— Я предлагаю много больше.
   — Да?.. Ах-ха-ха! Ну, и сколько? Посмеши меня, назови цену.
   — Точную сумму назвать затрудняюсь. Но никак не меньше уставного капитала вашей фирмы. Думаю, там «лимонов» на десять. В долларах, разумеется.
   — Где это «там»? В Центральном банке? В Грановитой палате? В Третьяковской галерее? Предлагаешь тебя отпустить и дать возможность рискнуть ограбить Кремль? Я правильно понимаю? Умишком, брат, со страха тронулся? А? Братишка?
   — Дай мне лучше возможность рассказать тебе перед смертью одну увлекательную историю. Подари пятнадцать минут. После, если посчитаешь нужным, убей. Нет — продолжим поиски взаимовыгодного консенсуса.
   — Ну, чего? Петя! Вася! Дадим последнее слово приговоренному к электрическому стулу братишке?
   — Я против, — заявил отставной мусор Петя. — Надоело плечами стенку подпирать. Ноги затекли.
   — А я за, — сказал очкарик Вася, присаживаясь на краешек стола. — Пускай травит.
   — Бывший полковник и бывший капитан против бывшего милиционера, — улыбнулся директор. — Два против одного. Повезло Бульдозеру. Но учти, браток, как только твоя история станет неинтересной, я нажму на кнопочку, и сам знаешь, что будет. Больно будет.
   — Согласен. Скучно не будет. Обещаю, — заверил Сан Саныч. — Итак, начну, пожалуй, с пролога. Вам ли, мужики, не знать, до чего доводят бабы нашего брата. Вот и я некоторое время назад встретил стервочку по имени Галя...
   Сан Саныч вместо выпрошенных пятнадцати минут уложился в десять. Отставные полковник, капитан и майор узнали про любителей неведомого, про наследника уголовного авторитета Федора Михайловича и про железный ящик неизвестно с чем. Единственное, о чем, точнее — о ком не рассказал Сан Саныч, так это о Дяде Степе. Часть полученной от Дяди Степы информации рассказчик вложил в уста девушке Галине, часть приписал наследнику Федору. Заканчивая историю, Сан Саныч предложил слушателям убедиться в наличии у него на плече свежего шрама после огнестрельного ранения.
   — ...добрался до арендованной хаты на Юго-Западе, по первому попавшемуся на глаза объявлению вызвал ветеринара. Явился Чумаков. Так мы с Мишей и познакомились...
   — А Чумакову ты про клад уголовника рассказывал? — оборвал Сан Саныча Полковник.
   — Да.
   — Зачем? — поинтересовался Петр.
   — На всякий случай, не рассчитывая, что попаду к вам в плен. Кивну на Мишу, и он, подтвердив факт моего рассказа про клад, косвенно подтвердит, что я вам не вру.
   — Где, кстати, Чумаков? — спросил Василий.
   — Сейчас? На скамейке у воды на Чистопрудном бульваре меня дожидается с двумя пушками под мышками.
   — Где конкретно? — уточнил Полковник. — Надо бы и его для порядка допросить, прежде чем кончать. Чего ты ему про себя и про клад наплел, интересно. Как отыскать Чумакова на бульваре?
   — Сидит спиною к кафе «Ностальжи».
   — Почему ж ты, вместо того чтоб на нас наезжать, не рванул за кладом на Север сразу же, как плечо зажило? — не понял Петр, но, прежде чем Сан Саныч успел ответить, заговорил Полковник:
   — Пустяки спрашиваешь, Петя! Об этом мы уже поговорили. Он утверждает, что боялся оставлять нас в тылу. А я думаю, ему показалось проще на нас замахнуться, чем вторично лететь в Якутию и светиться там, где скоро начнутся поиски пропавшей экспедиции. Если... Если, конечно, все, что рассказал Бульдозер, правда. Если он не врет, господа, то мы имеем редкую возможность воочию полюбоваться невероятно везучим человеком. Везунчик Бульдозер, мать его в лоб! Видит бог, я не хотел, но потрачу на него полкубика «говорунчика». Подтвердит Бульдозер под кайфом правдивость своей истории — ей-богу, выторгует себе жизнь! Не мне, правда, решать. За Генералом последнее слово. Пользоваться эфиром нам запрещено. И совершенно справедливо! Когда в Митине на радиорынке за двести пятьдесят баксов можно купить устройство, позволяющее подслушивать телефонные разговоры по сотовому, а за двести — «жучок» для прослушки телефонного кабеля, о конфиденциальных переговорах по телефону лучше забыть! А чтоб лишний раз не гонять автотранспорт, дабы Генералу доложить, давайте-ка, друзья мои, проявим разумную инициативу и вколем Бульдозеру капельку «говорунчика».
   — Товарищ Полковник... — Сан Саныч вздохнул с вполне искренним, ничуть не наигранным облегчением. — Спешу сообщить, коль вы об этом не знаете, микродоза «сыворотки правды» срабатывает одновременно как рвотное и как снотворное максимум пять минут спустя после начала основного действия препарата. Вколите хотя бы кубик, а лучше два.
   — О чем нам с тобою больше пяти минут разговаривать, братишка? Позже, если выяснится, что ты про клад не соврал, когда проспишься и проблюешься, успеем наговориться вволю. Петя! Ты жаловался, что устал стоять? Сходи тогда, принеси стакан. Драгоценную ампулу вскроем, заткнем ваткой, и пускай пока в стакане постоит. Не в службу, а в дружбу. Петь, сбегай, будь ласка, за аршином.
   Стакан на столе у Полковника появился спустя три минуты. А пока страдающий избыточным весом Петя «бегал» за стаканом, Полковник уточнял, точно ли Сан Саныч — единственный, кто знает, где в данный момент зарыт железный ящик, и что, по мнению Сан Саныча, сей ящик хранит. Пленный заверил, что, кроме него, клад, завещанный папой-зэком сыну Феде, никто не отыщет, и предположил — под стальной крышкой ящика, наиболее вероятно, спрятан золотой песок вперемежку с необработанными алмазами. Но, может быть, там и деньги, много килограммов зеленых денежных купюр. Или, черт его знает, и то и другое вместе. И деньги, и драгоценности, и камешки. Впрочем, и краденая церковная утварь, возможно, прячется в тяжелом ящике или так и не найденный до сих пор клад белогвардейца Колчака. Все возможно. Сан Саныч остерегся вскрыть ящик, дабы не нарушать герметичность упаковки сокровищ.
   — Правильно сделал! — похвалил Полковник. — Наследник вскрывать не стал, и ты прав, что сохранил до поры девственность торбы с ценным грузом. При открытии крышки может заодно открываться и спрятанный под ней специально для диких кладоискателей баллон с отравляющим газом. Сам такие штуки устраивал, знаю, как оно бывает.
   — Ты мне веришь, Полковник?
   — Допустим, что верю... Петь, дай твой ножичек, верхушку ампулы собью осторожно.
   — Ежели ты мне веришь, так, быть может, и без «сыворотки правды» обойдемся?
   — Э-э-э, нет! И не надейся. Доверяй, но проверяй — вот мой принцип. Что-то ты, братишка, задергался, как я шприц расчехлил. Надеялся без укола нас уболтать? Напрасно!
   — Я просто не люблю уколов.
   — Хе! Кто ж их любит! Разве что наркоманы. — Полковник взял у Петра его ножичек-выкидуху, бережно, кончиком рукоятки разбил суженную верхушку ампулы, поставил вскрытую стеклянную емкость в стакан и, запустив в нее иголку шприца, предварительно сняв с острия пластмассовый колпачок, оттягивая потихонечку пластмассовый поршень, набрал в шприц малую толику дефицитной сыворотки, — Куда тебе колоть, брат? В ногу? В руку? — Полковник поднес иглу к глазам, погладил большим пальцем поршень шприца, увидел, как малюсенькая, словно росинка, капелька стекла от скошенного острия к основанию, и, встав из-за стола, подошел к скованному по рукам и ногам Сан Саньгчу.
   — Коли в руку. — Сан Саныч изогнулся в кресле, подставляя под шприц подлоктевой сгиб. — В вену, гляди, не промахнись.
   — "Не ссы в компот, там повар ноги моет!" — так, кажись, у вас на флоте шутят, Ихтиандр?.. — Полковник нагнулся к Сан Санычу, прищурился одним глазом и вогнал иглу под кожу. — Готово! Попал. Садись удобно, подопытный. Подождем, через минуту начнет действовать.
   Полковник вернулся за стол. Сан Саныч в кресле расслабился, насколько это возможно в наручниках на запястьях и с кандалами на щиколотках. Спустя тридцать секунд после инъекции Сан Саныч побледнел, спустя минуту глаза его затуманились, челюсть отвисла и тягучая слюна поползла по подбородку на грудь.
   — Он случайно не откинется? — шепотом спросил Петр, на цыпочках подкрался к Сан Санычу и взмахнул пятерней с растопыренными пальцами подле лица пленника. — Зрачки на движение не реагируют. Он не окочурился?
   — Умолкни, Петро! — К отставному милицейскому майору Пете шагнул бывший капитан Василий и, схватив Петю за плечо, оттащил его подальше от кресла, в котором «кайфовал» Сан Саныч. — Впервые, что ли, увидел, как действует «говорунчик»?
   — Ага. У нас в ментуре не было та...
   — Замолкните оба! — рявкнул Полковник и, выдержав короткую паузу, обратился к одурманенному Сан Санычу, заговорил громко, четко, с расстановкой: — ТЫ ЕЗДИЛ НЫНЕШНИМ ЛЕТОМ НА СЕВЕР?
   Губы Сан Саныча шевельнулись, ответ прозвучал неразборчиво, но было понятно, что ответил он утвердительно, сказал нечто похожее на длинное, растянутое «да-а-а».
   — КУДА ТЫ ЕЗДИЛ?
   — Ву-уяку-утиу-у, — выдавил из себя Сан Саныч, сливший воедино предлог и имя собственное вместе с порцией слюны.
   — ОДИН ЕЗДИЛ?
   — Сс-сэкс-с-спедт-ицие-ей.
   — ЖЕЛЕЗНЫЙ ЯЩИК! ВЫ НАШЛИ НА ДНЕ ОЗЕРА ЖЕЛЕЗНЫЙ ЯЩИК? ДА ИЛИ НЕТ?
   — Дыа-а.
   — ЧТО В НЕМ? В ЯЩИКЕ?
   — Цыен-ности-и.
   — ТЫ УВЕРЕН?
   — Д-аа-а.
   — КОМУ ЕЩЕ, КРОМЕ НАС, ИЗВЕСТНО ПРО ЯЩИК С ЦЕННОСТЯМИ?
   — Мы-не-е-чума-ако-у-у-ии-бр-раатуу-га-алины-ы.
   — КТО, КРОМЕ ТЕБЯ, СМОЖЕТ ОТЫСКАТЬ СПРЯТАННЫЙ ЯЩИК?
   — Ни-и-еекто-о.
   — КТО ВМЕСТЕ С ТОБОЙ, КРОМЕ ИННОКЕНТИЯ И МИХАИЛА, ВОЮЕТ ПРОТИВ НАС?
   — Ни-и-еекто-о.
   Толстяк Петр, стараясь ступать как можно тише и с некоторой опаской касаясь Сан Саныча, подошел к Полковнику и громко прошептал:
   — Спроси его, кто он на самом деле. Псевдоним Бульдозер и погоняло Ихтиандр надоели. Выясни его личность, пока возможно.
   — Спасибо, Петя, вовремя напомнил. НАЗОВИ СВОЕ НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ, ВОИНСКОЕ ЗВАНИЕ, В КАКОЙ ЧАСТИ СЛУЖИЛ, ГДЕ, С КАКОГО ПО КАКОЙ ГОД.
   — Йя-я, — с готовностью начал отвечать пленный, но произнести что-либо вразумительное не успел. Волна конвульсий пробежала по обнаженному телу, как будто Полковник снова нажал кнопку, преобразующую кожаное кресло в электрический стул. Пленника затрясло, широко открывшийся рот жадно глотал воздух. Из глаз навыкате по раскрасневшимся щекам ручейками полились слезы. Он зашелся в приступе кашля, и его вырвало. Вонючие рвотные массы вырвались наружу фонтаном, пачкая и кресло, и голого, извивающегося в кресле мужчину. Рвоту снова сменил кашель, сухой, утробный. Человек со скованными за спиною руками и с кандалами на ногах уронил голову на плечо, обмяк, закрыл глаза и замер в неудобной позе. Казалось, он перестал дышать, но это лишь казалось. Он дышал, пусть едва заметно, но дышал, как дышат во время глубокого сна без сновидений...
* * *
   Без сигарет — это не жизнь!
   — Эй, пацан! Иди сюда, — окликнул Миша подростка, одиноко бредущего по тенистой аллее мимо облюбованной Чумаковым скамейки. — Подойди, не бойся.
   — Ну, подошел, и чаво? — Прыщавый подросток свернул с фарватера пешеходной дорожки, остановился в двух шагах от Миши, не решаясь подойти ближе к затянутому в кожу модному дядьке.
   — Пацан, ты куришь?
   — Курю, и чаво?
   — Угостишь сигаретой?
   — Кончились. — Подросток двинулся было обратно к пешеходному фарватеру, и Миша поспешил его остановить.
   — Погоди, пацан! Слушай, парень, тут такое дело... У меня здесь, на этой вот проклятущей скамейке, встреча назначена. Отлучиться ну никак не могу! Слышь, парень, я дам тебе вот... — Миша дернул косо вшитую «молнию» на кожаной куртке, извлек из накладного кармана сотенную бумажку. — Вот, держи сотню. Бери, не бойся. Сбегай, купи мне сигарет. Любых. Одну пачку. И бутылку воды. Литровую. Сдача твоя, договорились?
   Пацан взял у Миши купюру, подозрительно посмотрел сквозь нее на горящий поодаль фонарь.
   — Нормальная деньга, пацан. Не бойся, не заберут в милицию за сбыт фальшивых денег.
   — А чаво мне милиции бояться? Я несовершеннолетний.
   — Да ну?! А выглядишь на все двадцать, — польстил ребенку Чумаков.
   — Чаво покупать? — Парень гордо расправил плечи. По-взрослому, небрежно сложил купюру, перегнув пополам, и засунул в задний карман широченных «рэперских» штанов.
   — Чаво-чаво! — передразнил парня Миша. — Чаво хочешь, только быстро! Загибаюсь без курева.
   — Тогда чаво? Тогда я пошел?
   — Побежал! Умоляю тебя — бегом до метро, до ларьков, и бегом обратно! Ферштейн?
   — Яволь. — Парень побежал трусцой, путаясь в складках широких штанов.
   Когда тинэйджер развернулся к Мише спиной, Чумаков смог полюбоваться трафаретом на обтянувшей спину черной футболке несовершеннолетнего — сжатый кулак с торчащим кверху средним пальцем.
   — Блин! Нужно было дать ему полтинник и пообещать столько же, когда вернется с питьем и куревом! — пробормотал Чумаков себе под нос. — Блин! Я — идиот! Кинет меня малец. Грешно такого тупого дядю, как я, не кинуть! Вернется Сан Саныч через десять минут — вообще брошу курить! Навсегда!
   Миша взглянул на часы. Пора бы и возвращаться партнеру! Мочи нету больше ждать. Миша крутанул головой вправо, влево. Вдалеке слева колыхался средний палец оттиснутого на спине подростковой футболки трафарета. Справа вдали песок прогулочной дорожки топтал пузатый, ничем не выдающийся мужик. Как стемнело, праздношатающегося народа на бульваре стало на диво мало. Поразительно — теплой летней ночью на островке зелени у пруда в центре гигантского мегаполиса практически никого нет. Вечно занятый, Миша раньше никогда не просиживал столь долго на отполированных пенсионерами скамейках центральных бульваров, и безлюдье зеленой зоны отдыха ночной Москвы его поражало и радовало. Доведется стрелять — свидетелей будет один-два, не больше. Не то что пару часов назад, когда еще не горели фонари и только-только зажглись окна в домах. Два с лишним часа назад, когда Миша уселся на эту скамейку, народу вокруг было множество, и Чумаков холодел, представляя, какая паника начнется, если он достанет спрятанные под курткой пистолеты. Но и сейчас, когда вокруг было безлюдно, Чумаков все равно мечтал, чтобы пронесло и обошлось без стрельбы.
   — Обойдется без стрельбы, брошу курить! Кто-то мне втолковывал, кто, не помню, дескать, хочешь, чтоб сбылось что-то сокровенное — дай зарок бросить курить или выпивать либо откажись от еще чего приятного. Заречешься, и мечта сбудется. Брошу, клянусь, брошу курить! Только бы все нормально обошлось, господи!.. Блин! В каком же детективе я читал, как один лох, безбожник вроде меня, попав в переделку, начал креститься, а его все равно опустили по полной программе?.. Черт! Не помню! Проклятое криминальное чтиво проштамповало мозги, и теперь лезет в башку всякая дребедень. Брошу курить и читать стану исключительно Толстого напеременку с Достоевским! Всю классику по школьной программе перечитаю! В Большой театр на «Евгения Онегина» схожу! И ни одного боевика, ни одной видеокассеты больше не куплю, клянусь мамой!..
   Пузатый мужчина справа приблизился на опасно близкое расстояние, с которого мог расслышать Мишины бормотания. Чумаков замолчал. Выставлять себя ненормальным, который разговаривает сам с собой, не хотелось, пусть даже и перед случайным прохожим.
   Между тем толстяк-прохожий, неторопливо переставляя короткие ноги, лениво засунул руку в карман серых, по-военному отутюженных, со стрелочками брюк и вытянул из брючного кармана початую пачку «Аполлон-Союз». Вы-шелкнув из пачки сигарету и прилепив ее к губе, толстяк вновь залез рукой в карман, пошарил там, остановился, повернул голову к Мише.
   — Молодой человек, огонька не найдется?
   — Найдется. — Чумаков забыл, как сам приближался с аналогичным невинным вопросом к охранникам у черного входа в ресторан «Золотая рыбка» и что последовало за вопросом об «огоньке».
   — А меня, простите, сигареткой не угостите, если не жалко? — Миша вытащил зажигалку, протянул ее подошедшему к скамейке толстяку.
   — Не жалко. — Толстяк прикурил, сел на Мишину скамейку, отдал Чумакову пачку. — Кури... Ждешь кого или так сидишь?
   — Так сижу. — Миша вытащил сигарету, взял обратно свою зажигалку и, поднеся сигаретный кончик к лепестку пламени, затянулся. — Спасибо.
   — Хочешь, оставь себе сигареты. Я курить бросаю, два дня продержался, сорвался и купил отравы. Можно я немножечко с тобой посижу, ноги устали, передохну маленько и пойду к своей инфекции.
   — К кому? — Мише не понравилось, что у него появился сосед. Вдруг прямо сейчас в конце аллеи появится Сан Саныч, мчащийся на всех парах, убегающий от погони, что тогда? Как быть с толстым соседом?
   — Чего ты спросил, я не расслышал? — Толстяк устало вытянул обутые в бесформенные полуботинки ноги.
   — К какой «инфекции» вы спешите?
   — А-а-а. К жене. Жена у меня — зараза, иначе говоря — инфекция.
   Случайный сосед добродушно хихикнул. Ну не прогонять же его в самом деле пинками. И про возможную перестрелку не станешь же ему объяснять! Притомившийся за день, усталый, полный мужчина куревом угостил, разрешения попросил присесть. Однако, если он задержится, возможна неприятная накладка.
   — Ты что, приятель, странно как-то на меня смотришь? — Толстячок выплюнул сигарету. — Мешаю? Нарушаю одиночество?
   — Да нет, я... — смутился Миша. Отвел глаза, затянулся глубоко и... И вдруг почувствовал, как в голове зашумело. Похожий шум под черепной коробкой возникает после выпитого натощак стакана спирта. Миша кашлянул.
   — Сейчас уйду, не стану вам мешать, молодой человек, наслаждайтесь одиночеством, курите мои сигареты на здоровье, получайте удовольствие.
   Миша кашлянул еще раз. Еще и еще. Шум в голове зазвенел в ушах мерным гулом. Толстяк перед глазами раздвоился, расплылся бледно-коричневым пятном, из ослабевшей, сделавшейся непослушной руки Миши выпала сигарета.
   «С табаком в сигарете намешан сильнодействующий наркотик!» — успел подумать Миша, прежде чем гул в голове разлетелся миллионами ярких разноцветных огоньков, лишивших Чумакова способности мыслить и ощущать собственное тело...
   ...Разноцветные огоньки сгустились и переродились в монотонную мелодию, которая мало-помалу начала стихать, оседать вниз с макушки привкусом ржавчины под языком. Следом за ощущением языка Чумаков почувствовал веки, нос, щеки. Облизнул пересохшие губы, открыл глаза и увидел темноту. Вязкий сумрак окружал Мишу со всех сторон. Вязкий и шершавый, как доски, на которых он лежал.
   Миша пошевелил рукой. Онемевшая конечность слушалась плохо и все же сгибалась и разгибалась в локте. И ноги сгибались. Миша лежал на боку, свернувшись калачиком, на шершавых досках. Куртки на плечах не было, ноги босы. На нем надеты лишь кожаные штаны да темная рубашка. Портупея с пистолетами, разумеется, исчезла. И часы с руки сняли, сволочи!
   Чумаков подогнул колени ближе к груди, оттолкнулся рукой, перевалился на спину. Выпрямил ноги, напряг поясницу, помогая себе руками, сел.
   Голова закружилась, тошнотворный комок подкрался к горлу. Миша кашлянул, глотнул душного воздуха. Тошнота отступила. Голова все еще кружилась, но с каждой секундой все меньше и меньше. Мрак вокруг перестал казаться абсолютной чернотой. Глаза различили слабые цветовые оттенки с преобладанием коричневого и что-то белесое, бледное, выделяющееся на общем черно-коричневом фоне.
   Сразу встать на ноги не получилось. Поднимался Чумаков в два приема. Сначала из сидячего положения, кое-как, со второй попытки, перевел тело в положение «на четвереньках», затем в позу коленопреклоненного героя и наконец с большим трудом выпрямился во весь рост, пошатываясь на плохо слушающихся ногах.
   Шаркая по полу голыми стопами, вытянув вперед онемевшие руки, Миша пошел к бледному пятну в темно-коричневом мраке. Шаг. Еще шаг. Пальцы коснулись гладкой светлой поверхности. Четверть часа Михаил исследовал на ощупь скользкое белесое и шершавое препятствие. Параллельно к нему возвращались силы, прояснилось в голове, и вскоре он понял, что белое пятно, гладкое на ощупь, — это дверь. Выкрашенная белой краской дверь, врезанная в обшитую досками стену. На полу те же доски, наверное, такой же вагонкой обшит и потолок.
   «Кеша, рассказывая о спортклубе, поминал белые двери! — вспомнил Миша. — Я в комнате по типу той, где очнулся Кеша после того, как его придушил хлыст Кавказца! Я в спортклубе! Штурм Сан Саныча не удался! Его повязали, вкололи „сыворотку правды“, узнали, где я ожидаю партнера! Затяжка любезно предложенной сигаретой с лошадиной дозой наркоты, и я вырубаюсь. Меня как пьяного волокут в спортклуб, запирают в обшитой вагонкой подвальной комнате и...»
   Шарившие по дверной панели пальцы натолкнулись на сферическую пластмассовую выпуклость. Дверная ручка! Все мысли моментально выветрились из Мишиной головы, когда он, ни на что не надеясь, на всякий случай все же потянул за шарик дверной ручки. И дверь подалась! Не сразу, лишь после того, как Миша догадался повернуть шарик-ручку, но подалась! Поворот пластмассового шарика сжал пружину примитивного запирающего устройства, защелка, до того удерживавшая дверь плотно закрытой, царапнула по выдолбленному в дверном косяке углублению и перестала препятствовать движению дверной панели. Дверь забыли закрыть на ключ! Или на задвижку с другой стороны? Какая, к черту, разница! Главное, ее забыли закрыть! Забыли?..
   В узкую щель меж косяком и приоткрывшейся дверной панелью проникал яркий, слепящий электрический свет. Борясь с желанием распахнуть дверь настежь, Миша придержал пластмассовый шарик. Подождал, пока глаза привыкнут к искусственному желтому свету. Осторожно заглянул в яркую щель.
   То, что увидел Чумаков, заставило его содрогнуться. Миша был готов к любым сюрпризам, так по крайней мере ему казалось, однако увидеть двух здоровенных псов Миша не ожидал.
   Две немецкие овчарки лежали посреди обширной обитой досками комнаты. Одна из собак, зажав в лапах Мишин кожаный сапожок, с увлечением терзала клыками каблук. Другая псина подняла морду, ощерилась и внимательно всматривалась в щель меж дрогнувшей дверью и дверным косяком.
   Собачьи глаза встретились с широко раскрывшимся Мишиным глазом. Пес зарычал глухо, гавкнул и, приподняв хвостатый зад, оттолкнулся лапами от деревянного пола, прыгнул!
   Миша захлопнул дверь, привалился к ней плечом. Услышал, как с другой стороны собачьи когти царапнули по полу. Залаяла вторая собака, по-видимому, переставшая грызть каблук Мишиной обуви и сообразившая, что для клыков появилась, ожила новая игрушка с тем же запахом, что и внутренность обслюнявленного сапожка, но более интересная, живая игрушка с сахарными косточками и аппетитным свежим мясом. О дверь ударилась пара собачьих лап, с небольшой задержкой к ним присоединилась еще одна пара. Когтистые лапы скребли белую краску, лобастые головы стучали в фанеру двери, лай в две глотки оглушал. Чумаков, привалившись плечом к дверной панели, опустился на корточки, удерживая дверную ручку в том положении, когда пружина примитивного запора отпущена и язычок задвижки помогает противостоять собачьему тарану. Работая ветеринаром, Миша научился разбираться в собачьем характере. Эти две псины, несомненно, притравлены на человека. У них, конечно же, есть хозяин, которого они обожают, у них есть друзья-люди, которых они терпят. Остальных двуногих псы ненавидят. Обижаться на собачек, ответно их ненавидеть и проклинать — бессмысленно. Четвероногие ни в чем не виноваты. Их такими воспитали, учили ненависти, поощряли кровожадность.
   Перебесившись и охрипнув от лая, псы немного успокоились. Судя по звукам, улеглись за дверью, навострив уши, неудовлетворенно сопя и жадно вглядываясь в белое дверное бельмо, умирая от желания, чтобы преграда меж ними и двуногим исчезла.
   «Открой я дверь, как лох, настежь, мог бы и не успеть заскочить обратно в свою темницу и отгородиться от овчарок-людоедов, — прикинул Миша в уме. — Впрочем, нет! Успел бы спрятаться. В этом-то и весь расчет пленившего меня противника: напугать до смерти, но оставить живым. Кешу пугали мертвой супругой, меня — кровожадным зверьем. Чего-то ИМ от меня надо! Чего — вот в чем вопрос! Хотя вопросы-то как раз задавать буду не я. Меня будут спрашивать. Допросят ради проформы, а потом пристрелят. На бульваре стрелять в доктора несподручно. Доктор-то официально для властей — труп. К чему смущать милицию трупом-двойником? А раз уж взяли живьем, значит, запустят в отработанный конвейер: напугают, расшатав волю, допросят и бабах — выстрел в затылок. Что же делать?.. Блин! А ведь я знаю, что делать! Знаю, черт меня дери!..»
   Не самым увлекательным эпизодом в повествовании Сан Саныча о пройденном жизненном пути было упоминание про первый экзамен будущего курьера ЦК, а именно рассказ о схватке со служебными собаками. Однако у Чумакова в памяти вспышкой надежды воскресла как раз история о единоборстве Сан Саныча со свирепыми псами. Вспомнились слова партнера, что абсолютная неподвижность смущает клыкастых зверей. И у человека появляется возможность внезапно напасть на животных и победить. Одолеть голыми руками двух молодых сильных немецких овчарок Чумаков, разумеется, не рассчитывал. Не обольщался относительно финала возможного поединка в стиле древнеримских цирковых забав. Какое бы преимущество хитростью ни отвоевал разумный человек у рожденного сражаться зверя, мечтать о победе человеку, не прошедшему специальную подготовку, не приходится. Но на то и разумен человек, чтобы, зная об одной хитрости, ее приумножить, развить и придумать план действий, исключающий силовой контакт с разъяренными животными и одновременно позволяющий спастись от острых клыков да цепких лап.