался этот придурок в костюме с папочкой. Мерзкий, как жаба, с подвижной челюстью, сантиметровым слоем геля на волосах, а еще и рожа бирюзового цвета. Если бы мне кто сказал, сколько неприятностей принесет этот хлыщ, прогнал бы его сразу, к чертовой бабушке. Он уперся мне в грудь пальцем и принялся брызгать слюной:
   — Товарищ сержант, вы можете обеспечить меня связью? Мои телефоны отказали!
   — У нас та же история, — я отвернулся, понадеявшись, что зануда отвяжется, но он снова выскочил у меня на пути, отсвечивая заколкой галстука.
   — Товарищ сержант, вы обязаны оказать содействие представителю власти! Моя фамилия Мартынюк, я заместитель председателя... — он принялся совать мне под нос удостоверение и продолжал нудить, какой он крупный босс, и депутат хрен знает чего, и что мы все должны метнуться тянуть для него телефонную линию...
   — Гражданин Мартынюк, у меня тоже нет телефона! Сиреневое солнце зашло за тучку. Долю секунды я разглядывал лес за озером, и вдруг мне показалось... мне показалось, что к нам опять катится стекло. Но тут на темной поверхности озера заиграли тени, и видение исчезло. Люди вокруг перекрикивали друг друга, как на рынке:
   — Молодежь, видели, что на Сосновой творится?
   — А Никита на станцию на мопеде порулил — и как сгинул!
   — А пойдемте все вместе:! Не будем разделяться!
   — Точно, только надо найти воду!
   — У вас радио тоже не работает?!
   — А если попробовать антенну выше поднять?
   — Да нет же, вы не поняли! Вода твердая, как камень!
   — Андрей Андреевич, я извиняюсь, у вас попить не найдется?
   — Жан, возьмите нас с собой, пожалуйста...
   Я слышал их всех как будто издалека, как будто сидел под ватным одеялом. Не знаю почему, у меня складывалось преотвратное впечатление, что все эти люди, и я в том числе, даже отдаленно не представляют, во что вляпались. Они видели, что творилось на небе, они утирали пот, они трясли своими телефонами, и никто, похоже, не врубался, что с миром случилась настоящая беда.
   Муслим собрал вокруг себя трех или четырех теток и, размахивая руками, рисовал им сценки в лицах. Трясущийся дядька с детьми подбегал ко всем по очереди, умоляя дать хоть немного воды. Врач Белкин принес ему бутылку «спрайта», и дети так жадно навалились, что мне стало страшно за их животы. Пока мальчик пил, девочка подпрыгивала рядом, вцепившись в донышко, не в силах выпустить бутылку.
   Элеонора и Зиновий стояли, взявшись за руки, как сиамские близнецы. Коренастый Валентин всем своим видом демонстрировал лояльность к власти; видимо, он чувствовал, как его статус сторожа растет по мере роста неопределенности в обществе.
   — Плохие новости, да? — прошептал мне в ухо Дед. — Вы тоже видели второе стекло? Я заметил, что вы тоже видели, не отрицайте.
   Я хотел ему ответить, но на меня в который раз напал этот тощий Мартынюк в полосатом галстуке.
   — Товарищ сержант, мне нужен транспорт! — От его противного голоса хотелось заткнуть уши.
   — У меня нет машины, вы не заметили? — Я обратил внимание, что после каждого напряжения связок тянет откашляться. Словно бы в воздухе носилась мелкая цветочная пыльца или тальк.
   — Но вы можете приказать кому-то из жителей выделить мне транспорт! — упорствовал рьяный депутат. — На нашем служебном автобусе утром товарищ уехал в Каннельярви и почему-то не вернулся, а моя не заводится...
   На такую ахинею я даже не нашелся сразу, что ответить. Мы всей толпой толкались на асфальтовой дорожке, сбегающей к озеру, и тут, как нарочно, из палисадника одного из домов начала карабкаться 80-я «вольво».
   — Скажите им, чтобы они взяли меня с собой, это необходимо! — Мартынюк шлепал губами возле самого моего носа. Мне хотелось сильно-сильно зажмуриться, а потом открыть глаза, и чтобы ничего этого не было.
   — Прошу заметить, как себя повел этот уголовник! — Мартынюк неприязненно махнул в сторону Жана Сергеевича. — И это называется — сосед. Я ему предлагал деньги за то, чтобы подбросить меня хотя бы до трассы...
   — Ага, держи карман шире! — отозвался лысый владелец «мерседеса».
   — Жан, кто тебе грызло разукрасил? — хозяина «мерса» перехватила парочка в спортивных костюмах. Это была, пожалуй, единственная полная семья которую я приметил. Он и она, оба чем-то похожие, высокие, крепкие, и двое таких же мальчишек между ними, лет по десять-одиннадцать.
   — Да вот, шиза такая... — перекрикивая всех, заголил наш лысый друг. — Слышь, Гриша, у тебя дома... все в порядке?
   Мне показалось, что Жан Сергеевич ведет себя ненатурально, словно изо всех сил сдерживает истерику. Он что-то видел! Я сразу вспомнил ноги Гоблина. Несомненно, Жан Сергеевич кого-то встретил в лесу и теперь не знал, как разговаривать с приятелями. Он не был уверен, что не сходит с ума! Пять минут назад он рвался уехать по верхней дороге, а теперь, похоже, боится покидать поселок...
   — Ко мне привезут больного...
   — Товарищ сержант, почему нет воды?...
   — Вы оглохли? Там лежит труп!
   — Пойдемте все вместе до станции!
   — Нет уж, лучше к шоссе! У кого машина на ходу?
   Похоже, стихийно начала формироваться партия «возвращенцев». Теоретически меня не касалось, куда они пойдут, и задержать все население поселка для допроса я прав не имел. Но почему-то идея возвращаться через лес мне жутко не понравилась.
   Человек шесть уже оторвались от основной группы и решительно направились к калитке. Остальные метались, не зная, что же предпринять. Я так понял, что все бы давно свалили, но неожиданно в массовом порядке отказали моторы. Или испортился бензин. Никому не улыбалось бросить транспорт в поселке и пешком топать до трассы.
   — Нам лучше здесь не оставаться, — оттеснив толстяка в пижаме, озабоченно прошептал мне Дед. — Слишком опасно, много людей и на открытой местности.
   — А я-то тут при чем?
   — Вы не при чем, но можете увлечь всех за собой.
   Поверьте мне, нам всем лучше находится пониже.
   Он был прав. Я тут же вспомнил яму под вывороченным пнем. Когда наступил час «икс», организм, измученный цивилизацией, откликнулся на зов природы, зарылся в землю. Коровы оказались намного предусмотрительнее нас, и бобры, и зайцы. Однако за пару мгновений до смерти меня что-то толкнуло в задницу, заставив скатиться в яму!
   — Осталось — час пятьдесят три, — констатировал Зиновий, взглянув на часы. Он раздобыл где-то второй циферблат, надел на левое запястье и подкрутил стрелки.
   — Нужен секундомер? — деловито откликнулся Дед.
   — А нет ли ручных часов с будильником? — Зиновий отобрал у Элеоноры сотовый, забегал пальцами по кнопкам.
   — Попробуешь выставить звонок? — Дед пошарил в кармане, протянул парню свой телефон. — Для статистики...
   — Верно, а еще лучше три...
   Они посмеялись. У меня складывалось впечатление, что этой сладкой парочке никто не нужен; мы хлопали глазами, как бараны, а Зиновий и Лексей Саныч увлеченно чирикали между собой.
   — Примерно в районе Белого озера...
   — Ты тоже заметил? — удивился Дед.
   — Предположительно, там эпицентр, — Зиновий пожал плечами, как будто говорил о чем-то вполне очевидном.
   После этих слов Дед поймал меня за пуговицу.
   — Не поймите превратно, но вы должны воспрепятствовать массовому бегству! Смотрите — они сейчас побегут пешком к шоссе! Уже убегают...
   — Как же я воспрепятствую?
   — Ну... у вас есть автомат, прикажите. Сейчас вы единственная власть!
   — Папаша, президентской власти еще никто не отменял! — сплюнул парень с двумя телефонами.
   — Вы соображаете, что несете? — не выдержал я. — Предлагаете стрелять по тем, кто хочет уехать домой?
   — Я предлагаю вам объявить общий сбор, составить списки, женщин и детей спрятать в укрепленном подвале, а мужчинам пойти к озеру Белое. Но никак не на станцию...
   Я смотрел на него, все слова понимал, но связать их вместе никак не получалось. Самое противное — что я не мог на Деда разозлиться, потому что он был прав и высказал самые дельные мысли.
   — Что мы на Белом потеряли? — нервно спросил доктор, поправляя тюбетейку. — Если вам интересно, что там взорвалось, идите один, а нас увольте!
   — Я непременно пойду, но один вряд ли справлюсь. Нас должно быть, по крайней мере, трое. Один — для страховки, и один — чтобы передать информацию, курьер.
   — А с чем вы собрались справляться? Кто-то здесь упоминал армию? — ехидно встрял депутат. — Если рванули военные склады, то много вы там найдете, умник!
   Дед открыл рот, чтобы ответить, но тут с неба повалили густые сизые хлопья. Больше всего это было похоже на разодранную подушку с гусиным пером. Странный снег кружился, но до земли не долетал, рассеивался на высоте.
   Валентин, Элеонора, Комар и еще несколько человек снова задрали головы, и, притихнув, следили за полетом сиреневой звезды.
   — А что же это, если не солнце? — пискнула старушка в клетчатых шортах.
   — Это иллюзия, — просто сказал Зиновий. Он завел будильники на трех телефонах, затянул на запястье третий браслет с часами и подмигнул Деду: — Обалденных размеров голография, с точкой приземления за Белым озером. Там сегодня рвануло.
   — Конечно, иллюзия, — кивнул Дед. — Настоящее солнце никуда не делось, но как объяснить вот это? — Он глазами указал на север.
   Там, над темной зубчатой стеной леса, едва заметно колыхалось прозрачное полотнище. Сколько я ни всматривался в нависающую над нами чашу цвета индиго, верхней границы стекла заметить так и не смог.
   Оно растворялось в вышине. Но при этом не погружалось ниже уровня почвы. Ведь как-то мы с Комаром уцелели! И оно неумолимо наступало на поселок. Больше всего мне хотелось плюнуть на всех и бежать, не останавливаясь. Бежать куда угодно, лишь бы не видеть этой переливающейся целлофановой пленки среди черных облаков.
   — Тоже со стороны Белого озера, — спокойно подтвердил Зиновий.
   — Сволочи, что они с народом делают! — выругался лохматый мужик в пижаме, тот самый, что звал смотреть труп. Он прижимал к себе тощую мосластую супругу, как будто ее пытались вырвать.
   — Не все так просто, — Дед снова обращался к нам, ко мне и Комару. Он совершал большую ошибку, полагая, что сержант Комаров его слушает. Комаров его слышал, но не слушал. Он стоял рядом, дышал, переступал с ноги на ногу, но витал где-то в далеком звездном облаке. — Вы же могли заметить, что предыдущее стекло катилось восточнее. Если бы оно катилось этим же маршрутом... — он понизил голос, — здесь бы не осталось никого в живых.
   — Не понимаю, — признался я. — Вы же говорили, что оно распространяется радиально, сразу во все стороны...
   — Лексей Саныч, это опасно? — подала голос Элеонора. — Вот это, вроде северного сияния?
   Дед вздохнул, беспомощно глядя на меня. Он благородно предоставлял мне первенство в организации всеобщей паники.
   — Понятно, — сказал носатый Зиновий, в очередной раз меня удивив. — Надо сматываться.
   — Оно будет здесь примерно... часа через полтора, — Дед говорил негромко, как будто специально только для меня и Зиновия, но слышали не только мы.
   — Ага, на закате, — кивнул Зиновий, поправляя хронометры.
   — Кто будет? Что будет? — посыпалось отовсюду, как горох.
   — Кто как хочет, а мы уезжаем, — авторитетно рубанул воздух широкий мужик в майке. Он крепко держал за руку свою блондинку в красном платье. Под светом нового солнца его белокожее незагорелое тело напоминало восставшего из могилы мертвеца. — Не нравится мне все это! Вы слышите, как пахнет? Химикатом пахнет! Минуты мы тут не останемся!
   — Мы тоже!
   — Ребята, так нечестно; мы договаривались — пешком...
   Я решил на них забить. Все равно их не убедить, пусть идут. Если Лексей Саныч не пошутил, а такими вещами не шутят, то на станции стекло поработало, как сенокосилка. И неизвестно, вдруг эта косилка захочет вернуться. А еще он что-то говорил про саму станцию, якобы стекло размазало вокзал и бензоколонку. Я так и не понял, что значит «размазало».
   Вообще неизвестно, чего теперь ждать.
   Дед был прав. Если это стекло, нам понадобится низина, и чем скорее, тем лучше. Нет, черт подери, нам понадобится не низина, а самый настоящий подвал. Кроме того, нас слишком много, и убедить их всех, что надо отсиживаться в подвале, просто нерельно. Собрать экспедицию к месту взрыва — еще нереальнее. Я подумал, что «добровольцы» не пойдут даже под дулом автомата.
   Светловолосая женщина в красном сарафане начала шумно ссориться со своим мужем. Толстой бабке с зонтом стало дурно, ее усадили прямо на асфальт, но на асфальте она обожглась.
   — Мне не верят, — устало поделился Дед. — Они не верят, потому что не видели. Человек так устроен... Очевидно, в прошлый раз стекло зародилось сразу южнее поселка, — не в тему, задумчиво прошепелявил он.
   — А почему вы предположили кольцевой фронт? — мгновенно ухватив суть проблемы, встрял юный кудрявый «физик». — Возможно, эта... этот феномен распространяется в виде сильно вытянутой капли, и только потом разворачивается, как лассо в полете... — Он нарисовал в воздухе лассо.
   — В виде строба, — забормотал Дед. — Это интересно... Но тогда... Тогда, учитывая избирательную агрессивность... Можно у вас попросить бинокль? — повернулся он к Валентину, завладел оптикой и принялся обшаривать небо.
   Меня не покидало ощущение слежки.
   Недоброжелательные холодные глаза разглядывали нас, как личинок под микроскопом. А может быть, вовсе и не глаза, а совсем другие органы чувств, недоступные нам. На миг мне вдруг померещилось, что из черной тучи высунется колоссальных размеров пинцет, подхватит кого-нибудь... да вот хотя бы толстую тетку с зонтиком, и рывком утянет наверх. Стальные усики пинцета, толщиной с телеграфный столб, пережмут тетку поперек живота так, что разом хрустнут ребра и сломается позвоночник, голова ее закинется набок, изо рта и глаз полезет желтое, по ногам потечет кровь... А мы успеем только хором завизжать и присесть, как под бомбежкой.
   А еще у меня нестерпимо чесались спина и шея.
   «Вольво» катилась нам навстречу; озабоченный карьерой Мартынюк бросился наперерез и забарабанил в стекло. Трясущийся мужчина с детьми тоже зашагал к машине. Из «вольво» вылез парень в черных очках и тесной майке с эмблемой Олимпиады. Первым делом он отпихнул горе-депутата, затем наорал на деда с детьми, показывая на заднее сиденье. Мне показалось, что бицепсы у парня толще, чем моя нога в бедре. За «вольво» подпрыгивал прицеп.
   Я постарался найти точку опоры, это было совсем непросто. Мы приехали по вызову, вот что. Я начал твердить себе, как попка, что мы приехали по вызову.
   Я спросил у Элеоноры, где дом четыре по Сосновой аллее, откуда нам звонили в райотдел, затем выдернул Комара из потоков слюны того придурка, что махал телефонами, и мы кое-как тронулись с места. Как и предсказывал Дед, жужжащая масса людей, точно пчелиная семья, потянулась за нами. Они жались друг к другу, не решаясь остаться в одиночестве. Снизу, из сиреневой мглы, торопились еще несколько человек.
   — Нам нужно назад, — выдавил Комаров.
   — Да, непременно. — Я говорил с ним, как с маленьким. — Вот только осмотрим место происшествия, и сразу назад. Гена, вспомни, нам звонила девочка, насчет отрезанных рук.
   Но до девочки с отрезанными руками нам дойти было не суждено.

8

ВУКА-ВУКА
 
   Вука-Вука — он такой горячий, это что-то...
   Ой, я не могу, не могу я о нем спокойно говорить...
   «Вука-Вука» — это Люлик меня сперва так придумал называть, понятно почему... Люлик ушел от жены и ушел как-то нехорошо. Да, нехорошо ушел, и все y него после психованной жены упало, понятно почему... А как меня увидел, так сразу поправился и сказал, что я ему заместо Вуки-Вуки. А потом мы стали так друг друга называть, смешно так, по-африкански...
   Ой, я не могу, я сразу плачу. А еще меня жутко бесит этот лысый хохляцкий бандит с французским именем и золотыми зубами, он воняет своим гнусным одеколоном и постоянно зевает... А тот, похожий на лягуху, в кошмарном галстуке? Да хрен редьки не слаще, депутат долбаный! То есть он не депутат вовсе, кишка тонка, всего лишь промокашка из мэрии, но гонора — как у личного друга губернатора. Не терплю таких тварей скользких, лучше уж с бандитами дело иметь. С бандитами сколько лет общаться приходится, и всегда компромисс находила, всегда... А этот жабообразный хлыщ в подтяжках, он даже теперь, в подвале, спокойно посидеть не может. Как же, им ведь руководить надо, им без руководящей роли никак! Уселись нам на голову, ноги свесили, оболтусы думские...
   И вообще, я не пойму, кто придумал, что надо забиться в подвал? Я спрашиваю — кто придумал, родные? Оказывается, старичок. Нет, вы слышали, придумал выживший из ума параноик. Ой, ладно, ладно, можно подумать, я одна такая наглая и циничная, а все такие Д'Артаньяны собрались!
   Мы приехали с Люликом... Ой, ну я не знаю, наверное, уже часа три было, но светать еще не начало, это точно. В полной темноте подрулили, еще в машине целовались, хохотали, а потом Вука-Вука меня на руках на второй этаж нес... Раньше никак было, до самой ночи отгрузка двух фур шла, а разве я кому-то могу доверить? Все сама, только сама. Ой, не могу, разве в нашем деле что-то можно поручить мужчинам?...
   Нет, ну это надо было видеть, как мы выключатель искали, а потом упали... Ой, я не могу! Вука-Вука меня уронил и сам упал сверху! Это мужик, называется? Лежит на мне, туша такая, хохочет и не слезает, гадкое создание...
   Я его любила. Да, я его любила, это точно.
   Кривоногая наша красотуля просит вспомнить, как все началось. Она придумала, что мы, видите ли, можем оказаться уникальными свидетелями. Ой, не смешите меня, хороши уникумы, что из подвала нос высунуть боятся! Мне только «му-му» гнать не надо, ладненько? Мы сами с усами и пока еще разжижением мозгов не страдаем. Свидетельства она, видите ли, собирает, ага! Словарь Брокгауза, ексель-моксель. Кривоножка может сколько угодно прикидываться и рисовать на фэйсе святую простоту, но меня не обдуришь. Планирует красавица содрать реальные бабки на наших, ексель-моксель, боевых воспоминаниях.
 
   Впрочем, мы не жадные. Все равно ее тетрадки пойдут на растопку. Меня больше волнует, что там архаровцы мои в городе без меня учудят. У меня ведь на фирме так: зубы поскалить — милое дело, а чуть что — бегом на поклон к Тамаре Маркеловне, к мамочке. Поставщик подвел, запчасти не подвезли, пожарники навалились, машина сломалась... Ой, это праздник какой-то, мои сотрудники любимые. А Деду я посоветовала язык в одно место засунуть, вместе с его прогнозами. Он всем порядком поднадоел, не только мне. Если головка бо-бо, так сиди на одном месте ровно, не баламуть людей! А то раскудахтался, Апокалипсис ходячий... А с кривоножкой, кстати, вполне можно ужиться, она добрая девочка, не то что эти вонючие козлы.
   Ой, боже ж мой, запрещала себе про воду вспоминать!
   Вука-Вука никогда не вонял. От него всегда пахло сногсшибательным парфюмом, паренек на пике моды. А кто, спрашивается, ему одежду и запахи подбирал? Ой, я не могу о нем без слез вспоминать. Сначала мы дрались на ковре, потом перелезли кое-как на диван но и там не удержались. Люлик — он такой выдумщик; я просто поражаюсь, куда его жена, куча такая смотрела? Нет, ну точно, круглой идиоткой надо быть, чтобы такое чудо из рук выпустить. Я, конечно, понимаю, там ему работать, бедняжечке, приходилось, обеспечивать эту клушу, да вдобавок она еще и про ребеночка начала мальчику нашему по ушам ездить...
   Ой, не смешите меня! Какой ему ребенок, сам в компьютер сидит играет, сладенький мой. Двадцать семь, да, двадцать семь ему. Леонид, бывший мой, меня поймал как-то, в банке случайно пересеклись, зажал в углу и давай пытать: и как тебе не стыдно, солидная женщина, мальчишку окрутила, он еще сопляк, из семьи увела, ведь ты ему детей не родишь, и зачем он тебе нужен...
   Затем и нужен, говорю. Электрику тянет, приборы починяет. Множество от человечка самой разной пользы. Тебе-то, родное сердце, говорю, какое дело, бесплатно он у меня работает или в женихах ходит? Может, я этому электрику деньги плачу, а может — и детей нарожаю. Ой, еле отделалась, достал хуже пареной репы.
   Утром я проснулась от взрыва, но Лелик полез обниматься, сказал, что это далеко, и я снова вырубилась. А когда проснулась второй раз, постель слева успела остыть. Смотрю за окно и не понимаю, что стряслось. Темно так, нет, ну вообще, словно опять вечер. Тут приходит сладенький зайчик, весь такой загорелый, в обтягушечных белых трусиках, с такой попочкой... ммм... Я говорю:
   — Вука-Вука, крольчонок, угадай, что нужно мамочке?
   Ой, это вообще, как он целоваться выучился... Убила бы, скальп бы сняла, если бы с кем-то заметила. Он, гадкий, сзади подходит, лицо мое в ладони берет и целует вверх ногами. Вверх ногами так смешно, незнакомый человек получается, только по запаху и узнаю. А губы... ммм... мягкие-мягкие, одно слово — Вука-Вука.
   — Я знаю, что хочет мамочка, — засмеялся он. — Компьютер в кроватку, кофе в кроватку и телефончик. Только мамочка ничего не получит, потому что нет света.
   — Крольчонок, ты со мной так не шути, у меня сердце слабое, — я сделала потягушечки, закинула ручки вверх и поймала его за сладкую попку. — Мне нужно до завтра баланс сбить и контрактик с «финиками» набросать, а полдня мы с тобой уже провалялись. Неси ноутбук, я сказала.
   — Да я не вру, — он отстранился, и я поняла — не врет.
   — А кофе? Ой, хитрюга, это что-то! Не умеешь ты врать, сладкий! Как это нет света, если кофе уже сварил?