Вдруг стукнуло в ставню.
   – Кто тут?
   – Выдь к нам, выдь к нам, – говорят за ставней тонкие голоса.
   Выбежала Марья и ахнула.
   От озера до хаты – хороводы русалочьи.
   Русалки-мавки взялись за руки, кружатся, смеются, играют.
   Всплеснула Марья ладошами. Куда тут! – обступили ее мавки, венок надели…
   – К нам, к нам в хоровод, ты краше всех, будь наша царица. – Взяли Марью за руки и закружились.
   Вдруг из камыша вылезла синяя, раздутая голова в колпаке.
   – Здравствуй, Марья, – захрипел водяной, – давно я тебя поджидал… – И потянулся к ней лапами…
   Поздним утром пришел Иван. Туда, сюда, – нет сестрицы. И видит – на берегу башмаки ее лежат и поясок.
   Сел Иван и заплакал.
   А дни идут, солнце ближе к земле надвигается.
   Настала купальская неделя.
   «Уйду, – думает Иван, – к чужим людям век доживать, вот только лапти новые справлю».
   Нашел за озером липку, ободрал, сплел лапти и пошел к чужим людям.
   Шел, шел, видит – стоит голая липка, с которой он лыки драл.
   «Ишь ты, назад завернул», – подумал Иван и пошел в другую сторону.
   Кружил по лесу и опять видит голую липку.
   – Наважденье, – испугался Иван, побежал рысью.
   А лапти сами на старое место загибают…
   Рассердился Иван, замахнулся топором и хочет липку рубить. И говорит она человеческим голосом:
   – Не руби меня, милый братец…
   У Ивана и топор вывалился.
   – Сестрица, ты ли?
   – Я, братец; царь водяной меня в жены взял, теперь я древяница, а с весны опять русалкой буду… Когда ты с меня лыки драл, наговаривала я, чтобы не уходил отсюда далеко.
   – А нельзя тебе от водяного уйти?
   – Можно, найти нужно Полынь-траву на зыбком месте и мне в лицо бросить.
   И только сказала, подхватили сами лапти, понесли Ивана по лесу.
   Ветер в ушах свистит, летят лапти над землей, поднимаются, и вверх в черную тучу мчится Иван.
   «Не упасть бы», – подумал и зацепился за серую тучу – зыбкое место.
   Пошел по туче – ни куста кругом, ни травинки.
   Вдруг зашевелился под ногами и выскочил из тучевой ямы мужичок с локоток, красная шапочка.
   – Зачем сюда пришел? – заревел мужичок, как бык, откуда голос взялся.
   – Я за Полынь-травою, – поклонился Иван.
   – Дам тебе Полынь-траву, только побори меня цыганской ухваткой.
   Легли они на спины, по одной ноге подняли, зацепились, потянули.
   Силен мужичок с локоток, а Ивану лапти помогают.
   Стал Иван перетягивать.
   – Счастье твое, – рычит мужичок, – быть бы тебе на седьмом небе, много я закинул туда вашего брата. Получай Полынь-траву. – И бросил ему пучок.
   Схватил траву, побежал вниз Иван, а мужичок с локоток как заревет, как загрохочет и язык красный из тучи то метнет, то втянет.
   Добежал до липки Иван и видит – сидит на земле страшный дед, водит усами…
   – Пусти, – кричит Иван, – знаю, кто ты, не хочешь ли этого? – И ткнул водяному в лицо Полынь-травою.
   Вспучился водяной, лопнул и побежал ручьем быстрым в озеро.
   А Иван в липку бросил Полынь-траву, вышла из липки сестрица Марья, обняла брата, заплакала, засмеялась.
   Избушку у озера бросили они и ушли за темный лес – на чистом поле жить, не разлучаться.
   И живут неразлучно до сих пор и кличут их всегда вместе – Иван да Марья, Иван да Марья.

Ведьмак

   На пне сидит ведьмак,[55] звезды считает когтем – раз, два, три, четыре… Голова у ведьмака собачья и хвост здоровенный, голый.
   …Пять, шесть, семь… И гаснут звезды, а вместо них на небе появляются черные дырки. Их-то и нужно ведьмаку – через дырки с неба дождик льется.
   А дождик с неба – хмара и темень на земле.
   Рад тогда ведьмак: идет на деревню людям вредить.
   Долго ведьмак считал, уж и мозоль на когте села.
   Вдруг приметил его пьяненький портной: «Ах ты, говорит, гад!» – И побежал за кусты к месяцу – жаловаться. Вылетел из-за сосен круглый месяц, запрыгал над ведьмаком – не дает ему звезд тушить. Нацелится ведьмак когтем на звезду, а месяц, – тут как тут, и заслонит.
   Рассердился ведьмак, хвостом закрутил – месяц норовит зацепить и клыки оскалил.
   Притихло в лесу. А месяц нацелился – да как хватит ведьмака по зубам…
   Щелкнул собачьей пастью ведьмак, откусил половину у месяца и проглотил.
   Взвился месяц ущербый, свету невзвидел, укрылся за облако.
   А ведьмак жалобно завыл, и посыпались с деревьев листочки.
   У ведьмака в животе прыгает отгрызанный месяц, жжет; вертится юлой ведьмак, и так и сяк – нет покоя…
   Побежал к речке и бултыхнулся в воду… Расплескалась серебряная вода. Лег ведьмак на прохладном дне. Корчится. Подплывают русалки стайкой, как пескари, маленькие… Уставились, шарахнулись, подплыли опять и говорят:
   – Выплюнь, выплюнь месяц-то.
   Понатужился ведьмак, выплюнул, повыл немножко и подох.
   А русалки ухватили голубой месяц и потащили в самую пучину.
   На дне речки стало светло, ясно и весело.
   А месяц, что за тучей сидел, вырастил новый бок, пригладился и поплыл между звезд по синему небу.
   Не впервые ясному бока выращивать.

Водяной

   Лежит на возу мужик, трубочку посасывает – продает черного козла. А народу на ярмарке – труба нетолченая.
   Подходит к мужику седой старец, кафтан на нем новый, а полы мокрешеньки.
   – Ишь угораздило тебя на сухом месте измочиться, – сказал мужик.
   Поглядел старец из-под косматых бровей и спрашивает:
   – А ты пустяки не говори; продажный козел-то?
   – Не для себя же я козла привел; продажный.
   Сторговались за три рубля, старик увел козла, а мужик принялся в кисет деньги совать и видит – вместо трешницы лягушиная шкурка.
   – Держите его, провославные! – закричал мужик. – Водяной по ярмарке ходит!
   Собрался народ: стали шуметь, рукавицами махать; мужика в волостную избу повели; продержали весь день и выпустили; и пошел он в сумерки домой, а дорога – лесом. Вдруг видит мужик: идет его козел, крутые рога опустил, топает ножками, а на нем верхом чучело сидит зеленое, рачьи усы растопыркой, глаза плошками.
   Проехало чучело, ухватило лапой мужика, посадило с собой рядом; помчались к озеру да с кручи вместе – прыг в воду, очутились на зеленом дне.
   – Ну, – говорит ему чучело, – народ мутить, меня ловить будешь али нет?
   – Нет, уж теперь мне, батюшка водяной, не до смеху.
   – А чем ты себя можешь оправдать, чтобы я тебя сейчас не съел?
   – Мы народ рабочий, – отвечает мужик, – поработаю на тебя.
   – А что делать умеешь?
   – Неученые мы, батюшка водяной, только баклуши и бьем.
   – Хорошо, – говорит водяной, – бей баклуши… – и ушел.
   Стал мужик из осиновых чурбанов баклуши бить, сам плачет, рыдает. Много набил, целую кучу.
   Пришел водяной и удивился:
   – Ты что это вытворяешь?
   – Баклуши бью, как вы приказали.
   – А на что мне баклуши?
   Почесал мужик спину:
   – Ложки из них делать.
   – А на что мне ложки?
   – Горячее хлебать.
   – Ах ты дурень, ведь я одну сырую рыбу ем. Ни к чему ты, мужик, не годишься. Держись.
   Щелкнул водяной мужика по маковке и обернул его в ерша.
   Потом усы раздвинул, рот раскрыл и стал ерша заглатывать. А мужик, хоть и в ерша перевернулся, и тут угодить не мог; уперся водяному поперек горла щетиной. Закашлял водяной, задавился, вытащил ерша и выкинул его из воды на берег. Отдышался мужик, встал на ноги, в своем виде, почесался и сказал:
   – Ну да, оно ведь это тоже нелегко, с крестьянством-то.

Кикимора

   Над глиняным яром – избушка, в избушке старушка живет и две внучки: старшую зовут Моря, младшую Дуничка.
   Один раз – ночью – лежит Моря на печи, – не спится. Свесила голову и видит.
   Отворилась дверь, вошла какая-то лохматая баба, вынула Дуничку из люльки и – в дверь – и была такова.
   Закричала Моря.
   – Бабынька, бабынька, Дуньку страшная баба унесла…
   А была та баба – кикимора, что крадет детей, а в люльку подкладывает вместо них полено.
   Бабушка – искать-поискать, да, знать, кикимора под яр ушла в омут зеленый. Вот слез-то что было!
   Тоскует бабушка день и ночь. И говорит ей Моря:
   – Не плачь, бабушка, я сестрицу отыщу.
   – Куда тебе, ягодка, сама только пропадешь.
   – Отыщу да отыщу, – твердит Моря. И раз, когда звезды высыпали над яром, Моря выбежала крадучись из избы и пошла куда глаза глядят.
   Идет, попрыгивает с ноги на ногу и видит – стоит над яром дуб, а ветки у дуба ходуном ходят. Подошла ближе, а из дуба торчит борода и горят два зеленых глаза…
   – Помоги мне, девочка, – кряхтит дуб, – никак не могу нынче в лешего обратиться, опояшь меня пояском.
   Сняла с себя Моря поясок, опоясала дуб. Запыхтело под корой, завозилось, и встал перед Морей старый леший.
   – Спасибо, девка, теперь проси чего хочешь.
   – Научи, дедушка, где сестрицу отыскать, ее злая кикимора унесла.
   Начал леший чесать затылок…
   А как начесался – придумал.
   Вскинул Морю на плечи и побежал под яр, вперед пятками.
   – Садись за куст, жди, – сказал леший и на берегу омута обратился в корягу, а Моря спряталась за его ветки.
   Долго ли так, коротко ли, замутился зеленый омут, поднялась над водой косматая голова, фыркнула, поплыла и вылезла на берег кикимора. На каждой руке ее по пяти большеголовых младенцев – игошей[56] – и еще один за пазухой.
   Села кикимора на корягу, кормит игошей волчьими ягодами. Младенцы едят, ничего, – не давятся.
   – Теперь твоя очередь, – густым голосом сказала кикимора и вынула из-за пазухи ребеночка.
   – Дуничка! – едва не закричала Моря.
   Смотрит на звезды, улыбается Дуничка, сосет лохматую кикиморину грудь.
   А леший высунул сучок корявый да за ногу кикимору и схватил…
   Хотела кинуться кикимора в воду – никак не может.
   Игоши рассыпались по траве, ревут поросячьими голосами, дрыгаются. Вот пакость!
   Моря схватила Дуничку – и давай бог ноги.
   – Пусти – я девчонку догоню, – взмолилась к лешему кикимора.
   Стучит сердце. Как ветер летит Моря. Дуничка ее ручками за шею держит…
   Уже избушка видна… Добежать бы…
   А сзади – погоня: вырвалась кикимора, мчится вдогонку, визжит, на сажень кверху подсигивает…
   – Бабушка! – закричала Моря.
   Вот-вот схватит ее кикимора.
   И запел петух: «Кукареку, уползай, ночь, пропади, нечисть!»
   Осунулась кикимора, остановилась и разлилась туманом, подхватил ее утренний ветер, унес за овраг.
   Бабушка подбежала. Обняла Морю, взяла Дуничку на руки. Вот радости-то было.
   А из яра хлопал деревянными ладошами, хохотал старый дед-леший. Смешливый был старичок.

Дикий кур

   В лесу по талому снегу идет мужик, а за мужиком крадется дикий кур.
   «Ну, – думает кур, – ухвачу я его».
   Мужик спотыкается, за пазухой булькает склянка с вином.
   – Теперь, – говорит мужик, – самое время выпить, верно?
   – Верно! – отвечает ему кур за орешником…
   – Кто это еще разговаривает? – спросил мужик и остановился.
   – Я.
   – Кто я?
   – Кур.
   – Дикий?
   – Дикий…
   – К чему же ты в лесу?
   Кур опешил:
   – Ну, это мое дело, почему я в лесу, а ты чего шляешься, меня беспокоишь?
   – Я сам по себе, иду дорогой…
   – А погляди-ка под ноги.
   Глянул мужик, – вместо дороги – ничего нет, а из ничего нет торчит хвост петушиный и лапа – кур глаза отвел.
   – Так, – сказал мужик, – значит, приходится мне пропасть.
   Сел и начал разуваться, снял полушубок.
   Кур подскочил, кричит:
   – Как же я тебя, дурака, загублю? Очень ты покорный.
   – Покорный, – засмеялся мужик, – страсть, что хочешь делай.
   Кур убежал, пошептался с кем-то, прибегает и говорит:
   – Давай разговляться, подставляй шапку, – повернулся к мужику и снес в шапку яйцо.
   – Отлично, – сказал мужик, – давно бы так.
   Стали яйцо делить. Мужик говорит:
   – Ты бери нутро, – голодно, чай, тебе в лесу-то, а я шелуху пожую.
   Ухватил кур яйцо и разом сглотнул.
   – Теперь, – говорит кур, – давай вино пить.
   – Вино у меня на донышке, пей один.
   Кур выпил вино, а мужик снеговой водицы хлебнул.
   Охмелел кур, песню завел – орет без толку…
   Сигать стал с ноги на ногу, шум поднял по лесу, трескотню.
   – Пляши и ты, мужик…
   Завертел его кур, поддает крылом, под крылом сосной пахнет.
   И очутился мужик у себя в хлеву на теплом назме…[57]
   Пришла баба от заутрени…
   – Это ты так, мужик, за вином ходил…
   – Ни-ни, – говорит мужик, – маковой росинки во рту не было, кур дикий меня путал.
   – Хорошо, – говорит баба и пошла за кочергой. Принесла кочергу да вдруг и спрашивает: – Ну-ка повернись, что это под тобой?
   Посмотрела, а под мужиком лежат червонцы.
   – Откуда это у тебя?
   Стал мужик думать.
   – Вот это что, – говорит, – кур это меня шелухой кормил… Дай бог ему здоровья…
   И поклонились мужик да баба лесу и сказали дикому куру – спасибо.

Полевик

   На току, где рожь молотят, – ворох; ворох покрыт пологом, на пологу – роса. А под пологом девки спят…
   Пахнет мышами, и на небе стоит месяц.
   По току шагает длинный Полевик,[58] весь соломенный, ноги тонкие…
   – Ну, ну, – ворчит Полевик, – рожь не домолотили, а спят.
   Подошел к вороху, потянул за полог:
   – Эй, вы, разоспались, заря скоро!
   Девки из-под полога высовывают головы, шепчут:
   – Кто это, девоньки, или приснилось? Никак светает скоро.
   Дрожат с холоду, просыпаются.
   На хуторе за прудом кричат петухи.
   К молотилке шагает Полевик; под молотилкой, накрывшись полушубками, спят парни.
   Постаскал с них Полевик полушубки:
   – Вставайте, рожь не домолочена.
   Парни глаза протирают…
   – Свежо, ребята, ай вставать пора…
   На току ворошится народ, натягивают полушубки да кацавейки, ищут: кто вилы, кто грабли…
   Холодеет месяц.
   А Полевик уж в поле шагает.
   – Голо, голо, – ворчит Полевик, – скучно.
   Ляжет он с тоски в канаву, придет зима, занесет его снегом.

Иван-царевич и Алая-Алица

   Скучно стало Ивану-царевичу, взял он у матушки благословение и пошел на охоту. А идти ему старым лесом.
   Настала зимняя ночь.
   В лесу то светло, то темно; по спелому снегу мороз потрескивает.
   Откуда ни возьмись выскочил заяц; наложил Иван-царевич стрелу, а заяц обернулся клубком и покатился. Иван-царевич за ним следом побежал.
   Летит клубок, хрустит снежок, и расступились сосны, открылась поляна, на поляне стоит белый терем, на двенадцати башнях – двенадцать голов медвежьих… Сверху месяц горит, переливаются стрельчатые окна.
   Клубок докатился, лунь-птицей обернулся: сел на воротах. Испугался Иван-царевич, – вещую птицу застрелить хотел, – снял шапку.
   – Прости глупость мою, лунь-птица, невдомек мне, когда ты зайцем бежал.
   – Меня Алая-Алица, ясная красавица, жижова пленница, за тобой послала, – отвечает ему лунь-птица, – давно стережет ее старый жиж.[59]
   – Войди, Иван-царевич, – жалобно прозвенел из терема голос.
   По ледяному мосту пробежал, распахнул ворота Иван-царевич – оскалились медвежьи головы. Вышиб ногой дверь в светлицу: видит – на нетопленной печурке сидит жиж, голова у него медная, глазами ворочает.
   – Ты зачем объявился? Или две головы на плечах? – зарычал жиж.
   Прицелился Иван-царевич и вогнал золотую стрелу между глаз старому жижу.
   Упал жиж, дым повалил у него изо рта, вылетело красное пламя и пояло терем.[60] Иван-царевич побежал в светлицу. У окна, серебряными цепями прикована, сидит Алая-Алица, плачет… Разрубил цепи, взял Иван-царевич на руки царевну и выскочил с ней в окошко.
   Рухнул зимний терем и облаком поднялся к синему небу. Сбежал снег с поляны, на земле поднялись, зацвели цветы. Распустились по деревьям клейкие листья.
   Откуда ни возьмись прибежали тоненькие, синие еще от зимнего недоеда, русалки-мавки, закачались на деревьях; пришел журавль на одной ноге; закуковала кукушка; лешие захлопали в деревянные ладоши; позык аукался.
   Шум, гам, пение птичье…
   И по синему небу раскатился, загрохотал апрельский гром.
   И узнали все на свете, что Иван-царевич справляет свадьбу с Алой-Алицей, весенней царевной.

Соломенный жених

   Внизу овина, где зажигают теплины,[61] в углу темного подлаза лежит, засунув морду в земляную нору, черный кот.
   Не кот это, а овинник.[62]
   Лежит, хвостом не вильнет – пригрелся. А на воле – студено.
   Прибежали в овин девушки, ногами потопали.
   – Идемте в подлаз греться.
   Полегли в подлазе, где дымом пахнет, близко друг к дружке, и завели такие разговоры, что – стар овинник, а чихнул и землей себе глаза запорошил.
   – Что это, подружки, никак чихнуло? – спрашивают девушки.
   Овинник рассердился, что глаза ему запорошило, протер их лапой и говорит:
   – Ну-ка, иди сюда, которая нехорошие слова говорила!
   Каждая девушка на себя подумала, и ни одна ни с места.
   – Ну, что же, – говорит овинник, – или мне самому вылезать?
   И стал из норы пятиться…
   Тут одна догадливая да бедная, сирота Василиса, взяла ржаной сноп, прикрыла его платком и поставила впереди всех.
   – Вот тебе!..
   Выскокнул из норы овинник, пыхнул зелеными глазами и стал сноп рвать, а девушки из овина выбежали и – на деревню, а та, что подогадливее – Василиса, – схоронилась за ворох соломы и говорит оттуда:
   – Черный кот, старый овинник, что со мной делаешь, – все тело мое изорвал.
   Фыркнул овинник, отскочил и кричит:
   – Очень я злой, погоди – отойду, тогда разговаривай.
   Подождала Василиса и говорит опять:
   – Отошел?
   – Отхожу, сейчас, только усы вылижу… Ну, что тебе надо?
   – Залечи мне раны…
   Фыркнул кот в землю, лапой пыль подхватил и мазнул по снопу.
   А сноп так и остался снопом…
   – Так ты меня обманула? – говорит кот, а самому уж смешно.
   – Обманула, батюшка, – отвечает ему Василиса, – прости, батюшка, да смилуйся – найди мне жениха, чтобы краше его на свете не было.
   – Уж больно я сам-то урод, – говорит овинник. – Ну да ладно. – И ударился о землю и стал из черного кота – кот белый и хвостом Василису пощекотал…
   – Чем тебе не жених?
   – Нет, – говорит Василиса, – за кота замуж не пойду; дай мне жениха настоящего.
   Подумал овинник, походил по овину, – мыша походя сожрал. Вдруг подскочил к ржаному снопу, заурчал, облизал его, чихнул три раза и сделался из снопа – человек.
   – Получай жениха, – говорит Василисе овинник. – Смотри – от сырости береги, а то прорастет.
   Василиса взяла человека за руку и вывела его из подлаза, из овина на лунный свет. И встал перед ней молодой жених в золотом кафтане, в шапке с пером. Глядит на Василису и смеется. Василиса поклонилась ему в пояс – и они пошли в избу.
   Прошло с той поры много дней. Лег снег на мерзлую землю, завыли студеные ветра, поднялись вьюги.
   Соломенный жених живет у Василисы, похаживает по горнице, поглядывает в окошечко и все приговаривает.
   – Скучно мне, темно, холодно…
   И стала Василиса замечать, что жених ее портится, позеленело у него на кафтане и на сапожках золото, ночью стал кашлять, стонать во сне. Раз утром слез с кровати, подпоясался и говорит:
   – Уйду, Василиса, искать теплого места.
   – А я-то как же?..
   – Ты меня жди.
   И ушел, только снег скрипнул за воротами.
   Жених идет, весь от инея белый. Кругом него мороз молоточками постукивает – крепко ли закована земля, не взломан ли синий лед на реке; по деревьям попрыгивает, морозит зайцам уши.
   Хочет жених от мороза уйти, а молоточки все чаще, все больнее постукивают, – по жилам, по костям. Остудился жених, а степь бела кругом, ровна.
   И повисло над степью, над самым краем солнце, красное и студеное. Жених к солнцу бежит, колпаком машет:
   – Погоди, погоди, возьми меня в зеленые луга.
   И добежал было. Вдруг выскочил из-под снега большой, косматый, крепколобый волк, доскакал большим махом до солнца, обхватил его лапами, прижался пузом, – с одной стороны, с другой приловчился и вонзил клыки в алое солнце.
   Завизжали, застучали ледяные молотки, потемнела степь, завыл мертвый лес. Соломенный жених бежать пустился, упал в снег и не помнит, что дальше было.
   Василиса, когда одна осталась, пораскинула бабьим умом и пошла к старому овиннику. А чтобы он не очень сердился, сунула под нос ему пирог с творогом и говорит:
   – Жених от меня убежал, должно быть, замерз, очень жалею его.
   – Ничего, – отвечает ей овинник, – жених твой в озимое пошел.
   – А я-то как же?
   – Найдешь ты жениха в чистом поле, ляг с ним рядом, а что дальше будет – сама увидишь.
   Пошла Василиса в поле, долго шла, не день и не два. Видит – большой сугроб. Разрыла его руками, видит – лежит под снегом жених.
   Упала на него Василиса, омочила лицо его слезами; жених не шевелится.
   Тогда легла она с ним рядом и стала глядеть в зимнее белое небо.
   Снег Василису порошит, молоточки в сердце бьют, обручи набивают на тело, и говорит Василиса:
   – Желанный мой.
   И чудится ей – голубеет, синеет небо, и из самой его глубины летит к земле, раскаляясь, близится молодое, снова рожденное солнце.
   Заухали снега, загудели овраги, ручьи побежали, обнажая черную землю, над буграми поднялись жаворонки, засвистели серые скворцы, грач пришел важной походкой, и соломенный жених открыл сонные синие глаза и привстал.
   Проходили мимо добрые люди, сели на меже отдохнуть и сказали:
   – Смотри, как рожь всколосилась, а с ней переплелись васильки цветы…
   Душисто…

Странник и змей

   Багряное солнце садилось над мерзлым бурьяном, скрипели журавли колодцев, вдова Акулина пела у окошка горемычную песню, а по деревне проходил странник. Полушубок на нем древний, из дыр овчина торчит, лыковая котомка за плечами.
   Ни молод странник, ни стар, а взглянешь на него – под усами умильная улыбка, глаза серые, ласковые, смешливые.
   Подходит он к Акулининому двору, шапку снял и говорит ласково:
   – Скучно тебе, милая?
   Увидала странника Акулина, кинулась за ворота.
   – Странник божий, взойди, сделай милость.
   Взошел странник, сел на лавку. Угощает его вдова, а сама пытает – откуда да куда, не слышал ли про счастье: лежит, говорят, оно в океане, под горючим камнем.
   Странник наелся, напился, ложку положил и спрашивает:
   – Ну, а ты, милая, все – маешься?
   Забилась Акулина на лавке.
   – Такая маета – сказать не можно: сушит змей[63] белое мое тело, сосет сердце, ночи до утра глаз не смыкаю, а в полночь свистнет над крышей, рассыплется искрами и встанет на дворе – не зверь, не человек…
   Улыбается странник, светятся глаза его.
   – Силен враг, Акулина, трудно тебе, трудно. А ведь свистнет – опять побежишь?
   Заголосила Акулина:
   – Страшно мне, ночь придет, сама ко врагу потянусь, а днем руки бы на себя наложила.
   Погладил ее по голове странник, и затихла молодая баба.
   – Тетенька Акулина, – позвал в окно девичий голосок, – на посиделки тебя кличут, пойдешь?
   А там поглубже заглянул любопытный глаз.
   – Ты и странника приводи, сказку скажет!
   Рассмеялась и убежала, а странник говорит:
   – Что же, Акулина, пойдем, куда зовут.
   Акулина ушла за перегородку прибираться, а странник у окна запел:
 
Ходила во синем море,
Ходила белая рыба,
Ходила, била плесом
По тому ли синю морю:
Ты раздайся, синее море,
На две волны, на два берега.
Ты выплесни, выкини
Алатырь, горюч камень.[64]
 
   Слушает, вздыхает Акулина за перегородкой; прибралась, вышла, – красивая, глаза мрачные.
   – Ну, пойдем, странник.
   Пришли на посиделки.
   А там народу набилось, как грибов в лукошко; тренькают на балалайке, подплясывают, подпевают, шутки шутят, и в сенях, и на лавках, и на печи – понабились.
   Странника отступили, просят.
   – Спой нам, скажи сказку.
   Странник сел у двери и запел опять про то же:
 
Ходила во синем море,
Ходила белая рыба.
 
   Пригорюнились девицы, подсели к парням. Кто с печи голову свесил, кто с полатей. Расселись парами – стало тихо. Одна Акулина без друга, как куст обкошенный. Сдвинула брови, белая кипень,[65] стоит посреди избы, под сарафаном грудь ходуном ходит.