— Не удивятся менты, что мы в такую холодрыгу за огород взялись?
   — Чудак, это ж самое оно! Вскопаем в холод, а сажать-то попозже будем, когда заморозки кончатся. Очень полезно, говорят. Сорняки померзнут… «Май холодный — год плодородный!» Слыхал такую пословицу?
   — Слыхал… — вздохнул Фима. — Только не очень в нее верится.

МОЛОДОЙ ПАПАША

   «Та-та-та-а! Та-та-та-а! Та-та-та-а!» — пропел электронный рожок с командной вышки дивизионного стрельбища, дав сигнал к открытию огня. Этот звуковой сигнал еще с царских времен расшифровывался как: «По-па-ди-и! По-па-ди-и! По-па-ди-и!», то есть как бы призывал солдат не тратить патроны попусту.
   Юрка Таран лежал на третьем направлении — в самой серединке, — приложив око к резиновому наглазнику оптического прицела «СВД». Хорошая машина, мощная, из нее за полтора километра можно уложить, если попадешь, конечно. Лихой советский гибрид из лучшего российского стрелкового оружия последнего столетия. Патрон 1908 года — от мосинской винтовки-трехлинейки, с которой отвоевали все войны и конфликты, начиная с Китайского похода 1900 года, автоматика перезаряжания — по типу «Калашникова», который в разных модификациях тарахтел по всему миру всю вторую половину беспокойного XX века.
   Первыми поднялись две ростовые на пятистах метрах. Бах! — Юрка достал одну первым же выстрелом, переместил ствол вправо и повалил вторую. Ну, в такие «коровы» грех не попасть. Интересно, что следующим покажут? Поясные на триста или головную на двести метров? Головную еще увидеть надо. Она не больше тарелки по размеру. Зимой, на фоне снега, ее намного лучше видно, особенно в солнечные дни, хоть и была эта фанерная башка покрашена в белый цвет. А сейчас, когда травка зеленеет, но солнышка нет и погода серая, разглядеть туго. Хотя Таран стрелял тут не первый раз и знал примерно, где эта головная должна выставиться, все же переживал слегка. Он ведь сегодня в первый раз стрелял из «СВД» вместе с «бойцами», а не с «курсантами». Тут требования повыше, тем более что его в «бойцы» перевели еще не окончательно, а с испытательным сроком на один месяц. Капитан Ляпунов, когда Таран ему представлялся, прямо сказал: «В течении месяца все стрельбы должен отстрелять на „отлично“ по нашим нормативам. Если будет хоть одна четверка — иди доучивайся, отчислим без пощады!» А чтоб заслужить «отлично» у «бойцов», надо валить все, что покажут, в том числе и головную. А именно в эту головную, будучи «курсантом». Таран попадал не каждый раз.
   Показали поясные. Это означало, что голова появится под самый финиш. По сторонам от Тарана грохали одиночные выстрелы, на соседних направлениях начали палить по своим мишеням. Там лежали настоящие «бойцы», профессионалы. Краем левого глаза, прежде чем снова зажмурить его, Юрка увидел, что на четвертом и пятом направлениях они уже повалили по одной мишени. А поясные стоят всего десять секунд. Так что надо скорее с ними разделываться. Правда, потом они еще раз подымутся, но уже на пять секунд, и завалить за это время обе почти невозможно.
   Бах! — одна легла. Бах! — а вот во вторую Юрка не попал, и она спокойно опустилась сама по себе.
   По идее несбитая поясная на трехстах метрах должна была подняться снова. Но вместо нее на Юркином направлении, как и у всех других, поднялась «голова»! Таран едва успел навести на нее прицел и вдарил. «Башка» ушла вниз. Потом поднялась поясная. Юрка долбанул и ее.
   Рожок пропел «отбой», и Таран услышал из мегафона с вышки:
   — Все пять направлений — «отлично»! Разряжай! Магазины отсоединить! Контрольный спуск! Оружие на предохранитель! Встать! На исходную, шагом марш!
   За линией белых флажков Юрка передал «СВД» среднему бойцу в пятерке, а магазин с четырьмя патронами сдал сержанту Быкову, своему нынешнему командиру отделения (точнее, «боевой группы», как именовали здесь такие подразделения). Те, что уходили стрелять, несли с собой полные, с десятью патронами каждый, магазины, а магазины отстрелявшейся пятерки стали доснаряжать. Как уже понял Таран по прошлым стрельбам, у «бойцов» эта процедура носила как бы характер неофициального подведения итогов.
   В прошлый раз, когда они стреляли из «АКС-74» и Юрка сдал пять патронов из пятнадцати, повалив все мишени и заслужив «отлично», Быков сказал снисходительно:"Для мотострелка — очень неплохо!» Сие означало — по крайней мере, Таран это так понял, — что для «бойца» Юрка стрелял так себе. То есть завалить все мишени и отстрелять на «отлично» каждый «боец» был просто-напросто обязан, о четверке тут и речи не было. Здесь она рассматривалась как двойка у «курсантов». Здесь качества стрелка оценивались по числу сданных патронов. В случае с автоматом Быков пожурил одного из старых «бойцов», который сдал только семь патронов из пятнадцати, дескать, «мартышка к старости слаба глазами стала». А тот очень смущенно пробормотал, что-де палец задержал пару раз и вместо двух патронов в очередь ушло по три-четыре. Тому, который, свалив три мишени, сдал двенадцать штук, Быков отпустил сдержанную похвалу: «Это по-нашему, один патрон — один басмач».
   Сейчас все «бойцы» из группы, с которой стрелял Таран, сдали по пять патронов, а он — только четыре.
   — Ну что, — сказал Быков, — вполне прилично. Не боги горшки обжигают.
   Голос у него звучал по-прежнему снисходительно, но не без ободряющего оптимизма. Дескать, когда-нибудь научишьcя работать как положено, задатки есть.
   Когда отстрелялась следующая пятерка — она была последней во взводе, где числился теперь Таран, — появился лейтенант Дударев (некоторые «бойцы» его за глаза именовали Дудаевым) и построил свое войско для раздачи замечаний и поощрений.
   — Внимание, взвод! Объявляю итоги стрельб. Для проведения мероприятия взводом получено 230 патронов. Все мишени всеми бойцами поражены. Смешно, если б было по-другому. Задержек в стрельбе не произошло. Результаты: командир взвода — получено десять, сдано пять, зам. командира взвода — получено десять, сдано пять. Командиры групп — получено тридцать, сдано пятнадцать. Первая боевая группа — получено шестьдесят, сдано тридцать. Вторая боевая группа получено шестьдесят, сдано двадцать девять. Третья боевая группа — получено шестьдесят, сдано тридцать. Учитывая, что во второй группе имеется боец с испытательным сроком — результат нормальный. Сержанту Быкову усилить тренировки с данным товарищем. Итого взводом сдано 114 патронов. У первого взвода из 230 сдано 115, у второго — столько же, но у них нет «курсантов». Все! Р-равняйсь! Смир-рно! Напра-во! К машине, шаго-ом… марш! Вольно!
   Когда погрузились в машину и поехали в расположение, Таран, сидя на скамейке рядом с прочими, малость взгрустнул. Получалось, что он один такой разгильдяй на всю боевую» роту. Как Дударев сказал, в других взводах нет «курсантов». То есть его. Тарана, за нормального «бойца» еще не считают. Он тут все еще не свой. Хотя некоторые знают, что он порох нюхал и в таких переделках бывал, что многим из них и не снилось… Впрочем, о том, что им снилось, а что нет. Таран толком не знал. Некоторым «бойцам» было лет по тридцать и больше, так что они могли и Афгана хлебнуть, и Чечни, и других мероприятий в том же духе. И чтобы они совсем признали его за равного, надо еще долго-долго есть с ними пуд соли, а может, и не один. То есть пройти через что-то серьезное вместе. Чтоб они воочию увидели, каков он бывает в настоящем деле, и поняли: да, это уже не совсем салажонок, а паренек солидный.
   Правда, какие бывают у «бойцов» настоящие дела, Таран тоже пока не знал. Догадывался, что навряд ли послабее того, какое было зимой, когда ему. Юрке, пришлось вдвоем с Милкой — «королевой воинов» штурмовать заминированное и залитое бензином логово Седого. Тогда они за всех поработали, и самого Седого взяли, и целую кучу другого народа. А Юрка с Милкой остались целы и даже почти что невредимы. Полковник Птицын сказал, что будь они на настоящей государственной службе, то получили бы Героев России, не меньше. А будь дело при советской власти, то, уж конечно. Героев Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».
   Однако, поскольку и Юрка, и Милка, и все прочие «бойцы» официально являлись военнослужащими разведроты энского мотострелкового полка, который ни в каких боевых действиях участия не принимал и к спецоперациям тоже вроде бы не привлекался, то орденов и званий им ждать не приходилось. Потому что на самом деле их подразделение называлось МАМОНТ — Мобильный Анти-Мафиозный Отряд Нелегального Террора, и действовал он, в общем и целом, вопреки существующему законодательству. Конечно, спецслужбы, как догадывался Юрка, о том, что «рота» — на самом деле батальон двухротного состава — совсем не то, что числится на бумаге, знали, но глядели на это сквозь пальцы. И о том, что отряд этот существует и кормится на «полном хозрасчете», не привлекая ни рубля из бюджета, тоже знали. Но, должно быть, их это не волновало, потому что и им кое-что от этого «хозрасчета» перепадало. И командование дивизии, где приютился под видом «роты» неучтенный батальон, тоже догадывалось, что не все здесь чисто, но было вполне довольно жизнью.
   Грузовик благополучно добрался до расположения «мамонтов». По команде Дударова все попрыгали с машины, построились.
   — Обед через двадцать минут, — объявил лейтенант. — Привести себя в порядок, умыться и так далее. Р-разойдись!
   — Отставить! — послышался голос Генриха Птицына. Он появился из дверей штаба бесшумно, как призрак.
   — Отставить! — послушно повторил лейтенант. Строго говоря, по возрасту он в обычных войсках давно должен был быть майором, а то и подполковником. Возможно, когда-то так оно и было. Но здесь, у «мамонтов», большинство всех этих казенных чинов силы не имели. Пожалуй, только сам Птицын сохранил себе то самое звание, которое некогда носил в спецназе ГРУ. Таран знал, что сейчас рядом с ним в строю стоят не только бывшие рядовые, сержанты и прапорщики, но и старлеи с капитанами — без всяких знаков различия на погонах, такие же рядовые по здешнему статусу, как и он сам, который в настоящей государственной армии не служил вовсе.
   — Взвод, р-равняйсь! Смирно!… — Дударев напрягся и хотел доложить по форме, но Птицын остановил его движением руки:
   — Вольно, вольно… Боец Таран здесь?
   — Так точно! — отозвался Юрка.
   — Выйти из строя!
   Когда Юрка вышел, Птицын ухмыльнулся и сказал:
   — Товарищи бойцы! Сегодня у нашего молодого коллеги знаменательный день! Во-первых, как мне доложили со стрельбища, он отстрелялся вполне прилично, изгадив только один патрон. Во-вторых, у него сегодня маленькое семейное торжество. Сегодня сыну нашего уважаемого молодого, папаши Алексею Юрьевичу Тарану исполнилось два месяца! Ура!
   — Ур-ра! Ур-ра! Ура-а-а! — проорал взвод.
   — В ознаменование этого события объявляю бойцу Тарану двое суток отпуска, начиная с 15.00 сегодняшнего числа. Поскольку сегодня четверг, плюсую эти двое суток к двум выходным дням. Стало быть, вернешься в понедельник до 15.00. Ясно? Переодеться в гражданку и бегом на КПП дивизии. Автобус уходит в 14.30. Как раз успеешь. Пообедаешь у жены надеюсь. Ну вот, теперь можно и сказать: «Разойдись!»
   Таран разом позабыл про все свои мелкие обиды и сомнения. Надо же, блин, Птицын вспомнил про то, что Лехе два месяца исполнилось. Правда, он ведь крестный отец, ему положено.
   Народ разбежался, на Тарана многие поглядывали с грустью и с завистью. Хотя рассказывать прошлые биографии здесь, как и во французском Иностранном легионе, было не принято, Юрка догадывался, что у многих мужиков где-то живут семьи, к которым они по разным причинам попасть не могут. Может, у кого-то и сыновья есть ненамного моложе Тарана. Кого-то дома прокляли, кого-то вспоминают, кому-то приятно получать хорошие деньги от отсутствующего супруга. Некоторые, как и Таран, здесь, на месте, семейства заимели, живут на квартирах и служить ходят, как на работу.
   Таран и Надька, бывшая Веретенникова, нынешняя его жена, одиннадцать лет проучились в одной школе. Однако о том, что Надька была минимум с шестого класса в него влюблена, Таран узнал только в прошлом году, после того, как сам пережил крах своей первой любви. На свою голову Юрка влюбился в некую Дашу, сущего ангела по внешности и настоящую ведьму в душе. Мало того, что она врала ему на каждом шагу, утверждая, что учится в Москве и станет актрисой (а на самом деле была «девушкой по вызову» и снималась в порнухе), так она еще и втравила Тарана в темные и мокрые дела, которые едва не стоили ему жизни и привели к тому, что ему пришлось бежать из дома, где жили хоть и безбожно пьющие, но родные мать с отцом. Даша в конце концов свое получила — бандиты спихнули ее в канаву с серной кислотой, — но Тарану немало жизнь попортила. Случайно, бегая по городу как затравленный волчонок. Юрка прибежал в подъезд, где жила Надька, попал к ней домой и вот тут-то узнал, что, оказывается, искал счастье не там, где следовало. Увы, пришлось и Надьке вместе с ним уходить сюда, под защиту Генриха Птицына. И тоже надевать «мамонтовскую» форму. Сперва поварихой была, потом писарихой. Для семейной жизни Генрих выделил им комнатушку в штабе. С условием, чтоб расписались честь по чести.
   Однако, где двое — там и третий. Тем более у двух восемнадцатилетних, обалдевших от любви придурков. Правда, к тому времени, когда маленький Таранчик появился на свет, все непосредственные опасности, благодаря которым Надьке пришлось убегать из дома, миновали. В принципе и Юрка мог бы домой вернуться. А жить в тесной клетушке с младенцем, когда мимо двери по коридору то и дело народ ходит и орет громкими командными голосами, не больно-то удобно. В общем, решили, что Надька отправится обратно к папе с мамой, а Таран останется служить. Он ведь имел на руках доподлинный военный билет, вроде бы служил по призыву, как положено. Конечно, Генрих его и «комиссовать» мог по состоянию здоровья, но Юрка за несколько месяцев так привык к «мамонтовской» жизни, что никакой другой себе уже не представлял. Специальности у него не было, а на гражданке и с высшим образованием работы немного.
   Так что Таран переселился в казарму, все крупные вещички отвезли к Надьке в город, а Юрке каждое воскресенье — иногда и субботу тоже! — стали давать увольнения. Само собой, без всяких записок, просто он надевал гражданское и ехал в город, как обычный штатский парнишка. А когда маленькому Лешке исполнился месяц, вот так же, как сегодня, Птицын аж на четверо суток — считая два выходных — расщедрился. Он ведь был по всей форме крестным отцом
   — настоял, чтоб дите крестили. Таран в эти навороты не верил, Надька, кажется, тоже, но тем не менее поехали в церковь. А за крестную мать выступила Милка единственная среди «мамонтов» дама, стоявшая на должности «бойца».
   Ее биографию Таран знал, пожалуй, намного лучше других. Некогда была спортсменкой-многоборкой, потом сидела, угодила в проститутки, подсела на иглу, попала в подпольный бордель самого крутого из областных паханов — Дяди Вовы. Изображала там «садистку» в костюме из фильма «Зена — королева воинов», поскольку мордой и фигурой немного смахивала на актрису Люси Лоулесс. А потом случайно встретила Тарана, которому чудом удалось спастись от уготованной ему участи невольного подрывника-камикадзе и жаждавшего отомстить Дяде Вове. К тому же тот собрался было бежать, отравив весь свой бордель ядом, подсунутым вместо обычной дозы наркотика. Вот тогда Милка и оказалась союзницей Тарана. А потом, поскольку была она безродная и бессемейная, подалась в «мамонтихи». Подлечилась от наркоты, согнала лишний вес, набрала форму. Юрка ее считал за старшую сестру, хотя Милка полушутя-полусерьезно — у нее это фиг поймешь! — не раз предлагала свои дамские услуги забесплатно. Но Таран себя блюл и вежливо отказывался.
   Прошлой зимой был вообще случай, когда Тарану, выполняя, казалось бы, совсем плевое поручение Птицына, пришлось ночевать в лесной сторожке сразу с четырьмя девками: Полиной, Лизкой, Галькой и Танькой. Так вот, Полина чуть-чуть не совратила его на измену. Спасибо, Лизкина кошка Муська подвернулась, полоснула Юрку когтями по руке и привела в разумное состояние. Лизка с кошкой теперь жили у Птицына — он их удочерил. О том, куда делись остальные, Таран не знал и знать не хотел. Тем более что у «мамонтов» вообще не принято было интересоваться сверх меры.
   В общем, прошлое — это прошлое, а Таран, окрыленный близкой встречей с Надькой и маленьким Таранчиком-Тараканчиком, спешно умывал рожу и причесывался. Ему не хотелось выглядеть охламоном, тем более что у Надьки родители были не столь сильно пьющие, как его собственные, и какие-то приличия соблюдали. Зять им вообще-то понравился, хотя бы потому, что не претендовал на их жилплощадь и честно отдавал Надьке не только всю свою зарплату — а она у него после перехода в «бойцы» дошла до 5000 рублей, но и Надькино «последекретное пособие», которое тоже почти до тыщи доходило. Поэтому они не очень приставали с расспросами, с чего это простому солдатишке такие деньги платят, когда вся армия ждет-пождет зарплату месяцами.

МАМОЧКИ-ПАПОЧКИ

   До города и Надькиного дома Таран добрался без приключений. Был у него, конечно, соблазн зайти сначала к себе — совсем рядом ведь. Но не пошел, побоялся настроение испортить. Родители наверняка бухают, а любоваться этим Юрка не собирался. Мог вспылить, устроить мордобой, а на фига это нужно? Еще влетишь по нечаянности в ментуру, подставишь Птицына… Нет, надо идти прямо к Надьке. В конце концов, кроме нее и Алешечки, никого ему больше не надо.
   На день рождения, конечно, просто так приходить не следовало. Поэтому Таран сперва зашел на «Тайваньский» рынок — там когда-то Надька в ларьке торговала — и купил букет розочек. Потом забежал в магазин игрушек и приобрел штук десять погремушек. Наконец, прихватил еще и торт со взбитыми сливками. После этого у него осталось ровно столько карманных денег, чтоб доехать обратно в часть.
   Юрка поднялся на третий этаж. Позвонил в дверь. Зашаркали шаги, похоже, открывать собралась Надькина мамаша, Антонина Кузьминична, которую Таран по старой привычке именовал тетя Тоня.
   — Кто? — спросила она.
   — Это я, Юра, — доложил Таран, и теща отперла дверь. — Здрасте! улыбнулась тетя Тоня. — Пожаловал, выходит! Мы-то тебя раньше субботы не ждали. Ты не в самоволке, случаем?
   — Нет, — поспешил уверить Юрка, — меня командир на четверо суток отпустил. В честь дня рождения сына. Лешке же Два месяца сегодня…
   — Ну-у, — развела руками тетя Тоня, — добрый какой он у вас. Ладно, скидай ботинки и проходи. Только тихо. И Лешка заснул, и Надька тоже… Ой, да ты с цветочками! И торт приобрел! Да-а… А еще говорят, солдаты голодные сидят.
   — Некоторые и сидят, — смущенно произнес Таран, передавая теще торт и розочки, — это нам с Надеждой так повезло…
   Таран снял куртку, ботинки и всунул ноги в шлепанцы — как ни странно, те же самые, которые ему прошлым летом Надька подала, когда он сюда приплелся с разбитой и закопченной рожей, в окровавленной одежде, с кейсом, набитым компроматом, и с пластиковым пакетом, где лежал автомат со свежим нагаром. Как Надька пустила такого в дом? До сих пор удивительно!
   С тещей Тарану повезло не меньше, чем с женой. Тетя Тоня в свое время ужас как хотела подарить супругу сына. Однако у нее одни девки рождались. Старшие Надины сестры давно выросли и уехали в стольные города — одна в Москву, другая в Питер — и носа на малую родину не казали. Писали изредка, звонили почаще, но появлялись тут раз в пять лет, не чаще. Не иначе, обиделись на то, что родители квартиру отписали младшей, то есть Надьке. Впрочем, в столицах у них свои жилища имелись, и, насколько известно было Тарану, особо они не бедствовали.
   Наверно, Тонины мечты о сыне в какой-то мере воплотились в Юрке. Да еще и Надька ей внука родила. Здорового — тьфу-тьфу! — увесистого, 3 килограмма 800 граммов. Так или иначе, но тетя Тоня встретила зятя прямо-таки с распростертыми объятиями, хотя хорошо знала его родителей и ничего доброго, кроме мата, о них высказать не могла. Может, она и беспокоилась насчет дурной наследственности, но, когда попробовала еще при первом знакомстве в новом качестве — как Надькиного одноклассника она его давно знала! — налить Юрке рюмочку, тот очень вежливо отказался, заявив, что очень всех уважает, но пить не будет, ибо спиртное на дух не переносит.
   Сейчас, когда Юрка пришел, тетя Тоня поставила розочки в вазу с водой, торт определила в холодильник, а зятя тут же усадила обедать. Поэтому Тарану пришлось съесть огромную тарелку супа, макароны с жареной колбасой и выпить чашку киселя.
   Как раз в то время, когда Юрка этот самый кисель допивал послышались шаги, и в кухню вошла мадам Таран в шлепанцах и байковом халатике. Немного заспанная, но очень счастливая.
   — Юрчик прибыл! — Глазки ее радостно захлопали, будто не верили тому, что видели.
   — Меня до понедельника отпустили. Чтоб мог жену с новорожденным поздравить,
   — доложил Таран. — Во, я ему подарки купил!
   — И цветочки, между прочим, принес! — поспешила добавить теща, демонстрируя вазу с розочками. — Обходительный — сил нет!
   — Мам, ты его уже покормила? — спросила Надька.
   — Так точно, мадам генерал! — Тетя Тоня иронически приняла строевую стойку.
   — А чай с тортом давайте ближе к вечеру оприходуем, когда батя с работы придет.
   — Конечно, конечно! — поддакнул Юрка. А поглядеть можно? Экс-Веретенникова скорчила такую уморительную рожицу, что Таран и сам чуть не заржал.
   — Смотри, смотри! — милостиво разрешила тетя Тоня. — Только не вздумай облизнуть где-нибудь! А то не посмотрю, что уже мамаша, — дам по попе!
   Торт достали, развязали, и Надька завопила от восторга:
   — Ой! Это ж он «Облако» купил! Мое любимое!
   — Уноровил, — вздохнула теща с некоторой завистью. — Бывает же, достаются некоторым дурам толковые…
   Из этого можно было сделать вывод, что некоторым умным, в том числе и ей, бестолковые достались. Но Таран, конечно, вслух ничего не сказал, хотя насчет Надькиной дурости имел самые серьезные возражения. Прошлым летом, когда они только-только попали к «мамонтам», Надькина начальника, прапорщица Кира, которая, как позже выяснилось, работала на Дядю Вову, устроила им с Надькой свидание за забором части. Там, на месте встречи, их поджидали бандюги. Если б не счастливая случайность — Надька не сумела сквозь дырку в заборе пролезть, сцапали бы обоих, а так попался один Юрка, которого потом в «камикадзе» определили. Однако Надька тогда, когда увидела, как Тарана уволакивают, усыпив хлороформом, догадалась не поднимать визг — от него толку не было бы, просто бандиты и ее утащили бы или застрелили! — а, проявив выдержку, тут же побежала к Птицыну и заложила Киру со всеми потрохами, догадавшись, что это она, гадина, подстроила.
   Конечно, обо всех этих нюансах тетю Тоню не информировали. Надо сказать, что Птицын, конечно, разработал для Юрки с Надькой, так сказать, «легенду», которой они должны, были строго придерживаться. Положение облегчалось тем, что прошлым летом, когда Юрка прибежал сюда вооруженный и изувеченный, родители были в отпуске, в деревне. Когда «мамонты» увозили Тарана с Надькой к себе на базу, Надя оставила родителям записку, что, мол, они с Юрой уехали в Сочи. Эту записку мать прочла только через пару месяцев, когда вернулась в город, в сентябре. А к этому времени в почтовый ящик уже легло письмишко без марки, с треугольным штампом, где сообщалось, что Надька с Юркой поженились, что Юрку призвали в армию, а Надька от большой любви запивалась по контракту, и теперь они служат в одной части, аж где-то в Сибири, причем в такой глухомани, что туда на двух самолетах лететь надо. Ясно, что у родителей Надьки даже на полет в один конец денег не хватило бы, а потому мчаться в тундру и забирать оттуда «дуру психованную» они не стали. Ограничились тем, что пошли в военкомат и спросили, так оно или не так. В военкомате сказали, что все так и есть, а заодно успокоили, мол, в тундре все спокойно, «горячих точек» не отмечено. Напомнили к тому же, что дочка у них совершеннолетняя, а потому по закону ни в родительском согласии на вступление в ряды Вооруженных Сил, ни в согласии на законный брак не нуждается.
   Ясно, все эти заявления ни тестя, ни тещу не успокоили, и они пошли разбираться к родителям Тарана. Толку от этого тоже не получилось, поскольку алкаши вообще ни хрена не знали. У них почтовый ящик в подъезде был давно раскурочен, и письмо «из Сибири», написанное Юркой, вообще куда-то пропало. О том, что их сынок куда-то умотал, они, кажется, уже догадывались, но были не в курсе, уехал ли он из города или перебрался к какой-нибудь бабе. Весть о том, что Юрка женился и одновременно ушел служить в армию, их особо не огорошила. Они, даже если б его в тюрьму посадили, навряд ли стали бы сильно переживать. Правда, папаша припомнил, что однажды приходили летом какие-то, не то бандиты, не то менты, и справлялись насчет Юрки, а мать, покопавшись в памяти, отыскала некое воспоминание о приходе отца Даши, пытавшегося искать свою бесследно пропавшую дочь. Именно поэтому мамаша Тарана некоторое время подозревала, что Юрка уехал в Москву с Дашей.
   Наверно, если б письма «из Сибири» писались не Надькиным почерком, то тетя Тоня и дядя Миша небось так быстро не унялись и не смирились с этим делом. Может, даже наскребли бы денег и все же слетали в Сибирь, хотя точного адреса не знали. Особенно после того, как про Дашу услышали. Михаил Иваныч, Надькин отец, даже поперся к Дашиным родителям. Однако выяснилось, что им о ней по ею пору ничего не известно. Они, оказывается, знали только, что она прошлым летом приезжала в родной город, когда их дома не было, но, когда уехала и с кем, понятия не имели. Насчет того, чем она занималась в Москве, у них кое-какое представление было. Сказать, что их это сильно радовало, нельзя, но они, должно быть, начитавшись «Интердевочки», наивно полагали, что Даша в конце концов подхватит какого-нибудь импортного лоха и тот обеспечит ей за бугром счастливое будущее. С опасностью, что вместо лоха Даша подхватит СПИД или хотя бы сифилис, они, конечно, не примирились, но и поделать ничего не могли. Дочка их уже ни в грош не ставила. Более того, она много раз похвалялась, что если ей не удастся подцепить иностранца, то «запасной вариант» у нее найдется. Таковым должен был стать Таран.