Карим поговорил с отцом, который, в свою очередь, посетил дом своего брата. Будучи старшим братом отца Лаван, отец Карима обладал в семье верховной властью. По совету моего свекра отец Лаван отпер комнату и освободил дочь из заточения. Лаван позволено было присоединиться к нормальной жизни семьи.
   Одиннадцатинедельное заключение Лаван закончилось, но вскоре в семье разыгралась новая трагедия. Во время своего заточения Лаван во всем приучила себя к аскетизму. Она вышла на свободу, кипя исламским фанатизмом, заявляя, что для ислама отныне начался новый день.
   В день освобождения Лаван сообщила семье, что все мусульмане должны отказаться от роскоши и порока, она в открытую налетела на двух своих сестер за то, что они пользовались сурьмой, румянами и лаком для ногтей. Заставив сестер вжаться от ужаса в диван, Лаван сорвала с шеи матери дорогое ожерелье и бросилась в кухню, чтобы спустить драгоценности в канализацию. Женщины едва сумели удержать ее, и семейная потасовка закончилась многочисленными мелкими травмами. От одного из дворцовых докторов Лаван получила увесистый удар и рецепт с прописью лекарств для успокоения ее психики.
   Жестокость на некоторое время отступила, по не исчезла совсем. Лаван время от времени взбрыкивала, с тупой яростью обрушиваясь на любого, кто в данный момент оказывался поблизости.
   После того, как она вырвала из ушей Сары золотые серьги с криком, что видеть такое сияющее великолепие оскорбительно для глаз Аллаха, я подумала, что должна как-то защитить себя. И, когда была в отпуске в Соединенных Штатах, купила для себя небольшой баллончик с газом, который спрятала в своем багаже, ничего не сказав Кариму. С тех пор я всегда носила его в маленькой сумочке и брала с собой, когда шла в дом Лаван.
   Словно для подтверждения моего катастрофического невезения, Лаван для демонстрации своего вновь разгоревшегося религиозного пыла выбрала тот день, когда я пришла в их дом с визитом.
   Лаван, ее мать, две сестры и я за приятной беседой попивали чай, заедая его пирожными.
   Предметом нашего обсуждения была моя последняя поездка в Америку. Вдруг Лаваи стала проявлять беспокойство, глаза ее засверкали и принялись выискивать что-нибудь, что было, на ее взгляд, оскорбительным для Аллаха.
   Впав в состояние временного помешательства, она стала критиковать манеру своей матери одеваться, которая была, по мнению Лаван, нескромной для правоверной мусульманки. Как зачарованная, наблюдала я за тем, как Лаван аккуратно сложила свою салфетку и очень галантно накрыла шею матери тканью. Потом без всякого предупреждения она начала ругаться. Неожиданно она сделала в воздухе невероятный прыжок и, развернувшись всем телом, оказалась перед моим носом.
   Я увидела, что Лаван не спускает глаз с моего нового жемчужного ожерелья, и только тут вспомнила о предупреждении Карима не носить украшения в ее доме, по было уже поздно.
   Бледное, изможденное лицо Лаван, исказившееся от фанатичной убежденности в своей правоте, испугало меня, и я ощутила острое чувство опасности, исходившей от нее. Я проворно сунула руку в сумочку и извлекла баллончик, предостерегающе сказав кузине, чтобы она немедленно успокоилась и покинула комнату, иначе мне придется для собственной защиты применить оружие.
   Мать Лаваи зашлась в истошном крике и вцепилась в рукав своей обезумевшей дочери. Я приготовилась к атаке, когда Лаван отшвырнула повисшую на ней мать и кинулась ко мне, загнав меня в тесный угол между лампой и креслом.
   Но худшее еще было впереди.
   Именно в этот момент в особняк вошла Сара, обещавшая мне навестить Лаван. Я увидела, что на руках у нее был ее маленький ребенок.
   Сара онемела от неожиданности, когда увидела, что ее младшая сестра стоит, зажатая в углу между креслом и лампой, и сжимает в руке оружие.
   Зная о недуге Лаван, Сара быстро пришла в себя и предприняла попытку уговорить Лаван прекратить глупить. На короткое мгновение Лаван с лисьим коварством притворилась, что подчиняется уговорам Сары. От ее внешней агрессивности не осталось и следа, и она принялась нервно потирать ладони. Однако не веря в искренность ее намерений, я крикнула Саре, чтобы та немедленно взяла ребенка па руки и покинула комнату! От звука моего возбужденного голоса Лаван встрепенулась и, протянув руки к моему жемчужному ожерелью, обрушилась на меня со всей яростью умалишенной.
   Обеими руками я сдавила баллончик, и Лаван упала на колени. Вспомнив о том, что для обездвижения сумасшедшего требуется двойная порция, я в пылу возбуждения опустошила баллончик, обдав газом не только Лаван, но также ее мать и одну из сестер, что пришли ей на выручку.
   Лаван вскоре пришла в себя, но утратила всякую способность драться.
   Наконец ее отец осознал, что дочь его нуждается в длительном внимании специалистов. Для чего она и была отправлена во Францию, где в течение года ее здоровье было полностью восстановлено.
   Матери Лаван и ее сестре потребовалась срочная медицинская помощь. Пакистанскому доктору, вызванному с этой целью, понадобилось немало усилий, чтобы сохранить профессиональную серьезность, когда он узнал, что одна принцесса обрызгала газом из баллончика трех других принцесс из своей же семьи.
   Вся семья Карима считала, что я действовала чересчур поспешно, но я не пожелала, чтобы меня распинали за то, что я защитила себя от женщины, потерявшей рассудок, о чем их и уведомила. С негодованием я сказала им, что вместо того, чтобы критиковать меня, им следовало бы оценить мой геройский поступок, поскольку именно это событие привело в конечном итоге к выздоровлению Лаван.
   Хотя некоторые полагают, что я порой действую под влиянием одних эмоций, тем не менее я умею быть исключительно серьезной в вопросах, касающихся женских проблем. Однажды одного мудрого человека спросили, что, на его взгляд, самое трудное в жизни. Он ответил: «Познать себя». В то время как другие могут в чем-то сомневаться относительно меня самой, то уж я-то сама свой характер знаю. Конечно, нельзя отрицать того, что я слишком часто действую необдуманно, но именно благодаря такой необдуманности и стихийности я могу вести борьбу с теми, кто командует женщинами в моей стране. И я могу сказать, что добилась некоторого успеха в отказе от условностей.
   Теперь, вспомнив о временном беспорядочном помешательстве Лаван на нездоровом фундаменталистском фанатизме, я придавала огромное значение безрассудному увлечению дочери нашей религией.
   Я свято верю в Бога пророка Магомета и почитаю его, но тем не менее считаю, что все любящие, сражающиеся, страдающие люди живут той жизнью, что угодна Ему. И у меня нет ни малейшего желания, чтобы мой ребенок поворачивался спиной к жизни со всеми ее проблемами и устраивал свое будущее в соответствии с суровым аскетизмом воинственного понимания нашей религии.
   Я бросилась к мужу и на одном дыхании выпалила:
   – Амани молится!
   Карим, спокойно читавший Коран, посмотрел на меня так, словно я окончательно свихнулась.
   – Молится? – переспросил он с недоумением. Ему явно было непонятно мое крайнее возбуждение всего лишь из-за того, что дочь еще раз решила обратиться к Аллаху.
   – Да! – закричала я. – Она изводит себя молитвами. Пойдем! Посмотришь сам!
   Карим с сожалением положил Коран на стол и с выражением недоверия на лице, разозлившим меня, последовал за мной.
   Когда мы вошли в коридор, ведущий к дверям комнаты Амани, до нас стали доноситься звуки ее голоса, то усиливающиеся, то затихающие, в зависимости от страстности произносимых слов.
   Карим бросил меня и ворвался в комнату Амани. Дочь обернулась, и мы увидели искаженное болью и печалью, изможденное лицо.
   Карим мягко заговорил:
   – Амани, сейчас самое время для тебя лечь и отдохнуть. Иди в постель. Сейчас же. Через час мама разбудит тебя, чтобы ты смогла поесть.
   Она ничего не ответила, только лицо ее приняло испуганное выражение. Поддавшись уговорам Карима, она легла поперек кровати, не снимая одежды, и закрыла глаза.
   Я видела, что губы нашего ребенка продолжали шевелиться, произнося безмолвную молитву, выговаривая слова, не предназначенные для моих ушей.
   Карим и я тихо вышли из комнаты, оставив дочь одну. Когда в гостиной мы пили кофе, Карим признался мне, что это его мало беспокоило и что он скептически воспринимал мой преувеличенный страх относительно того, что Амани впала в средневековый фанатизм, омраченный мыслями о грехе, страданиях и аде. Некоторое время он сидел молча, а затем объявил, что мое понимание происходящего напрямую связано с неприкрытым осуждением Лаван порочности человеческой натуры. Он сказал, что всплеск религиозных чувств Амани не имеет ничего общего с помутнением рассудка, а был, очевидно, связан с избытком эмоций во время хаджжа.
   – Увидишь, – пообещал он, – как только мы вернемся к обычной жизни, Амани снова вспомнит о своем пристрастии собирать блудных животных, а от ее религиозного фанатизма не останется и следа. – Карим улыбнулся и попросил меня о маленьком одолжении: – Султана, пожалуйста, позволь Амани спокойно уйти от проблем повседневной жизни и побыть наедине с Аллахом. Это долг всех мусульман.
   С недовольным выражением лица я согласно кивнула. Почувствовав слабое облегчение, я надеялась, что Карим был прав.
   Все же не пуская такое важное дело на самотек, в своих вечерних молитвах я многие часы умоляла Аллаха, чтобы Амани снова стала тем ребенком, которым была до участия в хаджже.
   Всю ночь меня мучали кошмары; мне снилось, что наша дочь сбежала из дома и вступила в экстремистскую религиозную организацию в Омане в Иордании, члены которой обливали бензином одежду работающих мусульманок, поджигали и уничтожали тех, кого считали атеистами.

Глава 6. Хаджж

   Арабские страны теперь пойдут путем Ирана. Египет не падет одним из первыхг но непременно падет. Женщины первыми пострадают от потери прав человека, Нам, женщинам, человеческие права впервые были предоставлены Насером, а потом Садатом. В судах уже отменили гуманный закон, дающий женщине право разводиться с мужем, берущим себе вторую жену. Египтянки даже страшатся подумать о том, что еще им предстоит пережить, по этому поводу они даже зачастую шутят, что мы скоро разделим злосчастную судьбу наших саудовских сестер.
Замечания египетской феминистки, участвовавшей в паломничестве во время хаджжа 1990 года, оброненные ею в беседе с Сарой.

   Я решила, что Аллах, должно быть, услышал мои настоятельные молитвы, потому что следующим утром Амани вела себя как обычно. Казалось, что сон стер с ее лица апофеоз страданий, который так напугал меня вчера вечером. Она хихикала и шутила с сестрой во время завтрака, к которому подали свежий йогурт, дыню и оставшийся с вечера кебаб.
   Водитель отвез нас в Долину Мины, находящуюся примерно в шести милях к северу от Мекки. Нам предстояло провести ночь в Мине, в палатке с кондиционером и прочим современным оборудованием, о котором позаботился Карим. Проведя ночь в Долине Мины, наша семья будет готова к предстоящему утру, которое начнется для нас очень рано. Детей такая перспектива очень радовала, поскольку никогда раньше мы не ночевали в долине.
   По дороге туда мы обогнали сотни автобусов, перевозящих паломников. По обочинам шоссе медленно двигались тысячи правоверных, совершавших шестимильный переход из Мекки в Долину Мины. Мусульмане всех цветов кожи и национальностей исполняли свой долг, совершая хаджж.
   Я снова радовалась тому, что стала частью этого изумительного собрания правоверных, и с нетерпением стала ждать завершающего этапа хаджжа.
   ***
   В то время, когда мы находились в Долине Мины, Карим встретился с одним из друзей своей юности, проведенной в Англии. Человека звали Юсиф, он был уроженцем Египта. Карим только что стоял возле меня, но уже через минуту сердечно обнимался с человеком, которого никто из нас никогда не видел.
   Издалека разглядывая его, я заметила, что у него был длинный, слегка изогнутый нос, выдающиеся скулы и вьющаяся борода. Но что особо привлекло мое внимание, так это бесспорное презрение, вспыхнувшее в его глазах, когда он обвел взглядом женскую половину семьи Карима.
   Карим громко назвал мужчину по имени, и я вспомнила, что уже слышала о нем от мужа. Напрягая память, я вспомнила кое-что из того, что он рассказывал мне об этом знакомстве. На протяжении всех лет нашей супружеской жизни каждый раз, когда мы посещали наш особняк в Каире, в памяти Карима вспыхивали воспоминания о его египетском товарище по учебе. Каждый раз он планировал разыскать своего старого приятеля. И каждый раз семейные дела мешали ему осуществить задуманное.
   Теперь, мельком оглядев этого человека, я была рада, что планам Карима не удалось осуществиться раньше, потому что я тотчас ощутила неприязнь к этому человеку, который даже не считал нужным скрывать свое презрение к женщинам.
   Что могло, подумалось мне, оказать такое влияние на жизнь мужчины, который, насколько мне помнилось, был столь привлекателен для женщин, что не знал от них отказа и что, по словам Карима, никогда не спал один.
   Карим и Юсиф знали друг друга во времена своего студенчества, когда они оба жили в чужой для каждого из них стране. Живя в Лондоне, Юсиф был беззаботным, счастливым человеком, которого интересовало не только веселое времяпрепровождение с европейскими женщинами и азартные игры в казино. Карим рассказывал, что друг его был настолько умен и талантлив, что учился без всякого напряжения сил, что спасало его, потому что каждую неделю он знакомил Карима с новой подружкой. Несмотря на его неутолимую страсть к противоположному полу, Карим предсказывал другу большое будущее в законодательной и политической сфере Египта, поскольку тот обладал быстрым умом и приятными манерами.
   Юсиф окончил юридическую школу па год раньше Карима, с того времени они не встречались.
   Пока Юсиф и Карим обменивались новостями, мои дочери и я держались в сторонке, как и подобает вести себя женщинам в ситуации, когда мужчина не входит в круг нашей семьи, однако мы слышали все, о чем говорили Карим и Юсиф.
   Было видно, со времен студенчества Юсиф изменился самым радикальным образом. Уже после короткой беседы было ясно, что у них с мужем почти не осталось ничего общего.
   Юсиф странным образом молчал о своей карьере, и когда Карим напрямую спросил его о роде занятий, он сказал ему, что от того юнца, которого знал Карим в пору их юности, почти ничего не осталось, и что теперь он стал приверженцем традиционного ислама.
   Юсиф с гордостью сказал Кариму, что от первого брака у него двое сыновей, а женившись вторично, он стал отцом еще пятерых. Мужчина не без хвастовства заметил, что быть отцом семерых сыновей для него огромная радость. Юсиф также упомянул о том, что был опекуном сыновей от первого брака, которых он силком забрал от первой жены, потому что она была слишком современной женщиной и хотела работать вне дома. Она, сказал Юсиф с плохо скрываемым отвращением, была учительницей с новыми взглядами относительно судьбы женщин и их положения в обществе.
   Юсиф, когда ему пришлось упомянуть имя первой жены, даже сплюнул на землю. При этом он сказал:
   – Но, слава Аллаху, Египет возвращается к учению Корана. В скором времени закон Магомета займет ведущее место в жизни египтян, придя на смену существующему сегодня тревожному положению, когда всем управляет мирской закон.
   Услышанного оказалось достаточно для того, чтобы я стала возвращаться к жизни. Я уже готова была вмешаться в разговор мужчин, чтобы высказать собственные соображения по этому поводу, когда новые откровения приятеля Карима заставили меня онеметь.
   Юсиф с гордостью заявил Кариму, что величайшим благословением Аллаха считает то, что ни один из его браков не был осквернен рождением дочерей, и что женщины – источник порока и греха. Если бы мужчине приходилось тратить свою энергию на то, чтобы оберегать женщин, сказал Юсиф, то у него не осталось бы времени на то, чтобы заняться другими, более важными делами.
   Не ожидая ответа Карима на такое шокирующее заявление, Юсиф принялся рассказывать историю о неком человеке, которого повстречал, находясь в Мекке. Он сказал, что этот человек был индийским мусульманином, который намеревался остаться в Саудовской Аравии, поскольку в Индии ему грозил арест. Через два дня после того, как он уехал в Саудовскую Аравию, индийские власти обнаружили, что он вместе со своей женой убил свою крошечную дочь, влив в рот младенца крутой кипяток.
   Юсиф спросил мнение Карима по этому поводу. Но прежде, чем муж мой успел что-либо ответить, он вновь возобновил свои громкие грубые речи, заявив, что он сам считает, что человека не стоит наказывать, поскольку он был уже отцом четырех дочерей и страстно, до умопомрачения желал сына. Признавая тот факт, что пророк не мог одобрить подобную практику, Юсиф полагал, что властям не нужно было вмешиваться в это частное дело, поскольку вред был причинен всего лишь младенцу, который к тому же был его дочерью.
   Юсиф поинтересовался, не мог бы Карим помочь человеку получить визу, дающую право на работу в Саудовской Аравии, чтобы тому можно было не возвращаться в свою страну, где его ждала скамья подсудимых. Юсиф даже не удосужился поинтересоваться, какого пола были дети у Карима. Зная, что мой муж думает на этот счет, я подумала, что он может ударить своего старого приятеля и сбить его с ног.
   Шея Карима побагровела, что было свидетельством того, что муж мой в гневе. Я решила, что у него на затылке были глаза, потому что, не оборачиваясь, он сделал мне знак рукой, чтобы я не вмешивалась. Карим обходительно уведомил старого друга о том, что у него самого с благословения Аллаха имеются две красивые дочери и один сын и что своих дочерей он любит ничуть не меньше, чем сына. Но этот толстокожий Юсиф выразил Кариму свои соболезнования, сказав, что быть отцом дочерей такое несчастье. Не переводя дыхания, он тут же начал распространяться на тему преимущества сыновей, поинтересовавшись между прочим, почему мой муж не взял вторую жену. Карим в конце концов мог позволить мне оставить себе дочерей, а самому заняться сыном.
   Карим, со спокойствием человека, доведенного до белого каления, ответил Юсифу напоминанием об учении Мохаммеда.
   – Юсиф, – спросил он, – ты говоришь, что являешься набожным, добрым мусульманином. Если так, то неужели ты не помнишь слова благословенного пророка, которые он сказал человеку, что вошел в мечеть и обратился к нему?
   Эту историю я знала очень хорошо. Я любила приводить ее в разговоре с экстремистами нашей земли в качестве доказательства справедливости пророка по отношению к женщинам. Юсиф слушал с бесстрастным лицом. Мне стало ясно, что он относился к числу тех людей, которым интересны только те слова пророка, что не идут вразрез с их собственным пониманием жизни.
   Карим бросился в атаку, собираясь доказать свою правоту ие посредством грубой силы, а с помощью ума и учений человека, избранного Богом. Что касается меня, то, честно говоря, я с большим бы удовольствием увидела этого Юсифа поверженным и обливающимся кровью. Я пережила истинные минуты гордости за Карима, когда он заговорил со страстностью муэдзина, призывающего правоверных к молитве, рассказывая правдивую историю пророка Магомета, напоминающую отцам о равной ценности всех детей, независимо от их пола.
   ***
   В мечеть вошел мужчина и направился к пророку. Он сел и начал говорить. Через некоторое, время вслед за отцом в мечеть вошли два ребенка мужчины, мальчик и девочка. П мальчик вошел первым. Отец с любовью приласкал его и поцеловал. Мальчик уселся на колени к отцу, а человек продолжал разговор с пророком.
   Некоторое время спустя в мечеть вошла дочь мужчины. Когда она подошла к отцу, тот не поцеловал ее и не посадил к себе на колени, как сына. Вместо этого он знаком велел маленькой девочке сесть перед ним и возобновил беседу с пророком.
   Пророк, увидя такое, страшно опечалился. «Почему, – спросил он, – ты по-разному относишься к детям? Почему ты не поцеловал свою дочь так, как поцеловал сына, почему не усадил ее на колени?»
   Услышав такие слова пророка, мужчина почувствовал себя пристыженным. Он понял, что вел себя неподобающим образом по отношению к детям.
   Сыновья и дочери являются дарами Божьими, напомнил ему пророк. И являются в равной степени дорогими дарами, так что и обращаться с ними следует одинаково.
   ***
   Карим свирепо посмотрел на Юсифа, всем своим видом спрашивая, что тот скажет на это!
   Но этот Юсиф был бесчувственным малым. Не обращая внимания на страстную речь Карима, он снова разразился тирадой в адрес женщин, приводя выдержки из «Зеленой Книги», написанной президентом Ливии Каддафи, человеком, известным своим консервативным взглядом на роль женщин в исламе. Видя, что ему не удалось склонить Карима на свою сторону, он напомнил моему мужу о развале семейного союза в западных странах, заявив:
   – Аллах дал определенные обязанности мужчинам и определенные обязанности женщинам. Женщины созданы исключительно для воспроизведения потомства и только! Карим, послушай, кто же может отрицать, что все женщины по своей натуре эксгибиционистки? Наклонности этой не переделать, поэтому обязанностью мужа является держать жену подальше от других мужчин, иначе она начнет расточать свою красоту и чары перед любым, кто попросит…
   Придя в бешенство, Карим повернулся к своему приятелю спиной и пошел прочь. Его лицо, когда он уводил своих женщин подальше от того места, походило па безобразную маску.
   Громким голосом он сказал мне:
   – Этот Юсиф стал опасным человеком!
   Я бросила на Юсифа взгляд. Никогда еще я не видела такого перекошенного злобой человеческого лица.
   Карим по портативному телефону позвонил своему зятю Мохаммеду и сделал деликатный запрос относительно рода занятий Юсифа, сказав ему, что, на его взгляд, этот человек был крайним радикалом и потенциальным источником угрозы.
   Спустя несколько часов Мохаммед перезвонил ему и сказал, что Карим оказался на высоте, так как Юсиф был видным египетским юристом, клиентами которого были члены Гамаа Аль Исламия, египетской экстремистской исламской группировки, сформировавшейся в восьмидесятых годах, которая была ответственна за возникновение беспорядков в Египте.
   Карим был поражен. Юсиф представлял интересы людей, которые пытались сбросить светское правительство! Представители службы внутренней безопасности Египта сказали Мохаммеду, что против этого человека еще ни разу не выдвигались какие-либо обвинения, но когда он находится в Египте, за ним ведут неусыпное наблюдение. Мохаммед добавил, что позаботился о том, чтобы окружить Юсифа работниками саудовской службы безопасности для предупреждения возможности возникновения в Саудовской Аравии любых связанных с ним проблем.
   Немногим более года спустя Карим узнал и даже не удивился тому, что Юсиф был арестован в Асиуте, расположенном в южной части Египта, как ведущий лидер мусульманской экстремистской организации. В программе новостей Карим мельком увидел его – старый друг теперь взирал на мир сквозь переплетения решетки. Карим неустанно следил за развитием его дела и был как будто немного обрадован, когда узнал, что того не приговорили к смертной казни. А я подумала, что люди, подобные ему, живущие среди нас, делают мир довольно опасным местом, так что его казнь я бы только приветствовала.
   Мы понимали, что в данный момент участвуем в хаджже и нам не следует сосредоточиваться на делах мирского характера. Но Юсиф оказал на настроение дочерей неизгладимое впечатление, поэтому Карим счел необходимым обсудить дело вслух, чтобы успокоить Маху и Амани и дать им понять, что люди, подобные Юсифу, являются всего лишь переходной фазой в длинной исламской истории. После обеда мы сидели и рассуждали, что же такое представлял собой в мусульманском мире человек по имени Юсиф.
   Мы попросили каждого из детей высказать свои мысли относительно того, что они услышали днем.
   Первым заговорил Абдулла. Наш сын был не на шутку встревожен. Он сказал, что ислам пришел в движение и что это скажется на жизни каждого из нас, потому что экстремистские группировки призывают к свержению саудовской монархии. Он уже мог предсказать, что Саудовская Аравия пойдет путем Ирана и во главе нашего государства станет человек типа Хомейни. Абдулла предчувствовал, что его поколение аль-Саудов будет вынуждено жить во Французской Ривьере, и эта мысль чрезвычайно печалила его.
   После того, как Маха услышала то, что Юсиф говорил относительно женщин и их ценности, она никак не могла успокоиться и требовала, чтобы отец арестовал его по обвинению в шпионаже. Еще она подумала, что была бы счастлива увидеть, как его обезглавливают, даже если бы это считалось величайшим правонарушением!