– Вперед, – скомандовала Варвара и первой вошла в вестибюль.
* * *
   Андрей Петрович Мамонтов, грузный, черноволосый, начинающий лысеть, тяжело поднялся из глубокого кожаного кресла и принялся расхаживать по комнате длинными нервными шагами. Его большие ступни бесшумно ступали по пушистому ковру, белая рубашка неприятно липла к вспотевшей спине. Несмотря на возраст и немалый вес, Мамонтов не выглядел жирным и дряблым. Он был словно целиком отлит из какой-то чрезвычайно плотной тяжелой резины, и казалось, что он способен выдержать любой удар, будь это удар судьбы или удар топором по голове.
   Не переставая расхаживать по превращенной в кабинет жилой комнате, Петрович вынул из кармана свежий носовой платок и вытер лоб и щеки, покрытые прозрачными каплями пота. Всякий раз, когда ему приходилось нервничать, он обильно потел. Из-за этого его раздражение только усиливалось, и он начинал потеть еще обильнее. Это было очень неудобное качество. Какой смысл в умении владеть лицом, когда тебя выдает струящаяся изо всех пор влага?
   Впрочем, в данный момент Петрович не собирался скрывать от окружающих свои чувства. Напротив, он вызвал сюда этих болванов именно для того, чтобы дать волю эмоциям.
   Болванов было двое. Они скромненько стояли у дверей, потупившись, как нашкодившие школяры в кабинете директора, и только что в носах не ковыряли, стремясь продемонстрировать покорность и раскаяние. Петрович расхаживал по кабинету, время от времени бросая на эту парочку короткие злобные взгляды. Смотреть на них долго он не мог, потому что бесился от одного их вида. Он частенько прощал своим людям ошибки – разумеется, только в тех случаях, когда ошибки эти вовремя исправлялись. Единственное, чего он органически не переносил в своих подчиненных, – это расхлябанность и привычка работать спустя рукава, кое-как, для галочки. Такая работа обычно приводит к весьма неприятным последствиям, из которых арест и посадка являются далеко не самыми страшными.
   Более или менее успокоившись, Петрович вернулся в кресло и вытащил из пачки сигарету. Оба провинившихся олуха абсолютно одинаковым жестом полезли за своими зажигалками.
   – Обойдусь, – буркнул Петрович. – Мне лакеи не нужны. Мне нужны помощники.
   Он зажег сигарету и стал вертеть ее в пальцах. Курить ему совсем не хотелось. Олухи молча стояли у дверей и ели его глазами. Они, по всей видимости, были не прочь закурить, но не отваживались даже заикнуться об этом. Петрович снова посмотрел на них и быстро отвел взгляд. Стоят, уроды… Один длинный и тонкий, а второй приземистый и широкий, как несгораемый шкаф. Тарапунька и Штепсель, так их и разэдак…
   – Ну, – угрюмо сказал он, – похвастайтесь, как дело было.
   – Так, Петрович, – разводя толстыми, как свиные окорока, руками, заговорил тот, что был пониже. Говорил он не совсем внятно – мешали волдыри на обожженных губах. – Мы-то тут при чем? Нам велено было пасти эту бабу, мы ее и пасли…
   Звали этого недоумка, кажется, Юриком, но отзывался он в основном на кличку Самсон. На левой скуле у Юрика-Самсона багровел здоровенный кровоподтек. Его длинный приятель по имени Борис выглядел немногим лучше.
   – Вам велено было ее пасти, – зловеще ровным голосом повторил Петрович. – А вы, уроды, что сделали?
   Вы ее спугнули! Плюс к этому дали набить себе морды и потеряли ствол. Может, вам премию за это выдать? На лекарства, а?
   – Прокол вышел, Андрей Петрович, – сказал Борис. По тому, как он говорил, было видно, что ему больно двигать челюстью. – Мы не думали, что эта телка нас засечет.
   – Телка вас засекла, а бык забодал, – подытожил Петрович. – Ну, и кому вы такие нужны? Кому вы нужны, я вас спрашиваю?! Нет, что вы не гении – это я знал. Но я-то думал, что беру на работу бойцов! А вы вдвоем от одного фрайерка отбиться не смогли. Баба их засекла! Это как надо было за ней следить, чтобы она вас засекла?! Клещ с Батоном за ней три месяца ходили, и хоть бы что. А вас на три дня не хватило. Вы хоть понимаете, что натворили? Теперь она поняла, что ее пасут. Задумываться начнет: с чего бы это? Кто бы это мог быть? А искать эта баба умеет, не то что вы. Одно слово, уроды. Описать этого быка вы можете? Или вы его даже разглядеть не успели?
   – Выглядит обыкновенно, – шмыгнув носом, заговорил Борис. – Нипочем не скажешь, что такой махаться умеет. Разговаривает культурно, вежливо. Прикид в порядке.., ну, мужик как мужик.
   – Я таких на зоне пачками делал, – вставил Самсон. – Ты делал, – презрительно передразнил Петрович. – Это тебя делали, недоумок! Пальцем… Подробно описывайте! Глаза, волосы, нос, рот, уши всякие – в общем, полный фоторобот. Ну?!
   Сбиваясь, путаясь, перебивая и дополняя друг друга, Самсон и Борис с грехом пополам описали Мамонтову внешность человека, который напал на них во дворе дома, где жила Варвара Белкина. Выслушав их, Петрович крепко задумался: нарисованный бандитами портрет показался ему знакомым. Он уже встречал человека, как две капли воды похожего на незнакомца, так отделавшего его людей, да и способ, которым этот тип решал свои проблемы, тоже наводил на неприятные воспоминания.
   Они встретились всего один раз, но и этого единственного раза Петровичу было достаточно, чтобы понять: этот человек слеплен из крутого теста и лучше его не трогать, чтобы не нажить себе лишних проблем. Мамонтов не боялся никого и ничего, но он был разумным человеком и предпочитал обойти препятствие, а не биться о него головой. Кроме того, он неплохо разбирался в людях и умел ценить и уважать достойного противника. Человек, которого Петрович знал как Серого, был, несомненно, очень достойным противником, который действовал решительно и наверняка, не оставляя своим врагам времени на раздумья.
   Этого и следовало ожидать, подумал Петрович. Ведь там, на Медвежьих Озерах, где была сгоревшая видеостудия, Серый искал именно эту бабу. Бабу похитил конкурент Петровича Гаспаров, а Петрович помог Серому советом. Не помогать ему надо было, а грохнуть, пока не поздно! А журналистку наверняка убрал бы сам Гаспаров, и теперь у Андрея Петровича Мамонтова не было бы этой головной боли.
   Возможно, затевать слежку за журналисткой не стоило. Теперь, когда с момента гибели Гаспарова миновало три месяца, Петрович был в этом почти уверен. Но Гаспаров погиб с таким шумом, а его порнобизнес завалился с таким треском и грохотом, что Мамонтов занервничал. Случись все как-нибудь потише, лучшего подарка нельзя было бы желать: главный конкурент, кровный враг, который спалил студию Петровича, убил его людей и подбирался к самому Мамонтову, умер и утащил за собой в могилу весь свой бизнес и почти всех своих помощников. Рынок был практически свободен – приходи и владей, но прийти и взять то, что осталось без хозяина, Петрович уже не мог. На Горбушке свирепствовала милиция, переодетые опера шныряли вокруг подземных переходов и лотков с видеопродукцией, вылавливая распространителей порнографии. Нескольких торгашей взяли с поличным, но те молчали – берегли здоровье. Всякая активность на рынке порнофильмов замерла.
   Это, конечно, временное явление, но этот период нужно как-то пережить.
   Больше всего Петрович опасался того, что в ходе расследования дела Гаспарова менты докопаются до его собственной далеко не последней роли в развитии отечественного порнобизнеса. Сразу же после перестрелки в доме Гаспарова он принял кое-какие экстренные меры, и ближайшего помощника Гаспарова Сергея Супонева нашли повешенным в камере СИЗО на второй день после ареста. Он умер, не успев ничего сказать, и на какое-то время Петрович успокоился. Все, кто остался в живых и не угодил за решетку, были мелкой сошкой и не знали о нем ничего конкретного. Он свернул бизнес, разогнал актеров и отправил весь технический персонал и своих ближайших помощников, связанных с производством порнофильмов, в продолжительные отпуска за границу. После этого ему оставалось только сидеть тихо и подсчитывать убытки, постепенно смиряясь с их астрономическими размерами.
   Единственным человеком, который теперь мешал ему спокойно спать по ночам, была журналистка Варвара Белкина. Она слишком много знала о Гаспарове. Петрович осторожно навел о Белкиной справки и понял, что та может добраться до него, если займется раскручиванием истории с Гаспаровым. У нее был отменный нюх, огромная пробивная сила и способность к анализу, а ее статьи, которые принесли Петровичу для ознакомления, по ударной силе напоминали динамит. Если такая как следует запустит зубы в интересную тему, то не успокоится, пока не распотрошит ее до конца. А история о порнобизнесе, круто замешанная на крови и пересыпанная трупами, была, по мнению Петровича, очень интересной темой.
   В течение двух недель он с тягостным чувством ждал появления в «Свободных новостях плюс» большой статьи, посвященной Гаспарову и его вкладу в современное киноискусство. Статьи все не было, но это не успокоило Петровича: по его мнению, молчание Белкиной объяснялось тем, что проклятая журналюга решила сначала разузнать все до конца и теперь уверенно шла по следу, с каждой секундой все ближе подбираясь к нему. Тогда-то Петрович и принял решение установить за Белкиной круглосуточную слежку, благо других дел у него теперь осталось до обидного мало.
   Слежка продолжалась долгих три месяца, и за все это время, насколько было известно Мамонтову, Белкина ни разу не попыталась разузнать что-либо новенькое по делу Гаспарова. Она не появлялась возле лотков с кассетами и не была замечена в компании людей, которые могли бы сказать ей что-то лишнее. Она словно забыла о Гаспарове или же была так напугана своим похищением, что навсегда вычеркнула слово «порнография» из своего лексикона.
   Петрович уже несколько раз собирался отдать приказ оставить Белкину в покое и снять с нее слежку, но его что-то останавливало. «Еще недельку», – говорил он себе, и Клещ с Батоном продолжали повсюду следовать за журналисткой на ржавом «опеле» Батона. Иногда их сменяла другая пара, и в течение долгих трех месяцев все было нормально.
   Неприятности начались три дня назад, когда на Клеща и Батона, возвращавшихся ночью от Белкиной, напала компания каких-то пьяных отморозков. История была нелепейшая, Петрович поначалу даже отказывался в нее верить, но факт оставался фактом: Батон валялся на больничной койке с переломанными ребрами, сотрясением мозга и глубоким порезом левого предплечья, а Клещ вовсе загремел в реанимацию, где до сих пор отлеживался после того, как врачи заштопали на нем шесть ножевых ранений.
   Теперь Петрович не мог понять, почему не принял решение прекратить слежку в тот же день, как узнал о происшествии. Такое решение сэкономило бы ему массу времени и нервов, но он, словно подстрекаемый каким-то мелким бесом, послал следить за Белкиной этих недоумков Самсона и Бориса, которых раньше использовал лишь для выполнения мелких поручений. Вот они и наследили, черт бы их побрал…
   Теперь оставалось только гадать, как отреагируют на такое странное происшествие Белкина и ее приятель по имени Серый. Вспоминая о Сером, Петрович морщился: этому человеку было отлично известно, кто он такой. Никаких доказательств у него конечно же нет, но этот Серый явно не из тех, кто бегает жаловаться в ментовку. Хрусталев намекал, что у него что-то такое вышло с Резаным. Вряд ли, конечно, Резаный был человеком серьезным, но не мешало бы как-то разузнать подробности этой истории. Да только у кого их теперь узнаешь? Резаный умер, а этот Серый вряд ли поделится своими воспоминаниями.
   Ну хватит, мысленно сказал себе Петрович. Хватит грызть себя. В жизни случаются переделки и покруче. В конце концов, что мне этот Серый? Какое мне до него дело? Он человек явно неглупый и не станет лезть в бутылку только из-за того, что два дебила напугали его знакомую. Я его не трогал, и мстить ему не за что. А если он все же решит сглупить и полезть в драку, я его быстро поставлю на место. Вернее, положу.
   – Ну хорошо, – сказал он, с раздражением ввинчивая в идеально чистое донышко пепельницы наполовину выкуренную сигарету. – Потрудились вы на славу. Может быть, у вас есть какие-нибудь умные мысли по поводу того, как исправить положение?
   Дебилы молчали, и было невооруженным глазом видно, что никаких мыслей у них нет и сказать им ровным счетом нечего. То есть какие-то мысли у них наверняка имелись – например, о том, что было бы недурно сейчас оказаться подальше отсюда, где-нибудь, где можно было бы без помех выпить водки и пощупать сговорчивую бабу.
   – Так, – сказал Петрович. – Мыслей нет… Тогда слушайте меня. За бабой следить по-прежнему, но так, чтобы она вас не видела. Если не знаете, как это делается, зайдите в больницу к Батону и проконсультируйтесь.
   Кр-р-ретины… Дальше. Сегодня вечером зайдете к ней. Кем вы представитесь и, как проникнете в квартиру, думайте сами, не маленькие уже. Объясните ей, что не хотели ее пугать, извинитесь и дадите денег. Скажете, что это что-то вроде отступного… Но между делом этак аккуратненько дайте ей понять, что, если она начнет трепаться, разговор может пойти по-другому. Совсем по-другому. Ясно?
   – Ясно, Петрович, – со вздохом сказал Борис. – А деньги?
   – Что – деньги? – нахмурился Петрович.
   – Ну, вы сказали, чтобы мы дали ей денег…
   – Сказал. Вы что же, хотите, чтобы я за вас платил? Вы наколбасили и вы же ко мне в карман лезете? Не выйдет, ребята. Ошибки надо исправлять самостоятельно. Как в школе, помните? На дом задавали сделать работу над ошибками. Вот и поработайте, тряхните мошной. Я думаю, пяти косарей для возмещения морального ущерба ей хватит.
   – Пятьсот баксов?! – поразился Самсон, который словно проснулся, когда речь зашла о деньгах. – Полштуки из своего кармана этой козе?
   – Да, – подтвердил Петрович, глядя на Самсона из-под насупленных бровей тяжелым, как свинец, недобрым взглядом. – Именно полштуки и именно из своего кармана. По двести пятьдесят на брата. Думаю, вы это как-нибудь переживете. Если у вас есть возражения, я готов их выслушать.
   Самсон открыл рот. Все-таки из них двоих полным идиотом был именно он. До него даже теперь не дошло, в какой грозной опасности находится его драгоценная шкура. Петрович подумал, что вчера, когда их накрыл Серый, за рулем машины наверняка был Самсон. Ну давай, подумал он. Скажи что-нибудь, возрази. Пришью идиота и по частям в канализацию спущу…
   Борис едва заметно толкнул напарника локтем, и тот, спохватившись, захлопнул пасть. Его круглая, украшенная фингалом физиономия приняла по-детски обиженное выражение. Похоже, ему было до смерти жалко расставаться с деньгами. А еще ведь и извиняться придется, никуда от этого не денешься…
   – Андрей Петрович, – осторожно подал голос Борис. – Тут такое дело… Это насчет слежки…
   – Ну? – неприветливо спросил Мамонтов.
   – Понимаете, мы, конечно, виноваты… Но все равно… То есть не все равно, а тем более. Машину нашу она запомнила, а теперь, когда этот козел дверцу помял, ее вообще ни с какой другой не спутаешь. Да и приметная она очень, потому что красная. Может, потому эта баба нас и вычислила? Так вот я хотел…
   – Ясно, что ты хотел, – проворчал Петрович. – Черт с вами, возьмите машину Батона и не приставайте ко мне с пустяками. Но, если будет что-то интересное, звоните немедленно. Немедленно, вам ясно?
   – Ясно, – нестройным хором ответили Борис и Самсон.
   – Тогда пошли вон, – напутствовал их Петрович, вынимая из пачки новую сигарету и отворачиваясь к окну.
   За окном был непривычно теплый и солнечный октябрь, по голубому небу плыли прозрачные клочья облаков, а в желтых кронах деревьев все еще оставалось довольно много зеленых пятен.
   За спиной у Петровича неслышно закрылась входная дверь и негромко чмокнул язычок замка. Мамонтов вздохнул и пошел на кухню, где в холодильнике стояла початая бутылка водки. Проходя через то место, где минуту назад стояли его подчиненные, Петрович тяжело вздохнул и пробормотал:
   – Отморозки…

Глава 9

   Дорогину уже приходилось видеть, как действует Варвара Белкина, когда занята своими профессиональными обязанностями, но он просто не мог не залюбоваться той ловкостью, с которой она взяла в оборот бродивших по мрачноватому школьному вестибюлю сотрудников милиции. Она работала с четкостью хорошо отлаженного компьютера, умело сочетая личное обаяние с бешеным напором. Благодаря этому сочетанию ей очень быстро удалось добиться разрешения сфотографировать труп и выведать у оперативников все, что им было известно. К сожалению, известно им было немного, и Варвара разочарованно оставила их в покое. Дорогин тихонько потешался, издали наблюдая за милиционерами, которые, избавившись от Варвары, с облегчением переводили дух и одновременно выглядели слегка разочарованными тем, что общение с эффектной журналисткой так быстро закончилось.
   – Безнадега, – сказала Варвара, подходя к подоконнику, на котором расположились Дорогин и Клюев, которому нечего было снимать. – Никто ничего не знает. То ли обыкновенная бытовуха, то ли действительно сатанисты здесь побывали… В общем, никакого эксклюзива из этого не получится, а получится, как всегда, коротенькая заметка в разделе уголовной хроники. Ей-богу, я его убью!
   – А я помогу, – добавил чернявый Клюев.
   – Это вы о ком? – поинтересовался Сергей.
   – Это мы о Якубовском, – ответила Варвара. – Отправил меня в эту дыру, старый негодяй, а у меня статья до сих пор даже наполовину не готова. Правда, есть еще маленькая надежда поиметь с этой паршивой овцы хоть шерсти клок…
   – С Якубовского?
   – Все, что можно было состричь с него сегодня, я уже состригла, – сообщила Белкина. – Я об этом деле. Где-то там, – она ткнула наманикюренным пальцем в потолок, – бродит их начальник. Какой-то майор Круглов. Вроде бы музей здесь ограбили, так он пошел смотреть. Вот там можно будет разузнать что-нибудь интересное, хотя лично я в этом сильно сомневаюсь.
   Она закурила и выпустила вверх длинную струю дыма.
   – Восстанавливаю душевное равновесие, – сказала она в ответ на удивленный взгляд Дорогина. – Сколько лет работаю, всякого насмотрелась, но как увижу труп, прямо мурашки по коже. Не могу привыкнуть. Не понимаю, как люди работают в моргах. Бр-р-р!
   Она зябко передернула плечами и жадно затянулась табачным дымом. Дорогин промолчал, и маленький Клюев, озабоченно копавшийся в недрах своего обтерханного кофра, промолчал тоже. Говорить тут было не о чем. Смерть всегда страшна и неприглядна. Этого не могут скрыть даже самые пышные похоронные ритуалы, а уж когда все, что осталось от человека, лежит на грязном цементном полу в луже собственной полусвернувшейся крови, к этому и вовсе невозможно привыкнуть.
   Они перекурили и вслед за приободрившейся Варварой двинулись к лестнице, которая вела на второй этаж.
   Оказавшись в коридоре второго этажа, Белкина сразу же устремилась к двоим людям, которые стояли возле полуприкрытой двери какого-то кабинета. Один из этих двоих показался Сергею ничем не примечательным: это был невысокий, чуть повыше маленького Клюева, неброско одетый и небрежно причесанный субъект с невыразительным лицом школьного учителя или бухгалтера. Зато второй был высок, статен и широкоплеч, имел твердые черты лица и квадратный волевой подбородок. Его мужественную внешность немного портили лишь старомодные очки в роговой оправе с мощными линзами, но в остальном он выглядел именно так, как должен выглядеть образцовый майор уголовного розыска, переодетый в интересах службы в штатское платье. Дорогин решил, что именно он возглавляет прибывшую на место происшествия бригаду, и очень удивился, когда Варвара, не обращая на высокого красавца никакого внимания, с ходу набросилась на невзрачного типа, который был откровенно недоволен оказанным ему вниманием.
   Муму удивился еще больше, когда узнал, что невзрачный тип и есть майор уголовного розыска Круглов, а высокий плечистый красавец, принятый им за милиционера, на самом деле работает в этой школе учителем истории. Более того, фамилия учителя была Перельман. Дорогина никогда не интересовали вопросы чистоты российской нации и характерные для той или иной национальности формы черепа и виды волосяного покрова, но ему показалось, что учитель Перельман менее всего похож на еврея. Нос у него был самый обыкновенный, и в прическе не усматривалось никакой кучерявости и черноты: она была короткой, гладкой и вдобавок пепельно-русой. Шустрый чернявый Клюев, который вертелся вокруг, щелкая своей камерой и ежесекундно ослепляя присутствующих бликами фотовспышки, походил на еврея куда больше. Тут Дорогин поймал себя на том, что начинает рассуждать как ярый баркашовец, и переключил свое внимание на майора.
   Майор Круглов, в отличие от своих подчиненных, оказался твердым орешком. Чары Варвары Белкиной не произвели на него ровным счетом никакого впечатления, а подсунутое ему под нос журналистское удостоверение он окинул лишь беглым взглядом. Было видно, что мысли майора заняты чем-то гораздо более важным, чем дача эксклюзивного интервью для «Свободных новостей плюс», и он ждет только удобного момента, чтобы улизнуть. Видя, что отделаться от Белкиной будет не просто, он нехотя сообщил, что в школьном музее, судя по всему, похозяйничали какие-то вандалы, разгромившие экспозицию и похитившие с неизвестной целью часть экспонатов. «Об этом вам лучше побеседовать с господином Перельманом», – сказал майор и сбежал раньше, чем Варвара успела задать следующий вопрос. Мстительный Клюев немедленно сфотографировал спину поспешно улепетывающего в сторону лестницы майора и тут же нацелил объектив камеры на Перельмана.
   Учитель Перельман был заметно потрясен происшествием и разговаривал неохотно. Впрочем, чинить препятствия свободе печати он не собирался и без возражений распахнул перед Варварой изувеченную дверь школьного музея. Войдя в помещение, Варвара тихо охнула, а Клюев длинно присвистнул и тут же защелкал затвором камеры, вертясь вокруг своей оси, как орудийная башня линкора.
   Дорогин вошел в музей последним и увидел картину страшного разгрома. Все здесь было перевернуто, сломано, испорчено, разбито вдребезги и вдобавок обильно полито черной краской из аэрозольного баллончика. На внутренней поверхности двери чернела коряво нарисованная пентаграмма – точь-в-точь как та, что была на двери тамбура в вестибюле. На фанерном планшете с каким-то текстом и рисунками, изображавшими растения и зверушек, которые водятся в средней полосе России, вниз головой висело, раскинув слегка побитые молью крылья, чучело совы, приколотое, как с удивлением убедился Муму, трехгранным русским штыком. «ЭТО ТЫ ЖИДЯРА», – поясняла сделанная все той же черной краской надпись на планшете. Возле планшета, хрустя рассыпанным по всему полу битым стеклом, топтался Клюев, выбирая ракурс.
   – Да, – сказала Белкина. – Похоже, кто-то из ваших учеников очень вас любит, Михаил Александрович.
   – Как видите, – довольно сухо отозвался Перельман. Похоже, Белкина была не в его вкусе. – Я, право же, не знаю, что вам рассказать. По-моему, все видно и так. Музей разгромлен, сторож убит – скорее всего случайно. Просто не вовремя подвернулся под руку, вот и дали по черепу…
   – Что-нибудь украли? – спросила Варвара. Перельман слегка замялся, и эта заминка удивила Дорогина. Ведь майор из угрозыска ушел две минуты назад, а до этого они наверняка составили полный список похищенного. Почему же учитель ведет себя так, словно вопрос Варвары поставил его в тупик?
   – Да, – ответил он наконец. – Кое-что украли.
   После этого он замолчал. Варвара немного подождала продолжения, не дождалась и задала следующий вопрос:
   – А что именно украли, вы нам не скажете? Поделитесь с читателями, Михаил Александрович!
   Учитель снова замялся. Дорогину даже почудилось, будто он собирается соврать или попросту отказаться отвечать на этот вопрос, но Перельман все же ответил.
   – В общем-то, украли чепуху, – неохотно сказал он.
   – Старый самовар, несколько медных чашек с блюдцами…
   – Именно чашек, а не кружек? – уточнила удивленная Варвара. – Это что, был сервиз?
   – Ну, я бы это так не назвал, – с очередной заминкой ответил Перельман. Дорогин решил, что у учителя просто странная манера разговаривать. А может быть, как раз и не странная, подумал он. Разве это странно – обдумывать ответ на поставленный вопрос? – Правда, кое-кто из моих коллег и даже некоторые музейные работники считали это именно сервизом, но я с ними не согласен. Просто посуда, подобранная с бору по сосенке…
   – Ясно, – сказала Варвара, через плечо метнув на Дорогина многозначительный взгляд. Сергей сдержал улыбку. Голова у Варвары явно до сих пор была забита басмановским чайником и исчезнувшим золотым сервизом работы Фаберже, и она уже начала в уме сочинять жуткую детективную историю, совсем как давеча сам Дорогин. – Ас кем из специалистов вы советовались, если не секрет?
   – Боюсь, вы неверно меня поняли, – ответил Перельман. – Что значит «советовался»? Я не видел раньше и не вижу сейчас необходимости специально советоваться с кем-то по поводу этого хлама. Просто наш музей один из старейших школьных музеев в городе, и было время, когда нас активно посещали всевозможные группы и делегации, в составе которых попадались знатоки старины и даже музейные работники. Теперь все это, разумеется, в прошлом…