— Сказали, что срочно звал меня, князь Александр?
   — Садись.
   Гаврила сел, а князь продолжал ходить. Метаться, как тотчас же определил Гаврила и стал размышлять, что могло послужить причиной такого волнения всегда очень сдержанного и спокойного друга детства. Он верно связал этот всплеск с внезапным появлением великого князя Ярослава, их разговором наедине и теперь ждал, что из этого разговора сочтёт нужным поведать Александр.
   — Отец жениться велит.
   — Пора уж.
   — А Марфуша как же? Ведь люблю я её, Олексич!
   Гаврила осторожно вздохнул. Он тоже любил свою сестру, считал себя ответственным за неё, берег и холил, но — не уберёг. Свадеб отцы, а уж тем более князья не отменяли, дело считалось решённым после сговора, а отсюда следовало, что Марфуша удержит при себе новгородского князя в лучшем случае только до рождения законного ребёнка от законной жены.
   — Ты — Рюрикович, Ярославич. Тебе о потомстве думать надобно, а не о любви. А Марфуше я сам все объясню, так оно проще будет.
   — Ссадили меня с горячего коня на полном скаку, — горько усмехнулся Александр. — И кто же ссадил — родной отец, Олексич.
   — Так не прыгай в это седло сызнова, — очень серьёзно сказал Гаврила. — Ни себя, ни её боле мучить не след.
   — Знаю!.. — вдруг с отцовским бешенством выкрикнул всегда сдержанный Александр, но спохватился, замолчал. Сказал сухо: — В Полоцк с дарами от меня ты поедешь вместе с Андреем и каким-то там Сбыславом. Отец мне этого Сбыслава зачем-то навязал. О дарах сам подумай, мне невмоготу.
   — Подумаю, Ярославич, не тревожь себя понапрасну. Только… — Гаврила чуть замялся, но сказал, глядя прямо в глаза: — С Марфушей ты больше не встречайся.
   — Что ты мне указываешь…
   — Указывать я могу только сестре собственной. И укажу. А тебе могу только напомнить, что ты — князь Новгородский. И — наш. Надежда наша. Дозволь уйти, воду в ступе толочь начинаем.
   На следующий день Ярослав объявил, что срочно отъезжает, поскольку дел — невпроворот. Дела и впрямь были, но выехал он столь стремительно совсем по другой причине. Он считал, что ему очень ловко удалось связать Сбыслава с Александром личными узами, был весьма доволен собой и спешил подготовить внезапно обретённого сына к встрече сначала с Андреем, а потом и с самим Александром. И встреча Сбыслава с Андреем его беспокоила куда больше, чем с Александром.
   Ярослав имел основания полагать, что Андрей унаследовал его характер, но это никакой радости не вызывало. Андрей был человеком скорее шумным, чем весёлым, скорее взбалмошным, чем порывистым, скорее упрямым, нежели волевым. Короче говоря, он был полной противоположностью Александру, который очень его любил, может быть, именно из-за этого, как любят то, чего нет в тебе самом. Но получилось, что Андрей и Сбыслав оказались практически погодками, и Ярослав опасался, что склонный к кичливости и, увы, не очень умный Андрей начнёт добиваться первенства самым простейшим путём: насмешливым пренебрежением к никому не известному безродному дружиннику, включённому в состав столь деликатной миссии прежде всего для оказания услуг лично ему, великокняжескому сыну и брату жениха. Объяснить что-либо Андрею было невозможно, а значит, оставалось одно: подготовить к такому обороту самого Сбыслава. Но по приезде он все же решил сначала посоветоваться с Яруном.
   — Не беспокойся, князь, — улыбнулся Ярун. — Сбыслав дорожит честью и всегда сумеет постоять за себя.
   — За мечи не схватятся?
   — Это может случиться. Но на втором выпаде Сбыслав выбьет меч из руки Андрея.
   — Его учили лучшие!..
   — А Сбыслава учил я, пока ты литовцев бил да Александра сватал. Так что лучше будет, если ты ему об Андрее рассказывать не станешь. Пусть сам разбирается. Ему ведь князем не бывать, за себя самого драться придётся.
   Разговор этот Ярославу не очень понравился, но, подумав, он все же пришёл к выводу, что Ярун прав. И Сбыслав, до счастья обрадованный почётным поручением, выехал на встречу с князем Андреем без всяких особых разъяснений. Великий князь, переборов желание, не вышел провожать его, но распорядился выдать ему почётную одежду, оружие и трех отроков в услужение, рассудив, что это поймут как знак высокой миссии. А Чогдар прикрепил к седлу Сбыслава татарский аркан.
   — Вроде не положен он княжескому дружиннику, — засомневался Ярун. — У Андрея нрав капризный.
   — Хочешь молодому князю понравиться, так удиви его.
   — Он коню моему больше удивится, — улыбнулся Сбыслав.
   Однако Сбыславу довелось не просто удивить князя Андрея, но и спасти его княжескую и молодецкую честь, что в те времена ценилось едва ли не дороже спасения жизни.

5

   То были времена не только пустячных обид, глупых ссор и кровавых поисков правды, но и пока ещё не поколебленного двоеверия. Христианство ещё не проникло в сельские глубинки, жалось к городам да княжеским усадьбам, а деревня спокойно обходилась без него, продолжая жить, как жила веками. Маломощная Церковь, не рискуя заниматься широким миссионерством, отыгрывалась в городах, авторитетом своим всячески мешая выдвижению язычников на должностные места, сколь бы эти язычники ни были умны, самобытны и талантливы. Крещение резко облегчало карьеру, а потому многие и крестились отнюдь не по убеждению, а ради собственной выгоды, и людям с развитым ощущением собственного достоинства дороги наверх оказывались плотно перекрытыми церковными властями. Такова была простейшая, но весьма неумная мера понуждения к принятию христианства, к которой Церковь прибегала для пополнения рядов своих верных сторонников. На этой почве возникали частые недоразумения, споры и ссоры, а поскольку за ножи тогда хватались с той же лёгкостью, что и в наши дни, кровавых столкновений хватало, и побеждённые бежали туда, куда не рисковал заглядывать никакой враг на Руси, — в её нехоженые и немереные леса.
   В таком лесу, притихшем и мрачном, и случилась с великим князем Ярославом обидная неприятность, о которой он никому не рассказывал и не любил вспоминать. Он возвращался во Владимир без охраны, только со слугою да двумя гриднями, когда из густого подлеска выпрыгнул вдруг плечистый парень с гривой нечёсаных волос и увесистой дубиной в руках. Замахнулся этой дубиной, испугав вставшего на дыбы коня, и Ярослав от неожиданности чудом не вылетел из седла.
   — Божьи дома строишь, а народ в ямах живёт!.. — орал парень, размахивая дубиной. — С голоду пухнем, с голоду, а ты у своего Христа собственные грехи замаливаешь!.. Посчитаюсь я с тобой, князь, дай срок, посчитаюсь! Кирдяшом меня зовут, запомни!..
   И исчез в кустах столь же неожиданно, сколь и появился. Воплей его князь Ярослав нисколько не испугался, но обиделся, долго досадовал и никому ничего не сказал про внезапное столкновение с каким-то там Кирдяшом.
   Где-то в таких местах и состоялась первая встреча Сбыслава с княжичем Андреем. Княжич перекусывал в дороге, ожидая неведомого спутника, когда прискакала четвёрка всадников, а впереди неё — богато одетый дружинник. Сбыслав увидел князя ещё издалека, спешился заранее и подошёл, остановившись в трех шагах.
   — Меня зовут Сбыславом, — сказал он, поклонившись. — Здравствуй, княжич Андрей.
   — Узнаю жеребца. — Андрей и не глянул на нарядного дружинника. — Отец знает, что ты его украл?
   — Великий князь Ярослав подарил мне его, когда убедился, что конь меня узнает.
   Сбыслав щёлкнул пальцами, и жеребец тотчас же подошёл к нему, ласково ткнув мордой в плечо.
   — А что это за верёвка к седлу приторочена? — не унимался княжич.
   — У каждого своё оружие.
   — Верёвкой отбиваться будешь? — засмеялся Андрей. — Послал мне батюшка защитничка!
   Десяток охранников и княжеские слуги громко расхохотались. Сбыслав понял, что этим князь Андрей определил его роль и место, но промолчал.
   — Ладно, в путь пора. — Андрей легко вскочил с попоны, бросил Сбыславу через плечо: — Твоё место — в тыловой стороже.
   Сбыслав учтиво поклонился: старшим здесь был княжич, и ему принадлежало право решать, кого он видит в молодом отцовском дружиннике — то ли начальника личной охраны, то ли сотоварища в пути, то ли полноправного члена свадебного посольства.
   Все определилось в обед. Решив не обострять отношений, Сбыслав старательно исполнял обязанности начальника тыловой охраны, следуя за князем Андреем, его дружинниками и челядью на предписанном татарами расстоянии двойного полёта стрелы. Поступал он так не только потому, что этот разрыв был самым разумным, а просто по незнанию русских воинских обычаев, которые предусматривали зрительную связь при всех условиях. Поэтому когда Андрею вздумалось повелеть остановиться для обеда и последующего послеобеденного отдыха на опушке, он выехал из леса с известным запозданием. Княжич уже лежал на попоне, дружинники успели расседлать коней, а челядь разжигала костёр.
   — Загнал ты отцовского жеребца! — с неудовольствием сказал Андрей. — Погоди, не рассёдлывай, я прыть его проверю.
   — Он ещё своенравен, княжич, и слушается только меня, — осторожно предупредил Сбыслав.
   — Я тоже своенравен! — Андрей вскочил с попоны, ловко взлетел в седло. — Подай повод.
   — Княжич Андрей, конь недостаточно объезжен…
   — Я сказал, дай поводья!
   Вырвал повод, поднял жеребца на дыбы и с силой огрел его доброй плетью из сыромятного ремня. От незнакомой боли конь сделал дикий скачок и сразу пошёл бешеным карьером. Напрасно Андрей рвал его рот удилами, изо всех сил натягивал узду: аргамак, озверев, не чувствовал ни всадника, ни боли, то вдруг становясь на дыбы, то взбрыкивая, то с силой поддавая крупом. Княжич уже потерял поводья, уже не управлял жеребцом, а просто держался за все, за что только мог уцепиться, лишь бы не оказаться на земле на глазах собственных дружинников.
   И все растерялись, с разинутыми ртами глядя на взбесившегося коня, который — вот-вот ещё мгновение! — должен был сбросить на землю порядком растерявшегося княжича. Сбыслав опомнился первым просто потому, что ожидал подобного. Вскочил на ближайшего неосёдланного коня, резко свистнул. Знакомый свист на миг остановил чалого, но Сбыславу этого оказалось достаточно: он умел справиться с любой лошадью, а потому заставил ту, незнакомую, что была под ним, с такой силой рвануться вперёд, что настиг жеребца, на скаку прыгнул ему на шею и повис, поджав ноги. Аргамак попытался было встать на дыбы, но сил на это не хватило, и он со злости больно куснул хозяина за плечо. Сбыслав подхватил поводья и спрыгнул на землю, крепко взяв под уздцы разгневанно всхрапывающего жеребца.
   — Успокой его, княжич, — он подал поводья Андрею. — Пусть шагом пройдётся.
   И, не оглядываясь, пошёл к своим. Велел им расседлать коней, развести костёр, готовить обед.
   — А ты — ловок, — сказали за спиной.
   Сбыслав оглянулся. Перед ним верхом на взмыленном аргамаке сидел княжич Андрей.
   — А ты — смел, — улыбнулся Сбыслав.
   Андрей спешился:
   — Эй, кто-нибудь, выводите коня.
   Дружинник принял повод, повёл чалого шагом в сторону от костра, людей и лошадей.
   — Пойдём на мою попону, — сказал Андрей, все ещё избегая смотреть Сбыславу в глаза. — Она помягче.
   Обедали они вдвоём. Говорили о лошадях, о способах их выездки, княжич поражался уменью Сбыслава цепко держаться на коне без седла.
   — Татары да бродники только так коней и объезжают, — объяснил Сбыслав. — Так быстрее, конь сразу тело человеческое чувствует, силу его. Меня монгол воспитывал, отцов побратим.
   — Слыхал я, монголы да татары добро из лука стреляют.
   — Это кто как обучится, только стреляют они по-другому. — Сбыслав обернулся, крикнул через плечо: — Принесите-ка лук да колчан со стрелами!
   Это была проверка, и сердце его чуть сжалось. Но лук доставили без промедления, а Андрей спросил, загоревшись:
   — По-татарски стрелять умеешь?
   Вместо ответа Сбыслав встал, спросил дружинника, что протягивал колчан и лук:
   — Сухое дерево видишь?
   — Далековато будет.
   — Ты уж постарайся.
   Дружинник поднял лук, наложил стрелу, прицелился, отпустил тетиву, и стрела, с шорохом пронзив воздух, сбила кору дальнего сухого дерева.
   — Хорошо! — с удовлетворением заметил Андрей.
   Сбыслав взял лук, не прицеливаясь вскинул его, одновременно натягивая тетиву, но не правой рукой, в которой была зажата стрела, а левой, которой держал лук. И стрела точно вонзилась в ствол.
   — Не прицелившись? — ахнул княжич.
   — Я целился, когда поднимал лук, — сказал Сбыслав. — Татары натягивают тетиву луком, а не сгибают лук тетивой. Вот тогда и ищут цель, потому что глаз уже лежит на стреле. Получается точнее, а главное, быстрее.
   — Научишь. — Андрей, улыбаясь, погрозил пальцем. — Всем их воинским премудростям научишь. Ну что, в дорогу пора? Ты рядом со мной, Сбыслав, вдвоём ехать веселее.
   Дальше они ехали рядом, ели вдвоём и спали на одной попоне. Чогдар был прав: главное было — удивить, а Сбыславу удалось сделать это дважды за один обед.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

   Гаврила Олексич ожидал их в одном поприще от Полоцка, как и было оговорено. Андрей горячо представил Сбыслава, Олексич отнёсся к нему с видимым уважением, но въезжать в Полоцк было поздно, и княжич предложил лёгкую дружескую пирушку. Гаврила Олексич с этим согласился, послал вперёд гонца, чтобы уведомить князя Брячислава, и сказал новому знакомцу:
   — Может, подстрелишь чего? Дичи здесь много, а время к вечеру клонится.
   Насторожённый Сбыслав и в этом уловил проверку, усмехнулся, выразил полную готовность, но от лука отказался:
   — Для дела монгольский лук нужен, но без дичины не останемся.
   Выехали втроём, прихватив двух дружинников. Андрей был недоволен, ворчал:
   — Коней гонять будем, а они и так устали.
   Коней берегли, ехали шагом по опушкам да перелескам, выслав для разведки дружинников. Гаврила Олексич мягко расспрашивал Сбыслава, кто да как обучал его татарской стрельбе, но в отличие от княжича выразил опасение, что так просто лучников не переучишь.
   — Руки с детства приучают. Да и лук у них другой, и стрелы другие, сам говорил.
   Подскакал один из дружинников, высланных на поиск зверья.
   — В березняке — олениха с оленёнком.
   — Гаврила Олексич, разреши одному попробовать, — взмолился Сбыслав. — Свежатиной угощу.
   — Пробуй, — усмехнулся Олексич.
   — Заедешь с напарником с наветренной стороны и тихо, без шума вытеснишь олениху из березняка на поляну, — наказал Гаврила дружиннику.
   Тот умчался выполнять приказание, а Сбыслав, отцепив от седла аркан, старательно сложил его ровными кольцами и зажал в правой руке.
   — Ждите за кустами на опушке. Дай Бог, чтоб повезло.
   Густым ельником объехав поляну, Сбыслав прикинул, где может появиться олениха с оленёнком, укрылся в зарослях и стал ждать, все время оглаживая чалого, чтобы тот не вздумал заржать. С выбранного места просматривался кусок берёзовой рощи, и он терпеливо ждал, когда там появятся звери.
   Дружинники верно поняли задачу: не кричали, не гнали оленей, ехали шагом, спокойно разговаривая. Насторожившаяся, но совсем не испугавшаяся олениха, услышав посторонний шум, беззвучно и неспешно повела своего оленёнка из березнячка к поляне, чтобы, оглядевшись, перебежать в безопасное место.
   Сбыслав заметил оленей на опушке рощи. Подобрался, изготовился, насторожил жеребца и резко отдал ему повод, как только добыча вышла из березняка на поляну. Дорога в рощу оленям была отрезана, и олениха метнулась вперёд, намереваясь пересечь поляну. Но и оленёнок сдерживал её бег, и аргамак мчался намётом, и Сбыславу не нужно было догонять зверей, а лишь сблизиться с ними на удобное для броска расстояние. И, почувствовав это расстояние, он встал на стременах, раскрутил над головою аркан и ловко метнул его вперёд. И как только петля упала на шею оленёнку, резко рванул аркан на себя, левой рукой сдерживая коня. Оленёнок упал, забился, но Сбыслав на скаку с седла прыгнул на него и полоснул по горлу острым поясным ножом.
   — Разделывайте, — сказал он подскакавшим дружинникам, смотал аркан, вскочил в седло и на крупной рыси подъехал к наблюдавшим за незнакомой охотой товарищам.
   — Молодец, — улыбнулся Олексич. — Первый раз степную охоту вижу. Ловко.
   Потом они сидели у костра, ели нежную, чуть поджаренную на угольях оленину и говорили об охоте. Собственно, разговор вели Андрей да Сбыслав, азартно перебивая друг друга, а Олексич, слушая их, удивлялся странному сходству двух совершенно посторонних молодых людей. Не внешнему, а скорее внутреннему. И поймал себя на мысли, что Сбыслав хочет и, когда нужно, умеет понравиться, но мысль эта была для него почему-то неприятной.
   На следующее утро они приехали в Полоцк, где были встречены с почётом и почти родственным вниманием. После доброго разговора с тремя официальными представителями жениха Брячислав устроил большой пир, выкатив бочку вина для челяди. Однако Александры на пиру не оказалось, а появилась она лишь в самом конце в окружении трех злющих бабок от сглазу. Они поговорили с нею около часа (в основном говорил Гаврила Олексич, Андрей таращил хмельные глаза, а Сбыслав предпочитал улыбаться да помалкивать) и пришли к единодушному выводу, что невеста весьма красива, умна, добра и улыбчива. И с этим общим впечатлением и отбыли в Новгород на третий день. Неблизкая дорога, попутные охоты и вечерние беседы у костра ещё более сблизили всех троих, а на подъезде к великому городу порывистый княжич предложил Сбыславу:
   — Старшим дружинником пойдёшь ко мне? Воеводой сделаю и боярство пожалую.
   Ответить Сбыслав не успел. Успел только покраснеть да обрадоваться до сердцебиения.
   — Нет уж, князь Андрей, хоть и лестно твоё предложение, — усмехнулся Гаврила Олексич. — Александру, как старшему, первое слово принадлежит, и я ему это посоветую. Да и батюшка твой, как мне известно, того же хочет.
   Александру было обо всем доложено, но не хором, а каждым по отдельности: хоровых докладов князь не любил. О чем говорили княжич и Гаврила, Сбыслав не знал, потому что был принят третьим, но своё мнение о невесте у него имелось.
   — Что хороша невеста твоя, как цвет весенний, тебе, князь Александр, уже сказали. А я добавлю только, что умна она, добронравна и очень к себе располагает.
   — Беру тебя в свою дружину, — сказал Александр. — А воеводой и уж тем паче боярином моим стать, то только от тебя зависит.
   И неожиданно одобряюще улыбнулся.

2

   О дне свадьбы условились быстро, но о месте её договориться оказалось труднее. Брячислав не без оснований настаивал, чтобы торжество это отмечено было в Полоцке, на родине невесты, но Александра этот выбор никак устроить не мог.
   — Мне не в Полоцке княжить, а в Новгороде. А новгородцы — люди обидчивые.
   — А не там и не там, — разрешил спор Ярослав. — Венчайся в Торопце, а свадебный пир закати в Новгороде. И все будут довольны, даже Брячислав. Подуется да и отойдёт.
   Так и сделали, и в Новгород князь Александр въехал с законной женой Александрой, когда там к пиру готовились. Но ещё до пира пожелал принять благословение новгородского владыки Спиридона, после чего нашёл время с ним уединиться.
   — Мудро поступил, князь, — сказал владыка. — И не столь потому, что новгородцев не обидел, сколько потому, что новости у меня неутешительные. Папа Римский Григорий Девятый буллу шведам направил. Дорогонько та булла мне стала, однако точную копию имею. В булле сей Папа жалует шведам льготы франкских крестоносцев, если они оружно выступят против финнов и Господина Великого Новгорода.
   — Финны отцу моему великому князю Ярославу крест целовали на верность.
   — Отец твой великий князь Ярослав две тысячи только одних пленных вырезать приказал. По-твоему, финны забыли сие?
   — Забыть такое невозможно, владыка, однако финны шведов очень не любят.
   — О любви ты с молодой женой поговори, князь. Поговори да на север поглядывай. Зимой они вряд ли выступят, собраться не поспеют, но готовиться все одно придётся.
   — Запад меня куда больше сейчас тревожит, чем север, — сказал Александр. — На западе враг погрознее.
   — И Полоцку угрожает, — усмехнулся владыка. — Смотри, князь, тебе решать, где грозы грозят.
   Об этой тайной беседе Александр поведал только отцу. Ярослав расспросил Александра сначала о смотринах, выведал, что Сбыслав всем пришёлся по душе, а уж потом и об опасениях владыки Спиридона.
   — О граде своём святой отец душой болеет, как и должно архипастырю, — сказал он, внимательно выслушав сына. — Но ты прав: шведы зимой не полезут, а финны без драки свою землю не отдают. Конечно, из-за моего греха некоторые и переметнутся, но не там у тебя чирей зреет, не там, Александр. Глаз с запада не спускай и ни одного ратника оттуда не снимай, враг там пострашнее северного. Крестник у меня в Ижорской земле, Пелгусием звать, а во святом крещении Филиппом. Передам ему, чтобы к тебе прибыл, прими с честью, старейшина он ижорский. Расскажи ему все, что мне рассказал, и попроси за рубежами присматривать. Пелгусий — человек надёжный, верь ему. А сам на ливонцев во все глаза гляди и во все уши слушай.
   Новгород устроил своему князю великий пир. Гуляли в Ярославовом дворище, во всех концах и на всех площадях не без драк, конечно, но весело и шумно, от всей души. Будто предчувствовали, что подходит пора тяжких испытаний и что многим из них не судьба дождаться второго такого же весёлого пира.
   А на третий день развеселья, бубнов, дудок да плясок примчался гонец из Владимира на взмыленном коне.
   — Грамота тебе, великий князь!
   Ярослав принял грамоту, сдвинул брови: мало радостей они в те времена приносили. А развернув, заулыбался вдруг, стащил с пальца перстень, бросил его в серебряный кубок, лично налил вина и протянул гонцу:
   — Прими за добрые вести!
   — Что, батюшка? — спросила сидевшая слева от него Александра.
   — Что?.. — ошалело переспросил Ярослав. — Родные мои, друзья дорогие, народ Господина Великого Новгорода, сын у меня родился! Выпьем во здравие его и супруги моей Федосьи Игоревны!
   Осушил до дна поданный кем-то кубок, расцеловался с богоданной дочерью Александрой, сказал, улыбаясь растерянно и счастливо:
   — Сыновья на меня посыпались, будто яблоки с яблони!..

3

   Через сутки пир начал угасать, как угасает пожар. Не вдруг, не разом, а поначалу разбившись на очаги, потом — на приятельства да товарищества и только после этого тлея где-то на родственно-семейном уровне. При этом, естественно, поднимался чад, вспоминались старые обиды и счёты, что в драчливом Новгороде легко переходило в потасовки. Тут-то и начали подсчитывать убытки, и жених был неприятно удивлён, когда столь развесело-гостеприимный Новгород предъявил ему счёт, который выставил сам посадник, при этом, правда, щедро сбросив подарки.
   — Денежки счёт любят, князь Александр.
   — Жмоты, — сказал Александр отцу, повелев тем не менее рассчитаться без торгов.
   — На том и стоят, — усмехнулся Ярослав. — У них каждое лыко — в новые лапти, потому-то в сапогах и ходят.
   Он спешил к жене, но отъезд отложил до утра, чтобы посидеть по-семейному. Хотел было пригласить Сбыслава с Яруном, но не решился, и за столом собрались сыновья да новая родня. Но родственная беседа длилась недолго, поскольку доложили, что к ним сильно рвётся странник из Ливонии.
   — Зови, — распорядился Ярослав.
   — Чудной он какой-то, великий князь.
   — И чудного послушаем.
   Позвали, и в трапезную ввалился громоздкий старик в отрепьях с грозно горящими очами.
   — Сладко едите да горько пьёте! — заорал он с порога, потрясая кривым указательным пальцем с огромным жёлтым ногтем. — А братьям вашим гвозди в лбы загоняют, а сестёр ваших на глазах отцов с матерями распинают, а отцов ваших…
   — Выйди, Александра, — сказал Ярослав. — Кто забивает, кто распинает, говори толком, пока за дверь не выбросили.
   Княжич Василий, младший брат Александра, усадил странника, велел накормить. Но старец от хмельного отказался, налегал на скоромное и ворчал:
   — Забыли вы своих за рубежами, врагам на истоптание бросили. О своих животах печётесь, а те животы и не в счёт вам? А я своими очами семь распинаний видел, семерых мучеников, гвоздями ко кресту прибитыми, и очи мои не померкли, а огнём зажглись неистовым. Почему же я не ослеп, когда муки сии зрел? Потому что вознесения ждал!
   — Кощунствуешь, старик, — строго сказал князь Брячислав.
   — Кощунствую?.. За веру православную несчастные смерть на кресте приняли, лютую смерть, а куда же Христос с Матерью своею смотрели? Этого бы и дьявол не вытерпел, слезами бы умылся, а они глаза отвели. Перекрещивают Русь, а кто перекрещиваться не желает, того — на крест! На крест!
   — Лютуют ливонские рыцари? — спросил Ярослав.
   — Лица зри, а не рыцари! — заорал вдруг старик. — Отродье дьявольское с запада грядёт, и шеломы у них с рогами. И пощады нет, и Бога нет, и вас, князья русские, тоже нет, потому как земли ваши на себя отбирают!
   — Татары у нас на хвосте, слыхал, поди? — негромко спросил Александр.
   — Нету правды, — горько вздохнул старик. — Нигде нету правды. Ни в Боге, ни в дьяволе, ни на небе, ни на земле, ни в вас, князья русские. Видать, ушла она в иные страны-государства за грехи наши тяжкие…