Степанов Виктор
Рота почетного караула

   Степанов Виктор
   Рота почетного караула
   1
   Из ворот Кутафьей башни Кремля они вышли без четверти восемь - первая смена почетного караула у могилы Неизвестного солдата. Впереди шел Андрей, ему в затылок - Сарычев, слева - разводящий сержант Матюшин. Они повернули направо, в предупредительно кем-то уже открытую железную калитку, и, стараясь ровнее держать карабины, начали спускаться по гранитным ступеням вниз смягченным, как по ковру, шагом.
   В Александровском саду вовсю хлопотала весна. Словно торопясь к празднику, она примеряла лучшие свои наряды и, красуясь, радовалась сейчас прозрачному и звонкому утру, уже розовато согретому по вершинам деревьев, но еще сумеречно прохладному внизу, на влажных дорожках.
   Вековые липы и вязы расправляли корявые сучья, льнули к замшелой стене, являя чудо вешнего воскрешения, - на иссохших было ветвях опять зеленели побеги; деревья помоложе трепетали сыроватой, только что проклюнувшейся листвой, в которой вызванивали птичьи голоса; розовато-белым нетающим снежком то тут, то там успела посыпать вишня; а на газонах и клумбах давали свой бал цветы.
   Ровными рядами пунцово пламенели похожие на маленькие факелы тюльпаны; как бы зажженными от синими огоньками переливались под набегавшим ветерком какие-то другие, незнакомые цветы; с ними соперничали желтые, похожие на морские звезды; и словно щедрой рукой разбросанные, жемчужно блестели в траве маргаритки.
   Остро пахло свежескошенной травой - пряным запахом лесной поляны. Березы и впрямь толпились невдалеке, совсем по-деревенски, робея перейти гранитную дорожку, что отделяла их от пышного празднества деревьев и цветов.
   Даже столичные жители - сине-голубые ели - жались к древней стене, стесняясь выйти из шеренги в это всеобщее веселье; лишь пошевеливали острыми, как шишаки буденовок, верхушками, разомлев под солнцем, которое сияло уже так высоко и горячо, что, казалось, вот-вот начнет падать золотая капель с ослепительных жарко пылающих куполов соборов.
   Но Андрей ничего этого не видел.
   Выдерживая шаг по Матюшину, словно был к нему привязан, он, как только ступили на пронзившую сад гранитную дорожку, все старался проникнуть взглядом в ее конец, туда, где уже угадывался над мраморным горизонтом порывистый всплеск пламени.
   И чем пристальнее всматривался он в мельтешащий вдалеке огонек, чем ближе подходил к нему, тем тревожнее и тягостнее делалось на душе - порой ему казалось, будто, кого-то маня, трепещущая ладонь с быстрыми, гибкими пальцами возникала и пряталась за гранитным возвышением.
   Огонь приближался.
   Стиснув онемевшими пальцами приклад карабина, Андрей с секунды на секунду ожидал команду. Он знал, что и Матюшин эти секунды уже отсчитывает, и позавидовал его поразительному чутью ко времени: сержант только мельком взглянул на часы, когда выходили из караульного помещения, но сейчас в нем завелась и пошла ходить по кругу секундная стрелка, которая высчитывает время до каждого мгновения, до каждого шага и поворота, ибо вся сложная, непостижимая для штатского человека премудрость подобного исчисления сводилась к тому, чтобы встать у Вечного огня ровно в восемь. "Тик в тик", - как говорил лейтенант Гориков.
   Эта секунда отсчета, как ее ни ожидал, ни ловил Андрей, упала неожиданно, коротким выдохом команды:- Пошел!..
   Матюшин почти прошептал это слово; за восемь высчитанных сержантом метров до могилы Андрей сделал полный шаг, Сарычев свой шаг "подсек", укоротил, и Матюшин очутился между ними.
   - Смена, стой!
   Секунды опять замедлились - справа полыхнул над нишей Вечный огонь. По обеим его сторонам они и должны были сейчас встать.
   "Чок!" - властно высек приклад, и Андрей мгновенно, по выработанной привычке, ощутил, как то же самое, что и он, проделал одновременно с ним Сарычев, и это ощущение близнецовской слитности с товарищем, шагнувшим на ступеньку, расковало и придало уверенности: в ногу, сначала шелестящим, как бы осторожным шагом, они поднялись на возвышение и, уже в полную силу чеканя по мрамору, пошли на свои места к разделявшему их пилону, на зеркальной плоскости которого лежала, будто только что снятая, солдатская каска. Рубиновыми огоньками брызнула в глаза росинка, дрогнувшая на каске у самой звезды.
   Еще карабинное "чок!" - сигнал к повороту "кругом!". Андрей повернулся лицом к площади и замер. Далеко-далеко - не верилось, что в каких-то десяти шагах, - стоял теперь одинокий Матюшин, такой картинно-красивый, выутюженный, до каждой пуговицы начищенный, в фуражке с перечеркивающим лоб красным околышем, с затейливо перевитыми по правой стороне мундира серебряными шнурами аксельбантов, что можно было подумать, будто здесь его поставили специально, для наглядности.
   Но Матюшин задержался не для красы. Андрей перехватил придирчивый взгляд, прицельно переведенный с него на Сарычева и обратно, и подобрался, подтянулся - перед уходом сержант хотел убедиться, хорошо ли стоят часовые.
   Наверное, все было хорошо, точно по уставу, потому что, постояв еще с минуту, Матюшин ушел тем же строевым шагом, каким привел их сюда, как будто команды теперь подавал не он сам себе, а другой, невидимо шагающий рядом с ним сержант. Он уходил, поблескивая штыком карабина, все уменьшаясь и уменьшаясь к концу дорожки, и издалека четкий шаг Матюшина можно было принять за стук метронома, словно под Кремлевской стеной пустили часы, отмерявшие время вот этими маятниковыми движениями черных, лаково сияющих, отражающих каждую травинку сапог.
   Андрей перевел дух, глянул вниз - на кромке ниши, на мраморном уступе, уже лежали вроде бы чуть-чуть подпаленные струящимся снизу, из бронзовой звезды, пламенем две грозди сирени и букетик незабудок.
   Это было удивительно - ведь ворота еще не открывались, еще никто не мог сюда прийти. Но первая смена, заступившая в караул в восемь ноль-ноль, всегда заставала принесенные кем-то цветы. Кто-то приходил сюда раньше, а кто - неизвестно. Даже милиционеры, всю ночь дежурившие возле Александровского сада, пожимали плечами. Ворота отворяли ровно в восемь, но не было случая, чтобы к этому времени на мраморном уступе, рядом с Вечным огнем, не лежали цветы. Как будто невидимки проникали сквозь чугунную ограду, торопясь к началу караула.
   Странная мысль пришла Андрею, мысль о цветах, о том, что одни и те же, они очень разные - на могиле и на праздничном столе.
   Ветка сирени сверху пожухла, закурчавилась, но еще жила, дышала, а незабудки сникли, едва голубели уже редкими, непоблекшими звездочками все-таки вблизи огня им было жарко. И, глядя на увядающий букетик, Андрей вдруг вспомнил о главном, чем жил со вчерашнего вечера, с того момента, когда его имя было объявлено в списке почетного караула у могилы Неизвестного солдата. Он забыл, не мог думать об этом главном, пока шел сюда, пока встал у Вечного огня, и сейчас обрадовался вновь обретенному чувству, чувству ожидания встречи, которая вот-вот должна была произойти.
   "Сейчас рядом с незабудками он положит букетик своих любимых подснежников, - загадал Андрей. - А она принесет тюльпаны..."
   Но главное было не в том, кто с какими цветами придет. Смысл ожидаемой радости сводился к тому, что эти двое увидят его, Андрея Звягина, в парадной форме стоящим возле Вечного огня. "Пусть сам убедится, пусть знает наших, - подумал Андрей, предвкушая сюрприз. - Кого-нибудь на этот пост не поставят... А она... Она ведь никогда не видела меня таким..." Андрей хотел сказать "красивым". Он расправил плечи, вдохнул полной грудью и взглянул прямо перед собой.
   За чугунной оградой шумела Москва. Мимо Александровского сада, обтекая его полукругом, проносились легковые машины, но, поравнявшись с тем местом, откуда уже был виден трепещущий над мраморным возвышением огонь, они учтиво сдерживали бег. Прохожие с любопытством поглядывали за ограду, как будто хотели убедиться, выставлены ли часовые, и, увидев двоих, стоящих навытяжку, решительнее сворачивали к воротам.
   Андрей перевел взгляд на пламя, пульсирующее над прокаленной звездой, - огонь то распускался, дрожа побледневшими языками, то вновь наливался красным, пурпурным, сжимался, закручивался внутрь.
   "Если долго смотреть в огонь, то можно увидеть в нем все, что захочешь, - вспомнил он не то прочитанное, не то услышанное где-то. Кажется, лейтенант Гориков рассказывал, будто бы все, кто приходит сюда, видят в пламени лица погибших".
   Но в зыбком, вскипающем, как бы гаснущем и вновь оживающем пламени Андрей, как ни напрягал воображение, не мог выстроить хоть какую-то осмысленную картину. В огнистых переливах и завитках он хотел представить лицо того, кто, возможно, лежал под этой звездой. Он помнил ту фотографию наизусть - до закрученных вопросиками бровей, до затаенной в уголках губ улыбки, до ямочки на подбородке, что выглядела совсем как глазок на картофелине. Выразительнее всего на фотокарточке получились глаза - с такими четкими, живыми зрачками, что казалось, сохранив свой живой блеск, они смотрят с другой стороны, сквозь фотобумагу. Солдат словно бы подмигивал. Кто-то даже сравнил эти глаза со светом умирающих звезд... Кажется, Настя... Да, она.
   Нет, в извивах пламени терялось, как будто сгорало даже это, почти знакомое, лицо. Огонь для Андрея оставался всего лишь огнем.
   "Имя твое неизвестно. Подвиг твой бессмертен..." - прочитал Андрей медленно: бронзовые буквы читались отсюда наоборот. Тридцать семь букв... "Имя твое неизвестно..." Но почему, почему неизвестно?
   И вчера в роте спорили - как из запутанного клубка вытягивали ниточку простой логики. В самом деле, почему неизвестно? Почему? Начать хотя бы с того, что фамилия была указана в повестке. Явился на сборный пункт. Потом внесли в список отделения, потом - роты, батальона, полка, дивизии, армии. Его фамилию выкрикивали на вечерних поверках. И когда посылали в бой, в разведку, на любое задание, ведь знали же по фамилии!
   Лейтенант рассказывал, что во время войны солдаты носили в кармашках гимнастерок медальоны - пластмассовые патрончики, в которые завинчивалась бумажка с фамилией и адресом, на случай если убьют. Некоторые, правда, их выбрасывали перед боем суеверно, чтоб не накликать смерть. Значит, убивали безымянного? Неизвестного? Но ведь кто-то видел, кто-то был рядом! Неужели так и шли, шли вперед, вперед, не оглядываясь на убитых, не успевая записать их фамилий? Как могли ставить обелиски без имен?
   Где-то Андрей читал, не то в кино видел: пополнение прибыло за десять минут до боя - не успели записать фамилий. "По порядку номеров рассчи-тайсь!" - "Первый, второй... тридцатый..." И - в атаку, фамилии выясняли потом.
   А теперь красные следопыты ищут, ищут... На сколько лет им работы? Наверное, хватит их детям и внукам.
   Черная, с антрацитовыми блестками плита была безмолвна. Ветер чуть тронул ветку сирени, как будто взъерошил перья, и Андрей опять подумал о тех, кого ожидал.
   "Почему не открывают ворота? Они, наверное, здесь... Они подойдут первыми, и я скажу им, скажу все..."
   Он совсем забыл, что ничего не сможет им сказать: часовым на посту разговаривать не положено.
   Андрей покосился вправо: створки тяжелых чугунных ворот медленно расходились, поблескивая золочеными наконечниками.
   "Наконец-то!" - обрадовался Андрей.
   Но толпа, хлынувшая было в ворота, замялась, запнулась, кто-то ее остановил.
   Напротив, в конце дорожки, зашевелился, полыхнув алыми лентами, большой венок. За ним Андрей различил военных в золотистых фуражках и в брюках с красными и голубыми лампасами.
   Венок поплыл прямо на него, покачиваясь, словно живой. И уже можно было различить сопровождающих - стараясь выдерживать ровность шеренг, неторопливым шагом к Вечному огню приближался примерно взвод маршалов и генералов.
   Андрей подтянулся, выпрямился, как бы прибавляясь в росте, напружинился и стоял теперь, пытаясь даже не мигать. Что-то непривычное было в этом шествии: обычно солдаты подходят к начальникам, а эти сами подходили к солдатам.
   Стараясь попадать в ногу, маршалы и генералы поднялись по ступенькам, остановились, и на зеркально-черных сапогах первой шеренги ало отразились, заиграли блики Вечного огня. В середине этой шеренги, искрящейся золотом погон, козырьков и пуговиц, Андрей увидел и сразу узнал Министра обороны. Маршал смотрел на него. Но не тем придирчивым взглядом начальника, старшего по званию, который норовит подметить какой-нибудь непорядок, в лице министра Андрей уловил оттенок любопытства и доброты.
   Как по команде, никем не произнесенной, но одновременно услышанной, маршалы и генералы приложили руки к козырькам фуражек и с минуту так постояли - вроде бы все вместе и каждый по отдельности, отдавая честь.
   Министр обороны задумчиво смотрел Андрею в глаза. "А ведь это он мне отдает честь, мне..." - мелькнула стыдливая мысль, и, залившись краской, Андрей не выдержал взгляда, потупился, одеревенел. И уже не видел, а только почувствовал, как опять, будто по команде повернувшись, маршалы и генералы сбивчивым строем пошли по дорожке обратно.
   Гулко стучало в висках. Едва уловимым движением - незаметным постороннему - Андрей переступил с ноги на ногу и снова выпрямился. Военные были уже далеко. И в тот момент, когда в распахнутые ворота вплыл новый венок, откуда-то, не то сверху, не то снизу, раздались повторенные всем Александровским садом густые звуки хорала. Им ответили деревья и древние стены. Тоскующий и молящий о чем-то женский голос вплелся в эту могучую песнь, вырвался из нее, взметнулся, воспарил над садом, и у Андрея перехватило дыхание. Сразу обмякли, ослабли колени...
   Он стоял один на один с Вечным огнем. Почему он? Почему именно он? Было утро 9 Мая...
   2
   Когда это началось? Вчера? Неужели полтора года назад?
   Поезд мчался сквозь ночь, словно вырываясь из темноты, что настигла его внезапно, посреди степи. За вагонным окном ярко проступили огни. Ближние из них светляками прочерчивали темень и гасли где-то позади, а дальние проплывали медленно, мигали, прощально подрагивая лучистыми ресницами. Мелькнул желтоватый уютный квадрат окна - люди дома, под крышей. А у него под ногами чугунно гремели, отстукивали что-то колеса, и он ехал, сам не зная куда.
   Из грохочущего в ночи вагона Андрей впервые в жизни увидел тогда своих родных, как в перевернутый бинокль: далеко-далеко и совсем маленькими Пока подрастал, и мать, и бабушка все еще были самые большие, самые главные со своим непререкаемым авторитетом. По-детски беспомощными, одинокими и беззащитными казались они теперь. Наверное, это чувство внезапного повзросления чаще и острее всего приходит в дороге.
   Андрей рос у матери один, но маменькиным сыночком не считался. Наоборот, мать всегда, при каждом удобном случае подчеркивала, словно старалась кому-то доказать, что единственный сын растет не в оранжерее и что, хоть он и чадо ненаглядное, а манна небесная ему в рот не сыплется. Может быть, тем самым она хотела компенсировать недостающую мужскую строгость: отец ушел от них, когда Андрею не исполнилось и трех лет.
   Сейчас стояло перед глазами непривычно растерянное ее лицо, сведенные непонятной болью брови, словно она сдавала какой-то свой материнский экзамен и теперь не знала, что ответить строгому, несговорчивому экзаменатору. "Когда же ты успел, Андрей?" - все повторяла мать и нервно теребила в руках повестку из военкомата.
   В плацкартном вагоне заняли двенадцать полок подряд. Андрей то и дело выходил в тамбур курить. Железный скрежет переходных мостков между вагонами, едковатый запах разогретого мазута и карболки навевали тоску. Но первопричиной скверного настроения была неизвестность, которая ждала в конце пути. Перед самым отходом поезда вдруг выяснилось, что их группу распределили вовсе не в воздушно-десантные войска - ВДВ, как было обещано в военкомате, а совсем в другие, непонятно какие войска. Тревожный слушок повторился и окреп. И взоры надежды обратились к сопровождающему молоденькому лейтенанту с нежным, по-девичьи белым лицом. Но тот загадочно обводил своих подопечных невинным взглядом, элегантно поправлял туго затянутую, еще сияюще новенькую портупею и отмалчивался.
   Странный человек был этот лейтенант. И виду не подал, когда один из призывников, оправдывая свою оплошность тем, что парикмахерская была закрыта на учет, заявился на сборный пункт неостриженным Льняные космы "а ля Тарзан" волнисто ниспадали почти на плечи. Парня звали Руслан, а его имя совсем не подходило к фамилии - Патешонков. Руслан ввалился в купе с гитарой на роскошной голубой ленте. С зеркально отполированной деки обворожительно улыбалась коралловой улыбкой красавица, вырезанная из журнала "Советский экран".
   - Понятно, это ваша Людмила, - сказал лейтенант и заинтересованно посмотрел на гитару.
   Руслан не заставил себя долго ждать, наверное, не привык, чтобы упрашивали. Тонкими, гибкими пальцами тронул, погладил струны, как бы вызывая песню, наклонил голову, уронив льняную прядь, к чему-то прислушался и ударил густым медным аккордом. Пушки, что ли, ахнули? Или это взметнулся на бруствер траншеи взвод, которому суждено было погибнуть у деревни Крюково?
   У деревни Крюково погибает взво-о-од .
   Голос у Руслана был тонкий, не соответствующий плотной фигуре и возрасту, и поначалу можно было подумать, что он притворяется, стараясь петь под мальчика. Но нет, иначе было нельзя. Жалость слышалась в песне. Руслан жалел взвод, от которого почти никого не осталось, и лейтенанта, такого молодого, и становилось не по себе оттого, что возле подмосковной деревни погибали, один за другим падали в снег ребята.
   - Молодец, - вздохнул лейтенант. - Хорошая песня!
   И все поняли, что Руслан со своей гитарой взял лейтенанта в плен. Вот так, притупляя его бдительность, подкрадывались, прячась то за песней, то за шуткой-прибауткой, то за анекдотцем, к вопросу, не дающему покоя.
   - Ну, приедем... А дальше?
   Лейтенант молчал. И улыбался.
   - Дальше? А дальше то, что было раньше... - И щурил девичьи свои глаза, оставляя хитрые щелочки.
   На шестом часу пути, когда из довольно оскудевших запасов остроумия были извлечены уже самые бородатые анекдоты и все слегка надоели друг другу, одурманенные дорожной сонью, по вагону, неизвестно кем выпущенная, полетела "утка". Оказалось, что лейтенанту действительно было что скрывать. Веснушчатый парень с борцовской шеей, у которого даже ладони были рябыми от веснушек, под строжайшим секретом сообщил:
   - Тихо... Нас везут в разведшколу... - и, понизив голос, чтобы не услышал лейтенант, таинственно добавил: - Где она, никто, разумеется, не знает. Но в Москве - это точно. Там, между прочим, готовили Штирлица...
   Смешок недоверия прокатился по купе. Но все посерьезнели, приумолкли. И даже неунывающий Руслан больше не прикоснулся к гитаре.
   Их вагон угомонился только к полуночи. Но Андрей долго не мог уснуть. Внизу гремело и перекатывалось, и, закрыв глаза, можно было представить, что не поезд несется по рельсам, а рельсы, словно выгнутые по дуге меридианы, раскручиваются под ним вместе с земным шаром. Все сильнее и сильнее разгоняется Земля, вертятся чугунные колеса. И вот они уже визжат, как на огромном наждаке, разбрасывая искры.
   ...Андрей проснулся оттого, что почувствовал на себе чей-то взгляд. Открыл - на него с усмешкой смотрел лейтенант, уже облаченный в мундир, выбритый - ни морщинки на лице, ни складочки на сорочке. По всему вагону плыла приятная волна "Шипра".
   За окном, не отставая от поезда, катилось по небу солнце. И чай янтарно плескался в подстаканниках.
   - Ну и здоровы же вы спать, штирлицы! - бодро сказал лейтенант. Подъем, подъем! Скоро Москва!
   И от солнца, что оранжевым мячиком подпрыгивало на макушках синеющего леса, и от свежего, парадного вида лейтенанта на душе у Андрея стало празднично.226
   - В Москву, в Москву! Карету мне, карету! - загнав под щеку сахар, в тон лейтенанту скаламбурил веснушчатый Нестеров.
   Это была последняя попытка узнать о роде войск, в котором предстояло служить, но лейтенант перебил:
   - Патешонков! Играйте сбор - всех в наше купе, уточним родословные.
   Руслан охотно ударил румбу.
   В купе стало душно, все сгрудились над лейтенантским блокнотом. На разграфленном карандашом листке были записаны фамилии призывников. И тут произошло то, что потом не раз с подначками припоминалось Андрею.
   - Звягин! - позвал лейтенант, склоняясь над блокнотом.
   - Тут! - вяло отозвался Андрей.
   - Не тут, а "я". Образование?
   - Десять классов.
   - Мать...
   - Мастер на ремзаводе.
   - Отец...
   Андрей растерялся. Почему-то, когда напомнили об отце, перед глазами вставал потертый плюшевый медвежонок.
   - Отец где?
   - Он у меня на фронте погиб, - неожиданно для себя тихо сказал Андрей.
   - Чепуха какая-то, - озадаченно поморщился лейтенант и бросил карандаш на блокнот. - Посчитайте сами, Звягин... Если отцу вашему сорок, когда же он успел воевать? Ему же в сорок пятом десять лет было!
   Нестеров прыснул, и этот его хохоток, как запал, взорвал тишину.
   - Нет отца, и все. Нет! - покраснев, промямлил Андрей.
   - Так бы и сказали! - Отчеркнул что-то карандашом лейтенант и, не сдержавшись, тоже рассмеялся: - А вы, Звягин, сами-то, случаем, не штурмовали Рейхстаг?
   А поезд уже въезжал в ущелье из домов. В купе сразу смерклось.
   - Москва! - Глянул лейтенант в окно. Он произнес "Москва" как матрос, увидевший после долгого плавания берег: "Земля".
   Андрей прилип лбом к стеклу, но той Москвы, какую ожидал, не увидел. Он представлял, что как только кончатся пригородные леса, уже изрядно потрепанные осенним ветром и дождем, так сразу на горизонте покажется Кремль с дворцами, куполами, со знакомым силуэтом Спасской башни.
   Но в окнах медленным безмолвным танцем, поворачиваясь то одной, то другой стороной, кружили многоэтажные громады, такие высокие, что их крыши заслоняли небо. И поезд будто съежился при виде огромного города и уже без былой величавости, почти как трамвай, катился, казалось, посреди улицы.
   Потом он дрогнул, запнулся раз-другой и остановился совсем.
   - Выгружайсь! - весело крикнул лейтенант.
   В автобусе, поджидавшем их на вокзальной площади, лейтенант сделал перекличку. Все были на месте.
   Андрей ревниво глянул на погоны сидевшего за рулем солдата. Погоны были малиновыми. "У ВДВ голубые, - расстроился Андрей. - А вот какие у штирлицев?" Патешонков, нахохлившись, уткнулся в воротник пальто и не поднимал глаз.
   Минут тридцать ехали молча. Но вот шофер резко затормозил, и Андрей с нетерпением глянул в окно: автобус уперся в зеленые железные ворота с красной пятиконечной звездой. Моментально выскочивший из будки солдат проворно их отворил, автобус дернулся, и ворота с лязганьем захлопнулись.
   - Прибыли! - с радостью в голосе объявил лейтенант. - Добро пожаловать!
   Он построил их рядом с чемоданами, которые тоже стояли по ранжиру.
   Прямая асфальтированная дорога между молоденькими, побеленными известью липами вела к трехэтажным домам, пустым и безмолвным. Перед этими домами, на присыпанной гравием и песком спортплощадке, блестели никелем и отполированным деревом турники, брусья и еще какие-то замысловатые сооружения. А дальше, до конца дороги, справа и слева, куда бы Андрей ни посмотрел, глаза всюду упирались в забор, за которым возвышались обычные "гражданские" дома - с разноцветными занавесками на окнах, с бельем, развешанным на балконах.
   Солдат, отворявший ворота, стоял в дверях будки и с любопытством взирал на прибывших.
   - Послушай, парень, - окликнул солдата один из ребят, кажется, Нестеров, - какая это часть?
   Небрежно сдвинув со лба на затылок порыжевшую от солнца фуражку, солдат - сразу видно, не первого года службы, - поглядел на них, как показалось Андрею, с сочувствием.
   - Ракетный полк кибернетики, - медленно, членораздельно отчеканил солдат и подмигнул.
   - Нет, серьезно! Какие войска? - просительно метнулись к нему, перебивая друг друга, несколько голосов.
   - Я же сказал, эр-пэ-ка, - повторил солдат и исчез в своей будке.
   3
   "РПК, РПК, РПК", - рокочущее барабаном это созвучие воспринималось как некий таинственный шифр жизни, которой теперь предстояло им жить.
   Лейтенанта Горикова, того самого, что сопровождал их на службу, было не узнать. Что-то переменилось в нем, как только очутились в расположении части: где вагонное добродушие, где веселость и покладистость "своего парня"? Опять собрал всех на плацу, подал команду: "Становись!" И тут же тихо и невозмутимо приказал: "Разойдись!" Позавчера ему не понравилось одно, вчера - другое, а сегодня выяснилось - долго становились в строй, надо в считанные секунды, так, словно к локтям привинчены магниты: раз, два, три - и шеренга как спаянная.
   Всех призывников разобрали по росту, и Андрей, у которого рост был метр восемьдесят пять, попал в первый взвод - взвод кандидатов в роту почетного караула. Оказалось, что ниже ста восьмидесяти сантиметров в РПК вообще не берут.
   - Р-р-рав-няйсь!
   По этой команде надо повернуть голову направо - как можно резче - и увидеть грудь четвертого человека. Если нагнешься - покажется пятый, а может, и шестой, а завалишься чуть назад - все заслонит первый, правый. Грудь четвертого человека - в самый Раз, высчитано, выверено веками строевой практики, стараясь выравняться, Андрей скосил глаза на грудь Аврусина, уже проявившего незаурядные способности к Шагистике. Сухопарый, жилистый, Аврусин весь был как на шарнирах, и лейтенант, сразу оценивший "природные данные", уже несколько раз выводил его из строя для наглядной демонстрации строевых приемов. Аврусин Андрею не нравился, неприязнь началась еще в вагоне. Не кто-нибудь, даже не лейтенант, а почему-то именно Аврусин сделал тогда замечание Руслану за длинные волосы. Его-то какое дело?