– Вот, допрыгались… мукденские стратеги, – сквозь зубы цедил Горчаков, – сукины дети…
   Из-за сопки вышел пеший. Он размеренно шагал навстречу всадникам, полы длинной шинели пылили по дороге. Вот он поравнялся с конем: жилистый, бородатый, боевые медали побрякивают в такт шагам. В руке, как посох, винтовка, на штык которой насажено два каравая хлеба. Солдат не глядел на офицеров и так прошагал бы мимо, если бы Кромов не окликнул:
   – Куда идешь, служивый?
   Бородач остановился. На запыленном лице светло и остро смотрели слегка прищуренные глаза.
   – Домой иду, ваше благородие! В Тамбовскую губернию. Так что полк наш совсем разбили, я вот и решил, что пора кончать. – И зашагал дальше.
   Горчаков провожал его взглядом, потом рванул кобуру, путаясь в револьверном шнуре. Кромов, крутанувшись в седле, поймал его руку.
   Несколько секунд они пристально смотрели друг другу в глаза. Вдруг Горчаков часто заморгал, губы его покривились.
   – Он ненавидит нас… – прерывающимся голосом твердил Горчаков. – Ненавидит… ненавидит… В чем мы виноваты перед ним, Алеша?.. Скажи… скажи…
   Кромов, придерживая коня, глядел вслед бородачу.
   Солдат размеренно шагал, пока совсем не пропал среди сопок.
I
Июль 1909 года. Генерал Томилин
   За письменным столом, заваленным бумагами и картонными папками, сидел пожилой грузный мужчина с круглой седой головой, остриженной ежиком, в усах с подусниками «а-ля Скобелев». Алексей Кромов помещался в кресле для посетителей.
   Уходящий с должности генерал Томилин сдавал дела вновь назначенному военному атташе России во Франции полковнику графу Кромову.
   – Ну, вот… кажется, всё, – задумчиво протянул генерал. – Официальную передачу должностных бумаг можно считать законченной.
   Томилин стал собирать листы и раскладывать их в папки.
   – Позвольте, я вам помогу, ваше высокопревосходительство!
   – Благодарю. Я все уложу сам, в последний раз. Чтобы вы чего-нибудь не напутали с самого начала. Вам еще с этими бумагами придется повозиться. Еще надоест. – Генерал неторопливо завязывал цветные тесемочки на папках. – А передоверить никому нельзя: личный архив военного атташе. Головой за него отвечаете, голубчик.
   Томилин улыбнулся в усы.
   От нечего делать Кромов в который уже раз оглядел кабинет военного представителя России в Париже: комнату, где ему предстояло провести не один год.
   Письменный стол, три кресла: одно для хозяина, два для посетителей, шкаф, большой металлический сейф – вот и все, что составляло убранство этого кабинета. Еще был камин у дальней стены от окна.
   «Надо будет стол поближе к окну передвинуть, – подумал Кромов, – и кресла поставить как-нибудь по-другому, без казенной образцовости…» Словно угадав его мысли, Томилин весело пробасил:
   – Вы, полагаю, захотите мебель переставить по-своему. Но предупреждаю: от окна дует неимоверно, у камина зимой угореть недолго. А кресла стоят именно так, как удобно посетителям.
   Кромов расхохотался.
   Стопка папок на столе росла.
   – Скажите, Алексей Алексеевич, как долго приказ о вашем назначении во Францию был на высочайшем утверждении?
   – Более года, ваше высокопревосходительство.
   – Оставим официальный тон. Называйте меня запросто, по-домашнему. Мы с вашим батюшкой всю Русско-турецкую кампанию… Я вас еще ребенком помню.
   – Хорошо, Аристарх Павлович.
   – Да. Значит, более года, говорите. А знаете, почему так долго? Государю, полагаю, напомнили старую историю. Ведь батюшка ваш в свое время прямо высказал Александру Третьему свой взгляд на европейскую политику России. А царь ему на следующий день прислал собственноручную записку: «Взвесив нашу утреннюю беседу я пришел к убеждению, что вместе мы служить России не можем. Александр». Вот так у нас бросаются честными патриотами, а потом любят за голову хвататься: «Людей нет!» – Генерал открыл сейф и стал укладывать туда пухлые папки. – Да… «Умом Россию не понять…» Мне во многих кампаниях довелось участвовать: за веру, царя и Отечество – ура! А русским себя до кончиков ногтей ощутил только на Шипке…
   Генерал закончил с бумагами, достал из сейфа вороненой стали револьвер, бережно провел по нему ладонью:
   – Именной. Сам Скобелев вручал перед солдатским строем. Царство ему небесное. Были когда-то и мы рысаками… – И опустил оружие в карман мешковатых штатских брюк. Захлопнул тяжелую дверцу сейфа, протянул ключи Алексею Алексеевичу. – Не дай бог потерять. – Обвел глазами комнату. – Ну, кажется, всё. В должность рекомендую являться в полной форме, при орденах. Это подтягивает сотрудников. Имеете боевые награды?
   – Да, ваше… Аристарх Павлович.
   – Прекрасно. В остальных случаях, если официально не предусмотрено, советую – в штатском. Высока честь носить мундир боевого русского офицера, так чтоб в чужих глазах не примелькался.
   Томилин достал часы-брегет, нажал пружину:
   – Так… Я уже, а вы еще не в должности. Имеем право, как два штатских господина, распить бутылку шампанского. Принимаете приглашение старого парижанина?
   …Они сидели за столиком в маленьком уютном кафе на Итальянском бульваре.
   – Я искренне любил вашего батюшку, – говорил Томилин, – знаю, как болезненно переживал граф Алексей Васильевич свою раннюю, вынужденную отставку. Знаю, что умер непримиренный… Чувствую по отношению к вам как бы отеческий долг.
   Гарсон подал шампанское, наполнил бокалы.
   – Я давно приметил это кафе, – продолжал Томилин. – Малолюдное, наши, русские, сюда не заглядывают. За границей двум русским людям для откровенного разговора лучше встречаться подальше от соотечественников. У нас в военной миссии, да и в посольстве все наушничают, доносят, подсиживают друг друга. Трудно постичь, отчего мы, русские, за границей один другого едим поедом. Все наши хорошие черты – напоказ иностранцам, а вся гадость – между собой. Поваришься в этом бульоне, и сам становишься ни то ни се. Послужите здесь с мое, сами убедитесь. Старайтесь, голубчик, любовь к Отечеству незапятнанной вынести из этой грязи. Да. Вот вы сейчас думаете: брюзжит старик, кокетничает цинизмом, а сам – полный генерал, награжден орденом и лентой Белого орла. А почему, позвольте вас спросить? А потому, что я в должности соблюдал доброе старое правило: дела не делай, от дела не бегай. Упаси вас бог инициативничать, изменять существующие порядки. Помните печальный пример отца вашего. Россия стоит беспорядком. Только терпение истинно. Только терпение. Иногда тяжело, конечно. Душа болит.
   Генерал задумался, ушел в себя. Маленькие его глаза расширились и напряженно вглядывались во что-то далекое-далекое.
   Со стороны бульваров ударила музыка духового оркестра. Выбрасывая ноги в парадном шаге, за оркестром промаршировал взвод солдат. Впереди дирижер ритмично подбрасывал высокий полосатый жезл, увенчанный конским хвостом.
   – Неужели снова станем воевать, Аристарх Павлович? – спросил Кромов.
   – Неизбежно. Все в этом мире стало продаваться и покупаться. Да. Большие деньги правят людьми. А большие деньги – это большая война.
   Подошел гарсон. Томилин расплатился. Они поднялись из-за стола.
   – Спасибо вам, Аристарх Павлович.
   – Не за что. Дай бог, чтоб на пользу. Провожать меня завтра не приезжайте. Не люблю проводов.
   Он перекрестил своего преемника, потом обнял и троекратно поцеловал.
   – Прощайте, голубчик. Всего не переговоришь, не поминайте лихом. Старики болтливы. Ну, с Богом.
II
Январь 1910 года. По дороге из Жювези
   По дороге из Жювези, маленького городка в окрестностях Парижа, катил закрытый автомобиль.
   Прохожие попадались редко, хотя день выдался ясный, солнечный. Уже при въезде в город автомобиль обогнал группу велосипедистов, дружно накручивающих педали. Мелькнули лица мужчин, разрумяненные морозцем и скорой ездой. Один из них что-то весело крикнул вдогонку автомобилю, изо рта вместе с возгласом вырвалось облачко белого пара.
   И снова пустая лента дороги со светлыми пригородными домиками за рядами ветел вдоль обочин. Теперь дорога шла по берегу Сены. Проехав немного по набережной, автомобиль повернул влево, на Национальный мост. Зимой оживленное движение по реке прекращалось.
   Ярко раскрашенные лодки и барки с торчащими мачтами теснились у крайних быков моста, как диковинные стада.
   Какой-то человек, в одной жилетке, с непокрытой седой головой, пробирался к берегу по лодочным скамейкам, бережно неся под мышкой пятнистую кошку. Отсюда, с моста, открывался вид на один из южных, рабочих районов Парижа – Таре, район вокзалов. Над фасадами небольших старых домов с зеленоватыми ставнями возвышалась высвеченная солнцем, готически вытянутая колокольня церкви Нотр-Дам-де-ля-Таре.
   Дальше просматривался купол собора Де-Грасе, и за этой панорамой в морозной дымке угадывался Большой город.
   Автомобиль свернул направо и снова покатил по набережной.
   У въезда на бульвар, прямо посреди мостовой, стояло такси с распахнутой дверцей, а возле – небольшая толпа.
   Закрытый автомобиль поравнялся с такси и остановился.
   Среди взволнованно переговаривающихся и жестикулирующих людей, по виду рабочих, в куртках и кепи, выделялась высокая женская фигура: маленькая меховая шляпа, вуаль, элегантная шубка, пышная муфта. Женщина заинтересованно разговаривала с кем-то, но со стороны, за спинами толпы, нельзя было рассмотреть ее собеседника. Видна была только рука в коричневой перчатке, сжимающая рукоятку руля над помятым велосипедным колесом.
   – Наталья Владимировна! – окликнули из закрытого автомобиля.
   Женщина обернулась.
   Крупная сетка вуали не скрывала ее молодого, свежего лица с широко расставленными глазами.
   Она сразу узнала голос звавшего ее, заулыбалась и быстро пошла к закрытому автомобилю.
   Кромов, в наглухо застегнутом военном плаще и русской офицерской фуражке, шагнул навстречу ей с высокой подножки.
   – Алексей Алексеевич… – Она протянула руку. Он быстро склонился к ее руке и встревоженно спросил:
   – Что случилось?
   – Ничего особенного, дорожное происшествие.
   – Сломалось такси? Такое меццо-сопрано, как у вас, надо оберегать от простуды. Позвольте предложить вам мой автомобиль.
   – Благодарю. Я сейчас не могу. – Наталья Владимировна оглянулась через плечо. – Представляете, какой-то тип обгонял наше такси на своем авто, наехал на велосипедиста и даже не остановился! Я все прекрасно видела! Велосипедист успел соскочить, но велосипед сильно пострадал. Велосипедист оказался наш, русский, представляете? Я ему сказала номер автомобиля, хочу быть свидетелем… Чему вы смеетесь, Алексей Алексеевич?
   Она снова обернулась.
   Толпа успела разойтись.
   Около такси стояли только двое: какой-то смуглый человек в синей блузе и велосипедист.
   Рука в коричневой перчатке по-прежнему крепко поддерживала за руль помятую машину. Велосипедист был одет, как одеваются все велосипедисты. Твидовый пиджак, брюки-гольф, заправленные в толстые шерстяные носки, грубые ботинки. Конец длинного шарфа переброшен через плечо. Кепи с широким козырьком, сдвинутое к затылку, открывало чистую и мощную линию высокого лба, рыжеватые усы и округлый подбородок смягчали резко выступающие скулы. На вид велосипедисту было лет сорок.
   – Благодарю вас, – отчетливо выговорил он, обращаясь к Наталье Владимировне и неясно произнося букву «р».
   – Вы не берете меня в свидетели? – Вопрос Натальи Владимировны прозвучал обиженно.
   Велосипедист улыбнулся. Улыбка, открытая, простодушная, мгновенно изменила его лицо. Резкие, суровые линии округлились, от глаз разбежались веселые морщинки.
   В его глазах, темных, жгучих, слегка раскосых, вспыхнул озорной огонек.
   – Не обижайтесь, пожалуйста. Свидетелей у меня будет предостаточно.
   – А как же вы… – Наталья Владимировна указала на помятый велосипед.
   – Бог с ним, с велосипедом, – весело откликнулся велосипедист, – погода прекрасная. Это же прелесть для прогулки пешком!
   Он притронулся рукой в коричневой перчатке к козырьку кепи, прощаясь.
   Наталья Владимировна пересела в закрытый автомобиль.
   Когда автомобиль обгонял рабочего в просторной синей блузе, который помогал велосипедисту везти помятую машину, то велосипедист, отвечая Наталье Владимировне, приветливо кивнул ей вслед.
   Наталья Владимировна Тарханова – молодая русская актриса – сидела в закрытом автомобиле, откинувшись на упругую кожаную спинку сиденья. Кромов – рядом.
   – Я ездила в Жювези смотреть авиаполеты. Это фантастика! Вы тоже ими интересуетесь, Алексей Алексеевич?
   – Интересоваться новинками техники входит в обязанности военного атташе.
   В окне автомобиля уже проплывали центральные улицы и площади города.
   Потом велосипедист напишет сестре из Парижа: «Насчет велосипеда я думал было, что скоро получу вознаграждение, но дело затянулось. Сужусь. Надеюсь выиграть. Ехал я из Жювези, и автомобиль раздавил мой велосипед (я успел соскочить). Публика помогла мне записать номер, дала свидетелей. Я узнал владельца автомобиля (виконт, черт его дери) и теперь сужусь с ним (через адвоката). Ездить теперь все равно не стал бы: холодно (хотя зато хорошая зима, прелесть для прогулок пешком)».
И подпишется: «Твой В. У.».
Владимир Ульянов[1].
III
Сентябрь 1914 года. Накануне
   Мальчишка-газетчик метался между прохожими и выкрикивал:
   – Последние новости! Последние новости! Доблестные французские войска нанесли сокрушительное поражение проклятым бошам на реке Марне! Русские прорвали фронт на юго-востоке. Последние новости!
   Заметив среди прохожих русского офицера, мальчишка устремился к нему.
   – Купите газету, мосье! – И вдруг заорал на всю улицу: – Да здравствуют наши русские союзники! Да здравствует Франция!
   Прохожие стали останавливаться. Образовалась небольшая толпа.
   Офицер, улыбаясь, протиснулся сквозь толпу и скрылся за дверью Русской военной миссии.
   Пятеро русских и двое французов прилежно трудились за своими столами, когда офицер вошел в комнату.
   Служащие представительства оторвались от дел и, разглядев полковничьи золотые погоны, встали по стойке «смирно».
   – Здравствуйте. – Вошедший оглядывал стоящих за столами мужчин. – Садитесь, садитесь, господа.
   Нарядный полковник остановил свой взгляд на широкоплечем блондине в унтер-офицерских погонах, явно выделяющемся строгой военной выправкой, и двинулся к его столу.
   – Скажите, пожалуйста, полковник граф Кромов?.. – Рука, обтянутая белой замшевой перчаткой, повисла в воздухе в направлении к двери в кабинет атташе.
   – Так точно, ваше высокоблагородие.
   Полковник с улыбкой снова обратился к унтер-офицеру:
   – Мне ваше лицо кажется знакомым…
   – Так точно. Унтер-офицер ее императорского высочества Восьмого уланского Вознесенского полка – Полбышев!
   – А… – протянул полковник приветливо, но сразу было ясно, что он так и не припомнил ничего. – Садитесь же, господа, – повторил он и отошел от Полбышева.
   Алексей Алексеевич Кромов, в наброшенной на плечи шубе, водил пальцем левой руки по бесконечной колонке цифр на листе бумаги, а правой щелкал костяшками больших канцелярских счетов. Он был настолько погружен в свое занятие за заваленным бумагами столом, что не заметил, как дверь в кабинет приоткрылась и заглянул нарядный полковник.
   Кромов трудился, а гость рассматривал его, и по лицу гостя бродила улыбка.
   Кромов поднял голову и сразу увидел гостя. И тогда гость тихонько запел:
 
Ласки не жди от далекой отчизны,
Слез за Мукден иль хвалы за Артур.
Встретят упреки тебя, укоризны,
Старый маньчжур, старый маньчжур.
 
   Последние слова они пропели вместе, и гость ступил в кабинет. Крепко, дружески обнялись.
   – Алексей, почти седой…
   – Французы говорят: ничто так не старит, как годы. А мы говорим: седина в голову – бес в ребро.
   – Ой ли? Что-то обстановка для беса самая плачевная. Кто бы мог подумать, что Алексей Кромов превратится в канцелярскую крысу.
   – В седую канцелярскую крысу. А ты, Вадим, ничуть не изменился.
   – Ты думаешь? Ну уж так и быть, у полковника Горчакова нет тайн от военного атташе.
   И гость снял фуражку. Между взбитых кудрявых висков открылась лысина.
   – Куда ж ты кудри дел? – Алексей Алексеевич в комическом ужасе всплеснул руками.
   – Вот вились, вились и все вывелись. А ты что закутался, как эскимос?
   – Мерзну!
   – А камин на что?
   – Дымит, черт. Мы уж не раз угорали.
   – Ничего удивительного. Париж. Приедешь – угоришь.
   – Угар – это ерунда. Сумасшедшие изобретатели замучили совсем. Сегодня один с утра явился с визитной карточкой от моей жены. Изобрел беспламенный порох. Представляешь? Высыпал мне на стол какую-то пакость и поджег. Уверял, что не загорится. Еле всем представительством потушили. Сколько раз просил Лиз не посылать ко мне всяких идиотов!
   – Мадам Кромова по-прежнему неотразима?
   – Сам увидишь. Каким попутным ветром тебя к нам занесло?
   – Это военная тайна.
   – Значит, ты ко мне по делам.
   – Да. Штаб Верховного командования…
   – Пойдем поговорим. Я знаю одно подходящее местечко. Принимаешь приглашение старого парижанина?
   …Они сидели в кафе на Итальянском бульваре, за тем же столиком.
   – Когда началась эта всемирная бойня, я утешался тем, – волнуясь, признавался Алексей Алексеевич, – что если здесь, за границей, мне трудно, то хотя бы дома, в России, меня понимают.
   – Нет, Алексей. – Горчаков быстро заговорил, понизив голос: – Прошлое позорное поражение их ничему не научило. Дальше парадных маневров в Красном Селе они не мыслят. А Распутин торгует Россией, как цыган на конской ярмарке.
   – Если бы это не ты говорил, Вадим, я бы усомнился. Сердце отказывается верить. Неужели ни у кого недостанет мужества раскрыть глаза государю?
   – Древние говорили, что если боги хотят наказать кого, то лишают разума. Государь слабоумен… России нужна твердая власть.
   – Где же выход?
   – Ты, Кромов, – наш, с тобой я могу быть откровенен. Необходим парламент, конечно под нашим контролем. У нас сильная партия, мы надеемся победить. Либеральные толстосумы тоже организовались в партию, но с ними можно поладить, если не захлестнет слева. Вся Россия теперь распалась на партии.
   – Давно известно, где соберутся трое русских, сразу же возникают четыре политические партии.
IV
Октябрь 1917 года. Благотворительный концерт
   Посол Временного правительства в Париже Маклаков устроил благотворительный концерт в здании посольства.
   Была приглашена знаменитая в Париже русская певица Наталья Тарханова. Перед началом концерта дипломаты, их жены, приглашенная актриса, ее аккомпаниатор и два именитых французских гостя коротали время за беседой и коктейлями.
   Кромов остановился у окна, отвел рукой складки шторы. Над ночным затемненным Парижем черным скелетом высилась громада Эйфелевой башни.
   Внезапно вспыхнули лучи прожекторов. В их перекрестье повисла светло-желтая масса в форме толстой сигары.
   – Смотрите – цеппелин! – Наталья Владимировна Тарханова придерживала рукой штору. – Неужели снова будут бросать бомбы?..
   Из-за ее плеча выглядывал молодой дипломат, начальник протокола, которого здесь запросто звали «милый Жорж».
   Цеппелин поплыл, стараясь выскользнуть из слепящих лучей, сопровождаемый белыми облачками разрывов шрапнели. Выскользнул. Прожекторы, пошарив в небе, погасли.
   – Вы, граф, согласны с Мопассаном, что Эйфелева башня давит Париж своей пошлостью? – важно спросил «милый Жорж».
   – Не согласен. Очень удачное сооружение для установки пулеметного гнезда против вот таких цеппелинов, – ответил Кромов.
   Наталья Владимировна смеялась.
   – Я забыл, что спрашиваю военного атташе, – пробормотал «милый Жорж» и отошел к гостям.
   – Алексей Алексеевич! – Актриса смотрела на Кромова своими широко расставленными посерьезневшими глазами. – Жорж сейчас сказал мне под страшным секретом, что вы оставляете свою должность и возвращаетесь в Россию… Я… Я не хочу этому верить…
   – Дамы и господа, – торжественно возгласил посол Маклаков, приняв от лакея бокал, – я рад, что наш благотворительный концерт в пользу вдов и сирот русских солдат, погибших при защите прекрасной Франции, проходит в дни, когда Временное правительство России, которое я имею честь представлять, призывает наш народ к войне до победного конца. – И, картинно отставив локоть, пригубил из бокала.
   Гости последовали его примеру.
   Кромов произнес, обращаясь ко всем:
   – Вы не находите, господа, что в сочетании слов «Временное правительство» для русского уха есть что-то комическое?
   Маклаков побагровел. Он пригладил на висках и без того заглаженные редкие волосы и сказал с наигранным упреком:
   – Побойтесь Бога, Алексей Алексеевич! Мы не одни, здесь наши гости, союзники…
   – Вы имеете в виду барона Манжена? – Кромов вежливо поклонился в сторону толстощекого немолодого француза с угольно-черными нафабренными усиками, который расположился в креслах рядом с женой Кромова, красавицей Елизаветой Витальевной. – Этот ваш гость не понимает по-русски. А мосье де Гринье – мой коллега по обеспечению союзных армий – по-русски понимает и знает, что мы, русские, обычно засекречиваем то, о чем узнаем последними.
   Худощавый, подтянутый де Гринье озорно улыбался Кромову.
   – Тогда позвольте вас спросить, – Маклаков все еще старался сдержаться, ему с трудом это удавалось, – зачем вы все это говорите, для кого?
   – Для вас, представителей Временного правительства в Париже. Мой предшественник, передавая дела, произнес напутствие. Чтобы служить России, сказал он, необходимо соблюдать только одно правило – ни в чем никогда не проявлять инициативы: «Дела не делай, от дела не бегай». А я сдуру этому напутствию не следовал. Господин Керенский настаивает на моей немедленной отставке с поста военного атташе. И тут же истерическая телеграмма: Керенский просит, умоляет меня не покидать пост во имя Родины. Вы думаете, что он оценил мою многолетнюю инициативу на этом посту? Нет. Просто ему доложили, что в заграничных банках двести пятьдесят миллионов золотом на русские военные заказы и эти деньги можно получить лишь за моей личной подписью. Господин Керенский с легким сердцем перечеркнет все мои усилия во имя России, как только получит всю сумму. Но для этого я должен быть убежден, что передаю военные кредиты в надежные, а не временные руки. А пока… – Кромов оглянулся.
   На пустом светлом пространстве стены между ребристыми пилястрами проступал большой темный прямоугольник. Уродливый толстый крюк торчал над верхним краем темного пятна.
   – А пока вы, господа, сняли портрет государя и не знаете, что повесить взамен.
   – А что вы предлагаете, Алексей Алексеевич?
   – Ну, хотя бы зеркало. Как-никак, господа, вы на сегодняшний день представители новой власти. Вот бы и отражались временами в зеркале.
   – Это контрреволюция, – определил советник.
   – У нас просто разное представление о революции, господин советник. – Кромов даже не удосужился повернуть голову в его сторону. – Мой отец говорил, что настоящая русская революция будет тогда, когда народ пойдет с топориками. А тогда, насколько я понимаю, никому из нас не поздоровится.
   Если посол багровел, то советник побледнел.
   – Вы играете с огнем, господин полковник.
   – Мне не привыкать. Я – военный.
   Посол счел нужным вмешаться:
   – Вы сгущаете краски, граф. В России высоко ценят ваши выдающиеся заслуги. Ваша честность…
   Кромов не дал ему договорить:
   – Неужели у нас уже пришли к такой катастрофе, что честность является заслугой?
   – Господа! – Жена Кромова как бы нехотя поднялась, соболий палантин сполз в кресло, открыв покатые матовые плечи. – Господа, мы собрались слушать музыку, а ты, Алекс, вечно затеешь какие-то скучные споры. Я женщина, мне нет дела до вашей политики… Это невыносимо, в конце концов. Для женщины всегда прав тот, кто умеет ухаживать за ней, проявлять внимание. А русский он, француз, англичанин или… мне решительно все равно.
   Мужчины рассмеялись, кое-кто из дам зааплодировал.
   – Шарман, шарман!
   – Русские мужчины так утомительны, – капризно пожаловалась она по-французски. И снова по-русски: – Одна мадемуазель Тарханова, кажется, слушала тебя, Алекс, и то из вежливости.
   Наталья Владимировна смутилась.
   – Может быть, не только из вежливости, – игриво предположил молодой начальник протокола. – Граф – красивый мужчина.
   – Правда? – Мадам Кромова умело разыграла удивление. – Вот сразу заметно, милый Жорж, что вы мало разбираетесь в женской психологии. Впрочем, когда Алекс в военной форме, я ему многое прощаю…
   В гостиную ступила новая фигура. Смокинг сидел на фигуре безупречно.
   – Господин посол, – произнесла фигура бесцветным голосом, – прикажете начинать?
   Все поднялись и двинулись к выходу.
   На рояле – высокий бронзовый канделябр о шести свечах. Второй такой же поставили на пол, с краю маленькой эстрады, у ног певицы. Наталья Владимировна, опираясь правой рукой на крышку рояля, склонилась в поклоне. Небольшой зал, из которого сыпались аплодисменты, тонул в темноте. Наталья Владимировна выпрямилась, приготовилась. Она хорошо представляла себе, что очень эффектно выглядит в темном подсвете свечей, и порадовалась, что выбрала для концерта это красное бархатное платье.