— Что-то он дрябловат, этот типчик! — покритиковала Эрнестин. — Ах! Черт возьми, ни рукой ни ногой не шевелит. Можно подумать — аристократ.
   И легко ударяя ногой по лицу несчастного, она старалась пробудить в нем какие-нибудь признаки жизни.
   Прибытие Бороды прервало эту игру…
   — Дай-ка глянуть, Эрнестин!..
   Пожав руки дружкам, он надолго приложился к горлышку бутылки, с начала вечера передававшейся по кругу и заговорил:
   — Давайте! За работу!.. Если нам надо его прикончить, так это нужно сделать сегодня же, до того, как наступит утро… Так что, не будем терять времени…
   Вне всякого сомнения члены банды Цифр не в первый раз приступали к суду над своим — было похоже, что каждый из них превосходно знал свою роль.
   Матрос поднял рухнувшее тело Жюля, с помощью двух дружков приставил его к одной из поддерживающих опор, толстому брусу, и крепко привязал.
   Эрнестин развязала шарф, закрывавший рот несчастного Жюля…
   Нибе приказал:
   — Суд — по местам!.. Эй, вы, там! Налейте-ка этому типу стаканчик чего-нибудь лечебного!..
   «Стаканчик чего-нибудь лечебного», предназначенный для того, чтобы привести в сознание несчастного слугу, был принесен мамашей Косоглазкой и представлял собой большую кастрюлю холодной воды, которую она плеснула в лицо пленника.
   Жюль открыл глаза, понемногу пришел в себя. Все вокруг молчали и, усмехаясь, следили за его возвращением к жизни, а перекошенное от страха и мертвенно бледное лицо Жюля еще больше побледнело и позеленело от ужаса…
   Несчастный не мог вымолвить ни слова.
   Широко раскрытыми от страха глазами он смотрел на своих вчерашних дружков, сидевших на корточках и язвительно рассматривавших его.
   — Ты нас слышишь, Жюль? — спросил Нибе.
   — Сжальтесь!.. — прокричал пленник.
   Но Нибе мало волновала подобная просьба.
   — Он понимает, порядок! — сказал он. — Я за соблюдение формальностей. Я не захотел бы его судить, если бы он не смог защищаться. Таких вещей быть не должно!
   И, оборачиваясь к своим дружкам, чтобы получить их одобрение, тюремный охранник продолжил:
   — Борода, тебе слово! Давай!.. Объясни-ка нам, почему его судят! Скажи-ка нам, в чем его обвиняют…
   Борода, шагавший взад-вперед между странным судом и несчастным «обвиняемым», уже полумертвым, неспособным произнести ни слова, сформулировать какую-нибудь логическую мысль, принял самодовольную позу и начал свою обвинительную речь следующими словами:
   — Жюль, разве мы тебя когда-нибудь обижали? Разве мы устраивали тебе когда-нибудь ловушки? Разве мы обманывали тебя, когда делились? В конце концов, можешь ли ты нас в чем-нибудь упрекнуть? Нет?.. И потом, мне кажется, ты нас достаточно знаешь, чтобы быть уверенным, что это не в наших привычках. Правда? Значит, теперь я скажу, почему мы имеем на тебя зуб… Перво-наперво, ты единственный… Ты слышишь? И не нужно будет сейчас врать… Ты единственный, кто мог перебежать нам дорогу в деле княгини Данидофф… Согласен?
   Голосом, который едва можно было разобрать, Жюль ответил:
   — Борода, я тебя не понимаю! Я ничего не сделал. В чем вы меня упрекаете?
   Борода не спешил.
   Стоя перед пленником с развязным видом — одна рука в кармане, другая поднята в трагическом жесте, он обратился за поддержкой товарищей.
   — Ну вот! — заявил он. — Господин не понимает. У него даже не хватает смелости быть откровенным!
   И, поворачиваясь к Жюлю, продолжил:
   — Хорошо! Я тебе сейчас объясню! Ты ведь должен был состряпать дельце о краже драгоценностей дамочки? Ну и что ты сделал? Мне что, тебе напомнить?.. Вместо того, чтобы помочь нам, что ты, кстати, клятвенно обещал, ты все подгреб под себя!.. Иначе говоря, ты, наверное, снюхался с такими же лакеями, как ты сам, которые прислуживали на балу, ты обобрал дамочку, и, таким образом, тебе не пришлось делиться с нами. И нам всем ничего не досталось! Ну, просто, ни фига! Доказательство этого, как и того, что у тебя есть дружки, которые нам не известны, то, что вчера кто-то смог вытащить тебя из полицейского участка. И это были не мы… Но я возвращаюсь к ограблению княгини. Уж ты, наверное, тогда посмеялся? Что же ты хочешь? Теперь наша очередь! Сейчас ты больше не смеешься… Знаешь, как называется то, что ты сделал?
   Тем же сдавленным голосом Жюль снова выкрикнул:
   — Но это неправда! Я клянусь…
   Борода даже не слушал его.
   — Никто из корешей, — заявил он, — не может меня опровергнуть… Вести себя так, — значит предать. Ты предал банду Цифр! Что ты можешь на это ответить?
   В третий раз Жюль ответил на одном дыхании, так как чувствовал, что жизнь постепенно уходит от него. Он был охвачен ужасным страхом, представляя себя бесповоротно потерянным:
   — Клянусь, я не делал этого… Это не я ограбил княгиню. Я даже не знаю, кто это сделал.
   Возможно, Жюль говорил правду. Он использовал, увы, наихудшее средство, чтобы защищаться…
   Те, кто судили его этим странным судом, кристально честные в отношениях между собой дружки, считали наказуемым прежде всего предательство. И они не могли пожалеть товарища, у которого не хватало смелости, чтобы признаться в содеянном.
   Если бы Жюль был умнее, свысока отнесся к обвинению Бороды и резко ответил на угрозу, возможно, он и произвел бы впечатление на судей, но он кричал «сжальтесь» безжалостным людям… И он боялся… Об этом можно было догадаться по бившим его конвульсиям, по ужасающей бледности, по появившимся на лбу каплям холодного пота.
   Перед бандитами был уже не человек, а жалкая развалина.
   И чем более жалкой она была, тем меньше интереса она для них представляла. А Жюль все время повторял:
   — Клянусь, что это не я… нет, не я.
   Бандиты, возмущенные, опьяненные яростью, поднялись в едином порыве.
   — Хорошо! Ладно же! — злобно заорал Нибе, разом забыв о юридических формальностях, за которые он ратовал несколько минут тому назад. — Раз он хочет лгать, и у него не хватает смелости сознаться в том, что он сделал, надо снова воткнуть ему кляп… Эрнестин, вставь-ка затычку!..
   И в то время, как толстуха снова обматывала голову несчастного Жюля шарфом, Нибе повернулся к товарищам.
   — Ну что? — воскликнул он. — Нечего понапрасну терять время… Все мы здесь знаем эту историю, не так ли? Чего заслуживает кореш, который мог это сделать? Отвечай сначала ты, мамаша Косоглазка, потому что ты старше всех…
   Мамаша Косоглазка вытянула трясущуюся руку в торжественном жесте клятвы.
   — Я высказываюсь без колебаний, — сказала старуха, сверкнув глазами. — Я за то, чтобы кончать тех, кто струсил и предал!.. Я приговариваю его к смерти!..
   Слова старухи были встречены аплодисментами.
   Не было ни одного бандита, который не думал бы так, как она.
   Нибе заговорил снова:
   — Вот и хорошо, поскольку все согласны, ускорим это. Смерть! Каждый из нас пострадал, а значит, каждый должен отомстить… Правильно, ребята? К смерти его… молотком!
   В задымленном зловещем помещении для выращивания шампиньонов началось что-то ужасное.
   Мамаша Косоглазка взяла в одном из углов тяжелый кузнечный молот…
   Она подняла его трясущимися руками и, став напротив Жюля, уже скорее мертвого, чем живого, произнесла:
   — Ты принес ущерб банде Цифр, — подохни же, осел!
   Молот описал четверть круга в воздухе и опустился прямо на лицо пленника.
   Одновременно с хлынувшим потоком крови из-под кляпа вырвался глухой, ужасный крик.
   Затем жуткая сцена стала развиваться несколько быстрее: по старшинству бандиты передавали друг другу молот и яростно били ненавистное тело Жюля, ставшее трупом…
   Омерзительный, тошнотворный запах пролитой крови распространился теперь по помещению для выращивания шампиньонов, вызывая у всех собравшихся отвратительное чувство опьянения.
   Еще долго раздавались отзвуки ударов молота по раздробленному мясу и костям… Долго… Долго… Уже и после того, как последним хрипом, последней судорогой Жюль перестал воплощать преступление, которое нельзя было простить.
   В конце концов усталость парализовала членов банды.
   Эмиле, один из самых ярых исполнителей, отбросил в угол окровавленный молот и воскликнул:
   — Он получил по заслугам!
   Вдруг он заметил, что Нибе, скрестив руки и опираясь о стену, смотрит на происходящее, не принимая в нем участия.
   — А ты что? А? Может быть, ты сдрейфил, дружок? Не хочешь ли ударить разок? Нет?
   Нибе рассмеялся.
   — Не говори глупостей, Эмиле! — ответил он. — Я стоял в стороне, потому что у меня на это были особые причины… С Жюлем мы еще не закончили. Теперь, когда мы его убили, нужно от него избавиться, не правда ли? Так вот, все вы, мои ягнятки, все вы забрызганы кровью. Черт возьми! Вам понадобится не меньше часа, чтобы привести себя Б порядок. Я же, напротив, совершенно чист… и у меня есть прекрасный план, как избавиться от этого покойника… Давай, Эмиле, поторапливайся! Я пойду подготовлюсь! А тебе я даю десять минут, чтобы нормально выглядеть и быть за рулем твоего драндулета. Мы с тобой вдвоем будем могильщиками, и я клянусь тебе, что мы зададим трудную задачу этим любопытным из префектуры…


Глава XXIII. Обезображенный висельник


   На бульваре дю Пале Жером Фандор посмотрел на часы.
   «Половина первого. Время репортерского материала. Ладно, будем мужественны и зайдем в „Капиталь“.
   Все сослуживцы редакции были сильно взволнованы.
   Как только Фандор вошел в главное помещение, его тут же окликнул редактор:
   — Фандор, наконец-то вы здесь! Слава богу! Где вы были со вчерашнего вечера? Я звонил вам дважды, но вас невозможно застать! Дорогой мой, вам не следовало бы пропадать без предупреждения…
   Фандор покачал головой и иронично произнес:
   — Пожалуй, вы думаете, что я ездил за город отдыхать! Для чего я вам был нужен? Что у вас новенького?
   — Один из самых загадочных скандалов…
   — Опять…
   — Да, Фандор, вы знаете сахарозаводчика Томери?
   — Томери! Конечно, знаю!
   — Так вот, я сейчас вас удивлю. Этот человек пропал. Никто не знает, где он!
   Фандор, казалось, совершенно не взволновался.
   — Вы меня не удивили. От таких типов можно всего ожидать!
   Теперь редактор удивился флегматичности Фандора.
   — Но, старик, я объявляю вам об исчезновении, которое наделало в Париже невероятный шум… А вы, похоже, и не понимаете этого! Известно ли вам, что у Томери одно из самых больших на сегодняшний день состояний?
   — Конечно, известно. Он дорого стоит.
   — Так вот, его бегство разорит массу народа.
   — А кого-то, возможно, обогатит.
   — Действительно, возможно. Но это нас не волнует. Что нам нужно, так это детальная информация о его исчезновении. Сегодня у вас свободный день, не так ли? Займитесь этим. Я предпочел бы лучше задержать выпуск газеты на полчаса, чем не дать несколько хороших уточнений по этому чрезвычайному делу.
   Фандор утвердительно кивал головой, но не выказывал никакого намерения идти заниматься репортажем. И редактор удивленно спросил:
   — Но, черт возьми, Фандор, почему же вы здесь стоите? Честное слово, я вас больше не узнаю. Вы уже не гоняетесь за информацией?
   — Информация… А вы считаете, что у меня ее недостаточно? Мой дорогой друг, сохраняйте спокойствие. «Капиталь» будет иметь сегодня вечером все детали об исчезновении Томери, какие вы пожелаете.
   И не объясняя ничего больше, молодой человек развернулся и направился к одному из своих товарищей, прозванному «финансистом газеты».
   Это был добродушный малый с видом бюрократа, занимавший в редакции целый кабинет, стены которого были тщательно обиты, так как Марвиль — это его имя — часто принимал у себя важных персон.
   Жером Фандор принялся расспрашивать его насчет исчезновения Томери.
   — Скажи-ка, дорогой мой, что происходит в финансах после того, как пропал Томери?
   — Как это, что происходит?
   — Ну, к кому сейчас переходят денежки?
   — Денежки?
   — Ну да. Мне представляется, что при исчезновении такой личности биржа испытывает ужасные последствия. Не будете ли вы любезны объяснить мне эти процессы?
   Очень польщенный просьбой молодого репортера, Марвиль разошелся:
   — Малыш, ты просишь меня прочесть лекцию по политической экономии, а это невозможно сделать вот так… на ходу. Знаешь, все то, что я хотел бы тебе объяснить, уместилось бы в толстенном томе. В томе толщиной со словарь Ларусс…
   Жером Фандор дал возможность вылиться потоку слов и, когда источник иссяк, снова задал вопрос:
   — Я вот что хочу знать. Кто теряет деньги при исчезновении Томери?
   «Финансист» воздел руки к небу:
   — Да все! Все, малыш! Когда пропадает такой человек, падает курс акций! Томери был отважным человеком, и его предприятие имело вес только до тех пор, пока он сам возглавлял его… А сейчас рынок находится в состоянии ужасного краха.
   — Да, ну хорошо, а кому это выгодно?
   — Как это, кому выгодно?
   — Да, я считаю, что исчезновение Томери должно быть кому-то выгодно. Знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы быть заинтересован в том, чтобы этот человек пропал?
   «Финансист» размышлял:
   — Слушай, малыш, я прекрасно знаю, что творится в моем бумажнике, но, в конце концов, я не могу быть в курсе всех существующих спекуляций! Зарабатывают на исчезновении Томери, конечно же, лишь спекулянты. Например, некто господин Тартанпион покупал акции Томери по 90 франков. Сегодня после исчезновения Томери они стоят лишь 70. Вот он теряет свои деньги… Но, возможно, какой-нибудь финансист, спекулирующий на предполагаемом понижении курса акций, мог продать клиентам, спекулирующим, наоборот, на повышении курса, эти акции по 90 франков. Если бы Томери был жив-здоров, его акции стоили бы 90 франков, может быть, больше. В этом случае его сделка была бы убыточной, поскольку продал бы эти акции он по меньшей стоимости, и разница бы не попала к нему в карман…
   — Отлично! А если Томери мертв…
   — Мертв! Нет! Он просто сбежал, курс его акций падает, и тот же самый финансист может купить проданные им же акции, например, по 60 франков, а затем недели через две, возможно, снова продать эти же акции по 90 франков… Прекрасная операция…
   — Операция, действительно, прекрасная… и скажите мне, дорогой Марвиль, не известно ли вам, была ли проведена подобная операция с большим количеством акций Томери?
   — Ну! Ты слишком много просишь! Нет, я еще не знаю… но это будет известно на бирже.
   Жером Фандор собирался продолжать свою познавательную беседу, как вдруг услышал, что в соседнем большом редакционном зале поднялась суматоха.
   Кто-то кричал:
   — Фандор! Фандор!
   В кабинет «финансиста» вошел редактор и, увидев журналиста, закричал:
   — Черт возьми! Что вы здесь делаете? Я ведь вам уже сказал, что дело Томери очень важное… Немедленно отправляйтесь за информацией… Вот бюллетень агентства Авас. Только что труп Томери был обнаружен в небольшой квартире на улице Лекурб. Фандор постарался показать заинтересованность:
   — Уже! Полиция быстро сработала… У меня тоже была мысль, что Томери не просто исчез!
   Увидев спокойствие журналиста, редактор не смог сдержать удивления:
   — У вас была такая мысль?
   — Да, дорогой мой, была. У меня была точно такая мысль… Чего же вы хотите? Либо у вас есть нюх на информацию, либо у вас его нет!
   После секундного молчания добавил:
   — Во всяком случае, я иду за новостями. Через полчаса я позвоню вам и сообщу детали этой смерти.

 
   — Господин Авар, я просто счастлив, что встретил вас… Вы, конечно же, не откажете мне в интервью?
   — Нет, мой дорогой Фандор, потому что я прекрасно знаю, что вы возьмете у меня его силой!
   — И вы правы! Так вот, я хотел бы, чтобы вы рассказали о деталях — нет, не о смерти господина Томери, я уже провел свое маленькое расследование на этот счет — а о том, каким образом полиции удалось обнаружить труп этого бедного человека?
   — Совершенно просто. Слуги господина Томери были очень удивлены вчера утром, обнаружив, что хозяина нет дома. Уже с одиннадцати часов отсутствие сахарозаводчика вызвало волнение на бирже. Ему необходимо было договориться о крупных сделках, а значит, произошло что-то чрезвычайное. Естественно, мы сразу же предупредили префектуру, и, мой дорогой Фандор, я понял, что еще без одного небольшого скандала не обойтись… Вы, наверное, догадываетесь, что я лично поехал к Томери, просмотрел его бумаги и нашел совершенно случайно три квитанции о квартирной плате на имя некоего господина Дюрана, проживающего на улице Лекурб. Одна из них датировалась недавним числом. Вы понимаете, что я отправил одного из своих сотрудников проверить, кто там живет. Он узнал от консьержки, что речь идет о новом жильце, который еще не переехал, но накануне принес тяжелый чемодан… Мой сотрудник поднялся, ему открыли дверь. И вам уже известно, в каком виде он обнаружил труп Томери.
   — И у вас нет никаких сведений о том, что могло толкнуть господина Томери на самоубийство?
   — На самоубийство? — Господин Авар покачал головой. — Когда исчезает финансист, дорогой Фандор, нам всегда хочется говорить о самоубийстве. Но на этот раз, признаюсь вам, дело не в этом. Я уверен…
   — Почему?
   — Потому что, — господин Авар опустил голову, — когда я приехал на место преступления, я тут же подумал, что перед нами не самоубийство. Мизансцена была очевидной. Нет, человеку, который хочет покончить с собой, покончить с собой из-за денег, такому человеку, как Томери, нет необходимости направляться, чтобы убить себя, в какую-то квартирку, снятую на чужое имя, да еще рядом с чемоданом, который — вам это известно, не правда ли? — принадлежит мадемуазель Доллон. Можно поклясться, что в действительности все было сделано для того, чтобы заставить нас поверить в самоудушение Томери после того, как он увидел этот чемодан… Цель этого мне пока неизвестна.
   — Вы не обнаружили никаких следов?
   — Да нет же, черт возьми! И вы знаете это так же хорошо, как и я, Фандор, поскольку я не сомневаюсь, что вы об этом уже переговорили, как вы обычно это делаете. На крышке чемодана мы обнаружили снова очень четкие отпечатки пальцев… знаменитые отпечатки пальцев Жака Доллона!
   Однако репортер настойчиво спрашивал у начальника Сыскной полиции:
   — А больше вы ничего не нашли?
   — Нашли. В пыли на полу отпечатки следов, множество отпечатков, которые я снял.
   «Конечно же, это мои следы! Попал я в переплет», — подумал Фандор.
   Но журналист был слишком заинтересован в этом деле, чтобы останавливаться на детали, важной лично для него.
   — Господин Авар, как вы в общем определяете это дело?
   Шеф Сыскной полиции устало кивнул головой:
   — Оно меня потрясло. Я считаю, что мы стоим еще перед одним преступлением Жака Доллона. Этот несчастный, пытавшийся убить свою сестру, узнал, что мы должны произвести обыск в ее комнате. Ему удалось украсть этот чемодан. Вы знаете, каким образом. Представившись комиссаром полиции, он перенес чемодан в другую квартиру, обыскал его и, будучи как-то заинтересованным в смерти сахарозаводчика, заманил последнего в эту квартиру, где и убил его. Причем, оставил труп рядом с чемоданом, на видном месте, чтобы запутать следствие…
   — Но, как вы, господин Авар, думаете, неужели этот Жак Доллон, поскольку вы убеждены, что Жак Доллон жив, настолько наивен, что повсюду оставляет отпечатки своих пальцев? Если же, черт возьми, он на свободе, значит, он читает газеты. Он знает, что господин Бертильон идет по его следу!.. Преступник такого ранга должен быть осторожнее…
   — Конечно же! Но чтобы осуществить все преступления с подобной ловкостью, Жак Доллон должен обладать возможностями, которые позволяли бы ему не обращать внимания на полицию. Поэтому он и не стремится скрыть следы своего появления, ему достаточно лишь ускользнуть от нас… но…
   И поскольку журналист не смог сдержать улыбку, господин Авар добавил:
   — О, будьте спокойны! В конце концов мы арестуем этого Доллона. Этой личности до сих пор чрезвычайно везло. Но везение прекратится, и мы схватим его за шиворот…
   — Я желаю вам этого. Ну, а сейчас вы что собираетесь делать?
   Двое мужчин стояли на краю тротуара и разговаривали, не обращая внимания на идущих мимо людей, которые и не подозревали, что они проходили рядом с двумя знаменитостями: господином Аваром, шефом Сыскной полиции, и Жеромом Фандором, первым репортером «Капиталь».
   Шеф Сыскной полиции фамильярно взял журналиста за руку:
   — Послушайте, не пойдете ли вы со мной, Фандор? Мы только зайдем на почту, чтобы позвонить и отдать кое-какие распоряжения в префектуру, и я возьму вас с собой для проведения еще одного обыска…
   — Где же?
   — У Жака Доллона на улице Норвен. Я оставил себе ключ от мастерской и хочу покопаться в бумагах. Может быть, мне удастся найти другие квитанции на имя Дюрана. Если Жак Доллон заманил Томери в ловушку, то я абсолютно не понимаю, как эту квартиру-ловушку мог снять сам Томери. Здесь должна быть какая-то комбинация Жака Доллона, которую мне хотелось бы понять. Мне кажется, что ему удалось каким-то образом отправить Томери эти квитанции на имя Дюрана, таким же образом, как ему удалось заманить финансиста… Все это пока неясно. Так вы идете?
   — Ну и ну! — ответил Жером Фандор…
   Начальник Сыскной полиции быстро позвонил в префектуру, а Фандор поговорил с «Капиталь», чтобы передать в газету первые результаты расследования смерти Томери.
   Выйдя из почтового отделения, мужчины подозвали фиакр, который тут же отвез их на улицу Норвен.
   С момента отъезда мадемуазель Элизабет Доллон никто не входил в мастерскую.
   Небольшой мастерской придавали зловещий вид закрытые ставни, заброшенный сад, в котором сорняки взбирались по стенам, окрашивали в зеленый цвет подъезд к дому и росли вдоль ставен.
   Господин Авар начал открывать дверь.
   — Черт побери! Вы не находите, Фандор, что, когда проникаешь в дом, где было совершено необъяснимое преступление, испытываешь какое-то странное чувство?
   Повернув ключ в замочной скважине, господин Авар добавил:
   — Кажется, что ты обнаружишь здесь что-нибудь ужасное.
   И войдя в мастерскую, начальник Сыскной полиции и следовавший за ним журналист вскрикнули:
   — Вот тебе раз!
   — Черт возьми!
   В самом центре мастерской они заметили окоченевший труп повесившегося…
   — Мертв, — сказал господин Авар, подойдя поближе.
   — И обезображен, — добавил Фандор.
   Журналист первым обрел самообладание.
   — Кто же, черт побери, это может быть?
   Господин Авар поднес стул и, взяв нож, который он всегда носил с собой, обрезал с помощью Фандора веревку, положил труп на пол и сделал первое заключение.
   — Лицо искромсано, раздавлено… Боже мой! Руки облиты серной кислотой… Кому-то не хотелось, чтобы мы сняли отпечатки этих пальцев… Это… Это Жак Доллон!
   Но журналист покачал головой:
   — Жак Доллон? Да что вы. Если бы это был Жак Доллон, он бы не пришел к себе, чтобы повеситься. И потом, зачем ему вешаться?
   — Он не повесился, — ответил Авар, — это снова мизансцена. Вы прекрасно видите, что его повесили. Если нет, то как бы он мог быть так обезображен? Могу поклясться, что этого человека сначала убили молотом, а затем повесили… Я не судебно-медицинский эксперт, но мне кажется, что, если бы смерть наступила в результате удушения, на шее были бы следы… Видите, Фандор, веревка оставила лишь небольшую отметину. На шее совсем нет следов кровоподтеков. Нет, этот мертвец был повешен, когда уже был трупом.
   — Мне кажется, это не так уж важно.
   — Вы ошибаетесь. Это очень важно. В этом случае мы можем быть уверены, что Доллон был окружен сообщниками, желавшими избавиться от него…
   Жером Фандор покачал головой:
   — Это не Доллон. Это не может быть Доллон…
   — Ну, а руки, которые тщательно сожгли серной кислотой?
   — Я бы повторил то, что вы только что произнесли, господин Авар, это — мизансцена.
   — Но кто же, по-вашему, может быть повешен у Жака Доллона? Вы все время говорите о своей логике, так вот, как мне кажется, наступил момент рассуждать хладнокровно. Мы находимся у Жака Доллона и, похоже, его же здесь и обнаруживаем. Мы быстро поняли, что мы не в состоянии его опознать, опознать этот труп, у которого даже лица нет. Но, возможно, Элизабет Доллон смогла бы найти на теле какие-либо особые приметы — ожог или шрам, например, которые позволили бы идентифицировать тело ее брата?
   — Мадемуазель Доллон ничего не опознает, — сказал Фандор. — Лицо неузнаваемо, руки полностью сожжены… Где же ей искать особые приметы?
   И, склонившись над загадочным трупом, журналист внезапно воскликнул:
   — Господин Авар! Я знаю, кто это!
   — Кто же?
   — Жюль! Слуга! Просто-напросто Жюль!.. Неугодный соучастник событий, происшедших в последние дни, которому преследуемые нами бандиты помогли бежать, чтобы вы не смогли допросить его, а потом убили, не зная, что с ним делать.
   — Ваше объяснение правдоподобно, Фандор, но ничто не доказывает, что это правда.
   — Раз так… — И Жером Фандор, перевернув труп, показал на затылке убитого четкий след фурункула. — Я уверен, — сказал он, — что видел на шее Жюля этот же след. В тот раз, когда мы были у судьи, он сидел передо мной, и я этот след хорошо запомнил… Этот мертвец — Жюль, точно Жюль!
   — Если это Жюль, надо признаться, что это нам не очень-то помогает.
   Жером Фандор собирался не согласиться, когда в дверь мастерской постучали.
   Кто, черт возьми, мог заявиться в этот зловещий дом? Шеф Сыскной полиции и журналист с тревогой посмотрели друг на друга.