Как по команде и я, и Ученый синхронно повернулись к Командиру в профиль, лицами к иллюминатору, к тому иллюминатору, взгляд на который столь внезапно и кардинально преобразил Бойца. Поразительно, однако, до текущей минуты мы все лишь вглядывались в лица друг друга, вычисляя недруга, и совершенно забыли, что УЖЕ находимся на чужой планете.
Мягкий свет, струящийся с потолка, лишь совсем немного мешал разглядывать пейзаж за толстыми, чуть бликующими стеклами иллюминатора. За бортом был рай. Во всяком случае, лично я таким его и представлял в детстве, пока верил в бога. Вовсе не похожим на ухоженный садик какой-нибудь тетушки Гретхен, а таким вот слегка холмистым, устланным ковром мягких трав, причесанных ласковым ветерком, с туманным горизонтом, с бездонной бирюзой неба.
— Феноменально! — воскликнул Ученый.
— С ума сойти... — выдохнул я.
Между прочим, и за стеклами двух других иллюминаторов просматривалась та же самая лубочная картинка, но Командир, наверное, сам того не желая, дернул шеей и покосился себе за плечо. И его, чисто рефлекторно, тянуло взглянуть именно на то круглое окошко в чудный Мир, которое, как бы случайно, приковало внимание сначала Бойца, а следом и мое, и Ученого. И на долю секунды самый опасный из нас выпал из поля командирского зрения.
Боец полусидел-полулежал в кресле через одно от возвышающегося над всеми вооруженного Командира. Каким образом Боец из столь неудобного положения так высоко, далеко, точно и столь стремительно умудрился ударить ногой, я, в буквальном смысле, проморгал. Прям монтажная склейка, как в кино, иначе и не скажешь. Только что «парабеллум» целился в битюга, и вот уже пистолет летит, выбитый ударом ноги. Да не абы куда летит, а над креслом убитого Техника по направлению к фантастически прыткому Бойцу. Цирковой номер, ей-богу! Раз! И Боец уже встал на ноги и ловит, собака, рукоятку «парабеллума» в правую пятерню. А левой отмахивается, словно от мухи, от кулака Командира. К слову сказать, Командир проявил себя молодцом. Проморгав, как и я, невероятный удар ногой и лишившись оружия, наш доблестный Командир мобилизовался без всякой заминки и, нависнув над убитым Техником, весьма резво попытался достать гранитный подбородок Бойца отменно поставленным апперкотом. Но его резвости противостояла фантастическая координация оппонента.
— Спокойно! — отмахнувшись от разящего кулака, Боец направил на резвого Командира только что пойманный ствол и кошкой скользнул за спину своего опустевшего кресла, разрывая дистанцию. — Спокойно, старшой, не дури.
Дыхание Бойца ничуть не сбилось после взрывной активности мощного тела. Боец призывал «старшого» к спокойствию ровным, механическим голосом, без всяких намеков на нотки истерики.
А командирская грудь вздымалась и опадала в штормовом темпе, Командир шумно переводил дыхание, замерев в довольно нелепой позе над мертвым Техником. Лицо «старшого» бледнело на глазах, а у корней волос выступали крупные капли, не иначе, холодного пота.
— Ты-ы... — не разжимая зубов, прошипел Командир, — ты-ы!.. Вр-р-раж-ж-жина-а!..
— Хы!.. — Боец сверкнул фиксами. — Не-а, не я. Ошибаешься, товарищ дорогой. Лови пушку взад, старшой...
Так, как Боец кинул пистолет Командору, кидают обычно предметы малым ребятишкам. Так же четко и не спеша обозначая замах и подбрасывая предмет медленно, дабы ребенок поймал брошенное наверняка.
— Ай, молодца, поймал! — И, спрятав фиксы под губой, Боец заговорил совершенно серьезно: — Без обид, старшой, лады? По твоей же, брат, логике, будь я вражиной, всех бы вас ща и положил бы немедленно. Верно? Ага? Для того и нас...ал, тебя, земляк, чтоб себя обелить. Не обижайся, договорились? Уж больно, брат, остс...бло мне сиднем сидеть на прицеле. Обидно, мать твою, понимаешь?
— Товарищи! — подал голос Ученый. — То, что я не обучен так же лихо руками-ногами махать и не смогу повторить трюк товарища Бойца, еще не повод, чтобы оставлять меня в числе подозреваемых.
— Забавно выходит, — не преминул и я вставить реплику. — Если и вы, гражданин Ученый, выпадаете из круга подозреваемых вслед за товарищем Бойцом, тогда получается, что Техника убил я. То есть вы только что косвенно и совершенно огульно меня обвинили. Я не собираюсь, как говорится, рвать на груди рубаху, однако...
— Заткнись, коновал! — оборвал меня Боец грубо. — И ты, шибко образованный, боле без команды не тявкай.
— Ну, знаете ли...
— Едало закрой, профессор! А не то зубы пересчитаю. Слышь-ка, старшой, есть предложение нам с тобой разделиться. Ты, Командир, останешься сторожить коновала, а я схожу наружу, выгуляю профессора да прослежу, чтоб он нормально провел запланированные исследования... А то давай коновала свяжем и... Или ваще... — Боец выразительно провел большим пальцем по горлу. — Ваще чик-чи-рик его, ага? В силу сложившейся оперативной целесообразности, ага? Уколы перед обратным стартом я и сам сделаю, я умею. Чего из каких ампул колоть мы же знаем, ага?
Командир все еще никак не мог отдышаться. Он стоял, дурак дураком, вспотевший и бледный, направив вновь обретенный ствол в пол. Он с великим трудом выходил из стресса. И ведь, что интересно — в ситуацию «старшой» вписался на раз, апперкотом ответил автоматически, а потом его развезло. То есть подготовка у мужика очень даже, но с практикой худо, навык переживания стрессовых ситуаций отсутствует, в результате чего неопытный организм травится лишним адреналином. Отсюда вывод — Командир фронта не нюхал. Скорее всего, как я и думал с самого начала, еще со вчерашнего дня, Командир — чекист по природе своей. А для усиления группы, возглавляемой чекистом, в ее состав ввели кондового практика, бывалого пса войны по кличке Боец, который готов перегрызть мне глотку только ради того, чтоб уменьшить с двух голов до одной число подозреваемых в предательстве. И, самое смешное, пес по-своему прав.
— Товарищи, вы чего?! — Ученый вознегодовал совершенно для меня неожиданно. — Товарищ Боец, вы серьезно собрались убить...
— Едальник захлопни, профессура! Зубья побереги.
— Да пошел ты! — вспыхнул «профессор», точно порох. — Тоже мне, раскомандовался тут!
— Профессор, я сказал: ша.
— Пошел ты! Хам! Быдло! Командир, послушайте, предатель — Доктор, и это факт, потому что я — заслуженный советский человек, ветеран партии, у меня звания и награды, я с самим...
— Нам запрещено рассказывать о себе, — пресек тираду Ученого слегка порозовевший чекист, наконец-то продышавшийся, помаленьку, полегоньку обретающий прежнюю стать и статус.
— Извините! Извините, товарищ Командир. Извините меня, но это же очевидно — Доктора надо арестовать! Взять живым! Или по возвращении его допросят компетентные органы, или нас отправят валить лес в Сибирь, и правильно сделают! Очевидная дилемма! Да-с! Без поддержки и протекции врагов народа в руководстве проектом предатель ни за что бы не оказался здесь среди нас. Очевидный факт! Предателя надо сохранить, если хотите, сберечь для допроса в НКВД. Иначе нас всех сочтут пособниками окопавшихся в руководстве врагов народа! Это преступление — лишить органы возможности...
— Ша!!. — Боец гаркнул, породив гулкое эхо, и, сдвинув густые брови, замахнулся резко пудовым кулачищем. И хоть дотянуться до Ученого он ну никак не мог с того места, где стоял, но «профессор» аж подавился словами да еще и голову трусливо вжал в плечи. — Профессор, сука, ты у меня допросишься! Я те, бздун, зубья-то пересчитаю, как обещал, сука! С тебя, образованный, никто подозрений снимать и не собирался. Понял, нет? Вона, как Доктор, замри и молча бзди, губошлеп, понятно?
— Вы, гражданин Боец, решили, что мне очень страшно? — спросил я, уголками губ обозначив улыбку. Этакую улыбочку презрения. — Вынужден разочаровать — мне ничуть не страшно, я вас не боюсь, увы. Просто, рискни я дернуться, сделай я вам такой подарок, и вы, гражданин Боец, тут же отправите меня к праотцам, не дожидаясь согласия Командира. Ведь так, а?
— Ты, коновал...
— Отставить, — произнес чекист окрепшим командным голосом, прояснившимся взглядом и словом заставляя Бойца умолкнуть. — Твое предложение относительно идеи разделиться я принимаю. Прочее — отставить.
— А связать? — вместо «Так точно» запротестовал Боец. — Спеленать коновала, по уму, совсем не мешало б.
— Ладно, свяжи ему руки.
— Тю! Старшой, поверь мазурику битому — не помешает его всего запеленать и кляпом едало заткнуть, чтоб...
— Отставить! Я при оружии, руки ему за спиной свяжешь, за спинкой кресла, привяжешь его к креслу, и этого будет вполне достаточно.
Ну конечно! Чекист заранее думает об отчетах, которые и ему, и мне, и всем предстоит написать по возвращении. Если врагом окажется Ученый, думает он, тогда озлобленный Доктор накалякает в рапорте о недальновидности Командира, про незаслуженное унижение, избыточную перестраховку, про то, что Командир пошел на поводу у сиволапого с фиксами, да еще сцену с отъемом пистолета распишет, со стыда сгоришь.
— Как скажешь, старшой, — Боец пожал широченными плечами и двинулся по направлению ко мне. — Коновал, смирно сидеть! А не то помну тебя, докторишка, с пребольшим удовольствием.
Удовольствия меня «помять» я ему, конечно же, не доставил. Я покорно позволил снять с себя ремень, послушно развел руки в стороны и согнул локти. Спинка кресла была слишком широкой, мои запястья за ней не сомкнулись, но зафиксировал их Боец ожидаемо умело и накрепко. Сказал:
— Захочешь в сортир, ходи под себя, — и взял за шкирку Ученого.
— Что ты о себе возомнил, хам!
— Э, Боец! Отставить грубое обращение.
— Как скажешь, старшой. Хы!.. Ваше степенство, Ученый в говне печеный, милости просим кормой от мягкого отчалить и работать, работать, шнель!
И работа закипела. Сначала вокруг меня, то есть вокруг нас — меня и мертвого Техника. Ученый, сопровождаемый двумя товарищами вне подозрений, обошел все три пульта контроля за внешней средой. Затем товарищи открыли люк между моими ногами и остывающими — трупа. Потом эпицентр активности сместился в Рабочую рубку, где дюжий конвоир вооружался и наряжался, а толстый конвоируемый, прежде чем обрядиться в скафандр, возился почему-то с советским, а не родным германским, исследовательским инвентарем, расфасовывал всякую всячину в футляры да футлярчики специально сшитой, так сказать, сбруи, которую следовало нацепить поверх шкуры скафандра.
Выбирая инвентарь на выход, Ученый руководствовался визуальными впечатлениями о мироустройстве за бортом. О чем и заявил сварливым голосом, когда Боец потребовал обосновать выбор.
Боец Ученого поторапливал. Особенно в процессе того, как тот одевался в скафандр.
Германского производства скафандры чем-то смахивали на костюмы для водолазов. Они были герметичными и безразмерными, сработанными из прорезиненной толстой ткани, имели толковую систему лямок и ремешков для подгонки по фигуре и вытисненную на груди свастику. Подгонка осуществлялась, если можно так выразиться, по свастике, и считалась правильной, ежели «фашистский знак» ляжет точно напротив сердца. Боец пошутил зловеще, мол, в мишень-свастику «захерачит» пулю с особенным наслаждением, ежели, «в говне печеный» даст хоть малейший повод. Люк в центре оставался открытым, из Рабочей рубки в Главную доносились реплики, по этим репликам я и соображал, что происходит внизу. И еще по перекличке Командира с Бойцом.
Командир оставался в Главной рубке. «Парабеллум» он запихнул за ремень, чтоб оружие не мешало возиться с устройством радиосвязи подле иллюминатора.
Прежде, чем Ученый открыл люк в полу Рабочей рубки, произошла заминка — еще не укрывший голову под колпаком шлема, мой собрат по подозрениям потребовал от уже надевшего шлем Бойца взять клетку с крысами. Почти цитата: «Нечего в меня пулеметом тыкать! Помоги лучше, хам трамвайный!». Заминка закончилась низкой нотой, очевидно, шлепка по «корме» конвоируемого и его же возгласом «Ой!..», сменившимся отборными матюгами деятеля науки и, наконец, звуками, характерными для закрывания люка.
Оставаясь возле иллюминатора, Командир любовался чужой планетой (во всех смыслах ЧУЖОЙ для него, ибо аппарат для мгновенных «перемещений» на это небесное тело спроектировали, создали и настроили отнюдь не русские) и связывался по рации то с Бойцом, то с Ученым. Чаще с Бойцом. Переговорное устройство, только что названное мною рацией, имело тумблеры переключения на связь с кем-то одним из пилотов в скафандрах. Посему, едва смолкали живые голоса внизу, Командир постоянно щелкал тумблерами. И постоянно повторял в микрофон то, что слышал в наушниках. Например: «Понял тебя, Боец, вы готовы к спуску из шлюза. Понял». А иногда Командир озвучивал и то, что видел в иллюминаторе, типа: «Отслеживаю вас отчетливо на вершине холма. Понял тебя — опасностей не наблюдается. Понял, начинаете спуск. Вижу, пропадаете... вы пропали из вида. Повторяю: не вижу вас обоих, вы за холмом. Как связь?..» Таким образом, я все время был в курсе событий. Вслед за Командиром, можно сказать — с его слов, я узнал, что первым на ЧУЖУЮ во всех смыслах планету спустился и сделал первый шаг по ее поверхности гражданин Ученый. То был маленький робкий шажок советского человека в трофейном скафандре, подталкиваемого дулом германского пулемета в руках у другого русского. Очень символичный шажок, на мой заочный взгляд.
Тем же манером — со слов Командира — мне стало известно, что крысы за бортом вскоре издохли. Не мгновенно, но довольно быстро. Про то, что здешняя атмосфера убивает, доложил первопроходец Ученый.
Когда Командир перестал видеть фигуры в скафандрах, он снял со стены, то есть с борта, радиопереговорное устройство, размотал провод-удлинитель и уселся в свое кресло. Сел рядом с трупом Техника, напротив-наискосок от меня. Командир щелкал тумблерами все реже и реже, ибо инструкторы на Земле предупреждали нас, что при разговорах увеличивается расход дыхательной смеси в ранцевых баллонах скафандров. И вот, наконец, дважды потеребив тумблеры, коротко дважды произнеся: «До связи», чекист глянул на циферблат «командирских», засек время последнего радиоконтакта, снял с головы наушники, отложил микрофон и смачно зевнул во весь рот.
3. Командир
4. Боец
Мягкий свет, струящийся с потолка, лишь совсем немного мешал разглядывать пейзаж за толстыми, чуть бликующими стеклами иллюминатора. За бортом был рай. Во всяком случае, лично я таким его и представлял в детстве, пока верил в бога. Вовсе не похожим на ухоженный садик какой-нибудь тетушки Гретхен, а таким вот слегка холмистым, устланным ковром мягких трав, причесанных ласковым ветерком, с туманным горизонтом, с бездонной бирюзой неба.
— Феноменально! — воскликнул Ученый.
— С ума сойти... — выдохнул я.
Между прочим, и за стеклами двух других иллюминаторов просматривалась та же самая лубочная картинка, но Командир, наверное, сам того не желая, дернул шеей и покосился себе за плечо. И его, чисто рефлекторно, тянуло взглянуть именно на то круглое окошко в чудный Мир, которое, как бы случайно, приковало внимание сначала Бойца, а следом и мое, и Ученого. И на долю секунды самый опасный из нас выпал из поля командирского зрения.
Боец полусидел-полулежал в кресле через одно от возвышающегося над всеми вооруженного Командира. Каким образом Боец из столь неудобного положения так высоко, далеко, точно и столь стремительно умудрился ударить ногой, я, в буквальном смысле, проморгал. Прям монтажная склейка, как в кино, иначе и не скажешь. Только что «парабеллум» целился в битюга, и вот уже пистолет летит, выбитый ударом ноги. Да не абы куда летит, а над креслом убитого Техника по направлению к фантастически прыткому Бойцу. Цирковой номер, ей-богу! Раз! И Боец уже встал на ноги и ловит, собака, рукоятку «парабеллума» в правую пятерню. А левой отмахивается, словно от мухи, от кулака Командира. К слову сказать, Командир проявил себя молодцом. Проморгав, как и я, невероятный удар ногой и лишившись оружия, наш доблестный Командир мобилизовался без всякой заминки и, нависнув над убитым Техником, весьма резво попытался достать гранитный подбородок Бойца отменно поставленным апперкотом. Но его резвости противостояла фантастическая координация оппонента.
— Спокойно! — отмахнувшись от разящего кулака, Боец направил на резвого Командира только что пойманный ствол и кошкой скользнул за спину своего опустевшего кресла, разрывая дистанцию. — Спокойно, старшой, не дури.
Дыхание Бойца ничуть не сбилось после взрывной активности мощного тела. Боец призывал «старшого» к спокойствию ровным, механическим голосом, без всяких намеков на нотки истерики.
А командирская грудь вздымалась и опадала в штормовом темпе, Командир шумно переводил дыхание, замерев в довольно нелепой позе над мертвым Техником. Лицо «старшого» бледнело на глазах, а у корней волос выступали крупные капли, не иначе, холодного пота.
— Ты-ы... — не разжимая зубов, прошипел Командир, — ты-ы!.. Вр-р-раж-ж-жина-а!..
— Хы!.. — Боец сверкнул фиксами. — Не-а, не я. Ошибаешься, товарищ дорогой. Лови пушку взад, старшой...
Так, как Боец кинул пистолет Командору, кидают обычно предметы малым ребятишкам. Так же четко и не спеша обозначая замах и подбрасывая предмет медленно, дабы ребенок поймал брошенное наверняка.
— Ай, молодца, поймал! — И, спрятав фиксы под губой, Боец заговорил совершенно серьезно: — Без обид, старшой, лады? По твоей же, брат, логике, будь я вражиной, всех бы вас ща и положил бы немедленно. Верно? Ага? Для того и нас...ал, тебя, земляк, чтоб себя обелить. Не обижайся, договорились? Уж больно, брат, остс...бло мне сиднем сидеть на прицеле. Обидно, мать твою, понимаешь?
— Товарищи! — подал голос Ученый. — То, что я не обучен так же лихо руками-ногами махать и не смогу повторить трюк товарища Бойца, еще не повод, чтобы оставлять меня в числе подозреваемых.
— Забавно выходит, — не преминул и я вставить реплику. — Если и вы, гражданин Ученый, выпадаете из круга подозреваемых вслед за товарищем Бойцом, тогда получается, что Техника убил я. То есть вы только что косвенно и совершенно огульно меня обвинили. Я не собираюсь, как говорится, рвать на груди рубаху, однако...
— Заткнись, коновал! — оборвал меня Боец грубо. — И ты, шибко образованный, боле без команды не тявкай.
— Ну, знаете ли...
— Едало закрой, профессор! А не то зубы пересчитаю. Слышь-ка, старшой, есть предложение нам с тобой разделиться. Ты, Командир, останешься сторожить коновала, а я схожу наружу, выгуляю профессора да прослежу, чтоб он нормально провел запланированные исследования... А то давай коновала свяжем и... Или ваще... — Боец выразительно провел большим пальцем по горлу. — Ваще чик-чи-рик его, ага? В силу сложившейся оперативной целесообразности, ага? Уколы перед обратным стартом я и сам сделаю, я умею. Чего из каких ампул колоть мы же знаем, ага?
Командир все еще никак не мог отдышаться. Он стоял, дурак дураком, вспотевший и бледный, направив вновь обретенный ствол в пол. Он с великим трудом выходил из стресса. И ведь, что интересно — в ситуацию «старшой» вписался на раз, апперкотом ответил автоматически, а потом его развезло. То есть подготовка у мужика очень даже, но с практикой худо, навык переживания стрессовых ситуаций отсутствует, в результате чего неопытный организм травится лишним адреналином. Отсюда вывод — Командир фронта не нюхал. Скорее всего, как я и думал с самого начала, еще со вчерашнего дня, Командир — чекист по природе своей. А для усиления группы, возглавляемой чекистом, в ее состав ввели кондового практика, бывалого пса войны по кличке Боец, который готов перегрызть мне глотку только ради того, чтоб уменьшить с двух голов до одной число подозреваемых в предательстве. И, самое смешное, пес по-своему прав.
— Товарищи, вы чего?! — Ученый вознегодовал совершенно для меня неожиданно. — Товарищ Боец, вы серьезно собрались убить...
— Едальник захлопни, профессура! Зубья побереги.
— Да пошел ты! — вспыхнул «профессор», точно порох. — Тоже мне, раскомандовался тут!
— Профессор, я сказал: ша.
— Пошел ты! Хам! Быдло! Командир, послушайте, предатель — Доктор, и это факт, потому что я — заслуженный советский человек, ветеран партии, у меня звания и награды, я с самим...
— Нам запрещено рассказывать о себе, — пресек тираду Ученого слегка порозовевший чекист, наконец-то продышавшийся, помаленьку, полегоньку обретающий прежнюю стать и статус.
— Извините! Извините, товарищ Командир. Извините меня, но это же очевидно — Доктора надо арестовать! Взять живым! Или по возвращении его допросят компетентные органы, или нас отправят валить лес в Сибирь, и правильно сделают! Очевидная дилемма! Да-с! Без поддержки и протекции врагов народа в руководстве проектом предатель ни за что бы не оказался здесь среди нас. Очевидный факт! Предателя надо сохранить, если хотите, сберечь для допроса в НКВД. Иначе нас всех сочтут пособниками окопавшихся в руководстве врагов народа! Это преступление — лишить органы возможности...
— Ша!!. — Боец гаркнул, породив гулкое эхо, и, сдвинув густые брови, замахнулся резко пудовым кулачищем. И хоть дотянуться до Ученого он ну никак не мог с того места, где стоял, но «профессор» аж подавился словами да еще и голову трусливо вжал в плечи. — Профессор, сука, ты у меня допросишься! Я те, бздун, зубья-то пересчитаю, как обещал, сука! С тебя, образованный, никто подозрений снимать и не собирался. Понял, нет? Вона, как Доктор, замри и молча бзди, губошлеп, понятно?
— Вы, гражданин Боец, решили, что мне очень страшно? — спросил я, уголками губ обозначив улыбку. Этакую улыбочку презрения. — Вынужден разочаровать — мне ничуть не страшно, я вас не боюсь, увы. Просто, рискни я дернуться, сделай я вам такой подарок, и вы, гражданин Боец, тут же отправите меня к праотцам, не дожидаясь согласия Командира. Ведь так, а?
— Ты, коновал...
— Отставить, — произнес чекист окрепшим командным голосом, прояснившимся взглядом и словом заставляя Бойца умолкнуть. — Твое предложение относительно идеи разделиться я принимаю. Прочее — отставить.
— А связать? — вместо «Так точно» запротестовал Боец. — Спеленать коновала, по уму, совсем не мешало б.
— Ладно, свяжи ему руки.
— Тю! Старшой, поверь мазурику битому — не помешает его всего запеленать и кляпом едало заткнуть, чтоб...
— Отставить! Я при оружии, руки ему за спиной свяжешь, за спинкой кресла, привяжешь его к креслу, и этого будет вполне достаточно.
Ну конечно! Чекист заранее думает об отчетах, которые и ему, и мне, и всем предстоит написать по возвращении. Если врагом окажется Ученый, думает он, тогда озлобленный Доктор накалякает в рапорте о недальновидности Командира, про незаслуженное унижение, избыточную перестраховку, про то, что Командир пошел на поводу у сиволапого с фиксами, да еще сцену с отъемом пистолета распишет, со стыда сгоришь.
— Как скажешь, старшой, — Боец пожал широченными плечами и двинулся по направлению ко мне. — Коновал, смирно сидеть! А не то помну тебя, докторишка, с пребольшим удовольствием.
Удовольствия меня «помять» я ему, конечно же, не доставил. Я покорно позволил снять с себя ремень, послушно развел руки в стороны и согнул локти. Спинка кресла была слишком широкой, мои запястья за ней не сомкнулись, но зафиксировал их Боец ожидаемо умело и накрепко. Сказал:
— Захочешь в сортир, ходи под себя, — и взял за шкирку Ученого.
— Что ты о себе возомнил, хам!
— Э, Боец! Отставить грубое обращение.
— Как скажешь, старшой. Хы!.. Ваше степенство, Ученый в говне печеный, милости просим кормой от мягкого отчалить и работать, работать, шнель!
И работа закипела. Сначала вокруг меня, то есть вокруг нас — меня и мертвого Техника. Ученый, сопровождаемый двумя товарищами вне подозрений, обошел все три пульта контроля за внешней средой. Затем товарищи открыли люк между моими ногами и остывающими — трупа. Потом эпицентр активности сместился в Рабочую рубку, где дюжий конвоир вооружался и наряжался, а толстый конвоируемый, прежде чем обрядиться в скафандр, возился почему-то с советским, а не родным германским, исследовательским инвентарем, расфасовывал всякую всячину в футляры да футлярчики специально сшитой, так сказать, сбруи, которую следовало нацепить поверх шкуры скафандра.
Выбирая инвентарь на выход, Ученый руководствовался визуальными впечатлениями о мироустройстве за бортом. О чем и заявил сварливым голосом, когда Боец потребовал обосновать выбор.
Боец Ученого поторапливал. Особенно в процессе того, как тот одевался в скафандр.
Германского производства скафандры чем-то смахивали на костюмы для водолазов. Они были герметичными и безразмерными, сработанными из прорезиненной толстой ткани, имели толковую систему лямок и ремешков для подгонки по фигуре и вытисненную на груди свастику. Подгонка осуществлялась, если можно так выразиться, по свастике, и считалась правильной, ежели «фашистский знак» ляжет точно напротив сердца. Боец пошутил зловеще, мол, в мишень-свастику «захерачит» пулю с особенным наслаждением, ежели, «в говне печеный» даст хоть малейший повод. Люк в центре оставался открытым, из Рабочей рубки в Главную доносились реплики, по этим репликам я и соображал, что происходит внизу. И еще по перекличке Командира с Бойцом.
Командир оставался в Главной рубке. «Парабеллум» он запихнул за ремень, чтоб оружие не мешало возиться с устройством радиосвязи подле иллюминатора.
Прежде, чем Ученый открыл люк в полу Рабочей рубки, произошла заминка — еще не укрывший голову под колпаком шлема, мой собрат по подозрениям потребовал от уже надевшего шлем Бойца взять клетку с крысами. Почти цитата: «Нечего в меня пулеметом тыкать! Помоги лучше, хам трамвайный!». Заминка закончилась низкой нотой, очевидно, шлепка по «корме» конвоируемого и его же возгласом «Ой!..», сменившимся отборными матюгами деятеля науки и, наконец, звуками, характерными для закрывания люка.
Оставаясь возле иллюминатора, Командир любовался чужой планетой (во всех смыслах ЧУЖОЙ для него, ибо аппарат для мгновенных «перемещений» на это небесное тело спроектировали, создали и настроили отнюдь не русские) и связывался по рации то с Бойцом, то с Ученым. Чаще с Бойцом. Переговорное устройство, только что названное мною рацией, имело тумблеры переключения на связь с кем-то одним из пилотов в скафандрах. Посему, едва смолкали живые голоса внизу, Командир постоянно щелкал тумблерами. И постоянно повторял в микрофон то, что слышал в наушниках. Например: «Понял тебя, Боец, вы готовы к спуску из шлюза. Понял». А иногда Командир озвучивал и то, что видел в иллюминаторе, типа: «Отслеживаю вас отчетливо на вершине холма. Понял тебя — опасностей не наблюдается. Понял, начинаете спуск. Вижу, пропадаете... вы пропали из вида. Повторяю: не вижу вас обоих, вы за холмом. Как связь?..» Таким образом, я все время был в курсе событий. Вслед за Командиром, можно сказать — с его слов, я узнал, что первым на ЧУЖУЮ во всех смыслах планету спустился и сделал первый шаг по ее поверхности гражданин Ученый. То был маленький робкий шажок советского человека в трофейном скафандре, подталкиваемого дулом германского пулемета в руках у другого русского. Очень символичный шажок, на мой заочный взгляд.
Тем же манером — со слов Командира — мне стало известно, что крысы за бортом вскоре издохли. Не мгновенно, но довольно быстро. Про то, что здешняя атмосфера убивает, доложил первопроходец Ученый.
Когда Командир перестал видеть фигуры в скафандрах, он снял со стены, то есть с борта, радиопереговорное устройство, размотал провод-удлинитель и уселся в свое кресло. Сел рядом с трупом Техника, напротив-наискосок от меня. Командир щелкал тумблерами все реже и реже, ибо инструкторы на Земле предупреждали нас, что при разговорах увеличивается расход дыхательной смеси в ранцевых баллонах скафандров. И вот, наконец, дважды потеребив тумблеры, коротко дважды произнеся: «До связи», чекист глянул на циферблат «командирских», засек время последнего радиоконтакта, снял с головы наушники, отложил микрофон и смачно зевнул во весь рот.
3. Командир
Его сонливость легко объяснима — минувшие сутки нас мучили интенсивной подготовкой, и поспать естественным сном дали совсем недолго. Правда, подольше, чем сном искусственным. Кстати, вчера, во время естественного сна, меня впервые за довольно долгое время не мучили сны-кошмары. Однако не обо мне сейчас речь.
Пробудившись от фармакологического забытья, Командир сразу окунулся в стресс, связанный с убийством Техника.
И, минуты спустя, еще стресс, спровоцированный Бойцом.
И тяжело переживаемый чекистом выход из спровоцированного стрессового состояния.
А сейчас все относительно в порядке — двое снаружи работают, я обездвижен.
И природа берет свое, психика притормаживает, соблазняет сознание покоем в царстве Морфея, где и быстрее, и проще восстановиться.
— Хотите таблетку кофеина? — предложил я. Произнес предложение со своими обычными интонациями, будто и нету вовсе у меня пут на запястьях, будто и ситуация вполне ординарная.
— Что?..
Уже хорошо — он переспрашивает без настороженности. Просто недослышал и переспросил. Он не то, чтобы открыт, но и не замкнут наглухо. Следовательно, лишь от меня зависит, гаркнет ли он спустя фразу-две: «Отставить разговорчики!», или превратится в слушателя.
— Таблетку кофеина хотите? Против сонливости помогает. Под моим креслом саквояж, в нем таблетки. Я подскажу, какие из них с кофеином.
— Нет, не нужно. Обойдусь.
И это радует, что ты обойдешься. А то на упаковках с таблетками написан состав, читать по-немецки ты, дорогой мой, умеешь, и пришлось бы действительно подсказать тебе нужное зелье. Дорогой мой, тормозящий чекист. Можно сказать — коллега.
Была! Была у меня гнилая идейка завести разговор на тему Лубянки. Мол, не встречались ли мы с вами, товарищ, часом, в курилке у окна с видом на памятник Феликсу Эдмундовичу? Дескать, лицо ваше красивое кажется мне знакомым. Но, поразмыслив, от гнилой идейки я отказался. Потому, что она, действительно, гнилая. Во-первых, мы не встречались, а, во-вторых, Ученый уже пытался съехать на автобиографические темы, и чего? Командир тут же его пресек. Хотя только-только продышался и чуть порозовел после циркового аллюра Бойца, только-только в себя приходил, а пресек жестко и однозначно.
— Ну, не хотите, как хотите. А то бы и я с вами за компанию принял кофеинчика. Для прояснения в мозгах, так сказать. Честно признаюсь — в них, в мозгах моих, изряднейшая мешанина. Честно сказать, дать клятву, что я не убивал Техника, увы, не могу.
Зацепил! Я его зацепил! Интерес в глазах Командира появился нешуточный. Еще бы! Вместо горячих слов в свое оправдание услышать такое от подозреваемого. Какой чекист отмахнется? Только самый плохой. Но, сдается мне, самых плохих руководство в космос не посылает. Вот я, например, на отличном счету в НКВД.
— Вы признаете себя виновным?
Эка, он. Быка за рога! Топорная тактика, однако проверенная и частенько весьма эффективная. Похоже, главного я добился, навязался в собеседники к товарищу Командиру.
— Помните, я с пеной у рта критиковал гипотезу Ученого о психическом помешательстве? Что, если я ошибался?
— Вы не похожи на психа.
— При раздвоении личности человек не помнит безумств, скажем так, отделившейся от сознания больной половинки. Обстоятельства заставляют безумную половину прятаться, и плоть всецело подвластна здравой части личности, которая подчас и не подозревает, что в глубинах ее затаился маньяк. В научной, и даже в художественной литературе подобные случаи отлично описаны.
— Тогда ВСЕ снова попадают под подозрение, — интерес в его глазах, как я и ожидал, заметно поугас. — Вы себя выгораживаете, Доктор. Только и всего.
— Ошибаетесь. В этом патологическом случае НЕ ВСЕ становятся подозреваемыми. Вы, товарищ Командир, и в этом случае вне подозрения.
— Это еще почему? — В глазах недоверие, боязнь подвоха, и ожидаемая мною вспышка возобновленного интереса.
— Безумную половину заставляет прятаться страх разоблачения и, как следствие, смерти физической оболочки, то есть наказания. Но что ей мешает непосредственно сейчас вынырнуть из глубин вашего подсознания и реализовать манию убийства? Мы одни. У вас есть оружие. Я связан. Однако я жив, а значит, вы совершенно адекватная цельная личность вне подозрений.
Он улыбнулся. Конечно, приятно узнать, что ты, скажем так, и под психическую статью не попадаешь. Я доставил ему интеллектуальное удовольствие, и он еще больше расслабился. Зевнул шире, чем прежде, сказал почти дружеским тоном:
— Сейчас проверим, не располовинился ли в худшую сторону товарищ Боец, — Командир прижал к уху шайбу наушника, щелкнул тумблером и проговорил в микрофон: — Боец, прием, как меня слышишь?.. Понятно, опасностей не наблюдается, понял тебя. Следи за расходом дыхательной смеси, не забывай. До связи. — Щелчок другим тумблером и: — Ученый, прием, как дела?.. Вас понял, нашли каменистые отложения... Понятно, собираете пробы минералов. До связи, — и снова щелчок, зевок, взгляд на часы, на меня и, слегка насмешливое: — Не знаю, огорчились вы, Доктор, или обрадовались, но они оба живы.
— Рано делать выводы, Командир. Против Бойца физическая оболочка Ученого не имеет шансов. А Бойца, пожалуй, надо было исключить сразу. Во всяком случае, с того момента, как он вооружился ручным пулеметом, ибо до того, при раскладе три против одного, существовал некоторый шанс товарища Бойца одолеть.
— Ерунду говорите, — вяло мотнул головой Командир и, зевнув в который уж раз, продолжил с ленцой: — Чушь городите, в соответствии с которой мы имеем дело снова с той же парой подозреваемых, причем один из них сам же и выдвинул версию о психическом помешательстве, а другой ее развивает. Абсурдистика получается, ерундистика.
Он прав! Как же он прав! Знал бы сам, как! Вот бы с него мигом слетела всякая сонливость. В одну секунду!
Да, и раньше я нес сущую ерунду, и продолжу его обволакивать голосом, убаюкивать вензелями фраз, не забывая позаботиться о должной ритмике произносимого:
— Зря вы так. Хотя бы ради эксперимента, отриньте скепсис. Попытайтесь мне поверить. Я очень хороший врач. Очень. Вы устали, отсюда и ваш скепсис. Вы очень устали. Выслушайте меня. Расслабьтесь. Я вам все объясню, товарищ Командир. Слушайте меня, товарищ. Я ваш товарищ. Я ваш друг. Я хочу только хорошего. Только хорошего. Все хорошо. Очень хорошо...
Ну, и так далее. В том же правильно пойманном темпоритме, все более и более томным голосом, не позволяя его взгляду отлипнуть от моих черных зрачков.
Большое спасибо Наркомздраву РСФСР за приказ, изданный еще в 1926-м, который разрешил практиковать гипноз только врачам и только в условиях лечебных учреждений. Спасибо и за то, что таковых специальных учреждений раз, два, и обчелся. То есть в народе практически стерлась память о чуде гипноза. О научно доказанном чуде, творить которое теоретически может научиться каждый советский врач. На курсах повышения квалификации обучат почти любого, будьте уверены. Надобно лишь иметь усердие, положительные рекомендации и суметь внятно обосновать желание расширить рамки врачебной квалификации. А я очень хороший врач, в том числе и с точки зрения умения обосновывать. Руководство всегда поощряло мои инициативы в области разностороннего совершенствования на медицинском поприще.
— ...Верьте мне. Я видел, что Ученый заколол Техника. Я промолчал об этом, поскольку решил следить за предателем. Надо выяснить его замыслы. Надо...
Не совсем, однако, нечто из той же оперы пел фальцетом Ученый после того, как Боец предложил меня «чик-чирик». И Командир по большому счету внял доводам «профессора». То есть тема слежки за предателем после его выявления не должна вызвать у загипнотизированного чекиста всплеск внутреннего протеста. Она и не вызвала. Я попал, вписался в тему.
— ...следить за предателем. Ученый-предатель. Он — враг. А я ваш друг. Я ваш товарищ. Мы друзья. Мы доверяем друг другу...
Будь на моем месте какой-нибудь грязный цыган, наделенный природой даром гипноза, будто бы в насмешку над Высшей расой, он бы сразу же, едва загипнотизировав соню, потребовал развязать руки. И потерпел бы фиаско. Грязные цыгане и эстрадные шарлатаны дискредитировали гипноз — за что им, свиньям, вынужден высказать свою благодарность, — потому что неучи. На курсах повышения квалификации мне доходчиво объяснили, что, к примеру, высоконравственную девушку никакой гипнотизер не заставит поцеловать незнакомого мужчину. Да и знакомого тоже, если только он ей не отец, брат и так далее. И то только в щеку, по-детски. «Сила гипноза зависит не только от гипнотизера, но и от психической натуры гипнотизируемого», — как говорил Бехтерев. Психическую натуру, впрочем, тоже возможно подавить, но только при помощи фармакологии, и это уже будет не совсем гипноз, или совсем не гипноз.
— ... Друг мой, мне трудно следить за предателем. Помогите мне, товарищ. Как коммунист коммунисту. Мне трудно со связанными руками. Я страдаю. Избавьте подчиненного от страданий. Это ваш долг. Придите ко мне на помощь...
И он пришел. Точнее, подошел и снял с меня путы. Избавил от страданий и улыбнулся, весь из себя такой счастливый-счастливый.
Пробудившись от фармакологического забытья, Командир сразу окунулся в стресс, связанный с убийством Техника.
И, минуты спустя, еще стресс, спровоцированный Бойцом.
И тяжело переживаемый чекистом выход из спровоцированного стрессового состояния.
А сейчас все относительно в порядке — двое снаружи работают, я обездвижен.
И природа берет свое, психика притормаживает, соблазняет сознание покоем в царстве Морфея, где и быстрее, и проще восстановиться.
— Хотите таблетку кофеина? — предложил я. Произнес предложение со своими обычными интонациями, будто и нету вовсе у меня пут на запястьях, будто и ситуация вполне ординарная.
— Что?..
Уже хорошо — он переспрашивает без настороженности. Просто недослышал и переспросил. Он не то, чтобы открыт, но и не замкнут наглухо. Следовательно, лишь от меня зависит, гаркнет ли он спустя фразу-две: «Отставить разговорчики!», или превратится в слушателя.
— Таблетку кофеина хотите? Против сонливости помогает. Под моим креслом саквояж, в нем таблетки. Я подскажу, какие из них с кофеином.
— Нет, не нужно. Обойдусь.
И это радует, что ты обойдешься. А то на упаковках с таблетками написан состав, читать по-немецки ты, дорогой мой, умеешь, и пришлось бы действительно подсказать тебе нужное зелье. Дорогой мой, тормозящий чекист. Можно сказать — коллега.
Была! Была у меня гнилая идейка завести разговор на тему Лубянки. Мол, не встречались ли мы с вами, товарищ, часом, в курилке у окна с видом на памятник Феликсу Эдмундовичу? Дескать, лицо ваше красивое кажется мне знакомым. Но, поразмыслив, от гнилой идейки я отказался. Потому, что она, действительно, гнилая. Во-первых, мы не встречались, а, во-вторых, Ученый уже пытался съехать на автобиографические темы, и чего? Командир тут же его пресек. Хотя только-только продышался и чуть порозовел после циркового аллюра Бойца, только-только в себя приходил, а пресек жестко и однозначно.
— Ну, не хотите, как хотите. А то бы и я с вами за компанию принял кофеинчика. Для прояснения в мозгах, так сказать. Честно признаюсь — в них, в мозгах моих, изряднейшая мешанина. Честно сказать, дать клятву, что я не убивал Техника, увы, не могу.
Зацепил! Я его зацепил! Интерес в глазах Командира появился нешуточный. Еще бы! Вместо горячих слов в свое оправдание услышать такое от подозреваемого. Какой чекист отмахнется? Только самый плохой. Но, сдается мне, самых плохих руководство в космос не посылает. Вот я, например, на отличном счету в НКВД.
— Вы признаете себя виновным?
Эка, он. Быка за рога! Топорная тактика, однако проверенная и частенько весьма эффективная. Похоже, главного я добился, навязался в собеседники к товарищу Командиру.
— Помните, я с пеной у рта критиковал гипотезу Ученого о психическом помешательстве? Что, если я ошибался?
— Вы не похожи на психа.
— При раздвоении личности человек не помнит безумств, скажем так, отделившейся от сознания больной половинки. Обстоятельства заставляют безумную половину прятаться, и плоть всецело подвластна здравой части личности, которая подчас и не подозревает, что в глубинах ее затаился маньяк. В научной, и даже в художественной литературе подобные случаи отлично описаны.
— Тогда ВСЕ снова попадают под подозрение, — интерес в его глазах, как я и ожидал, заметно поугас. — Вы себя выгораживаете, Доктор. Только и всего.
— Ошибаетесь. В этом патологическом случае НЕ ВСЕ становятся подозреваемыми. Вы, товарищ Командир, и в этом случае вне подозрения.
— Это еще почему? — В глазах недоверие, боязнь подвоха, и ожидаемая мною вспышка возобновленного интереса.
— Безумную половину заставляет прятаться страх разоблачения и, как следствие, смерти физической оболочки, то есть наказания. Но что ей мешает непосредственно сейчас вынырнуть из глубин вашего подсознания и реализовать манию убийства? Мы одни. У вас есть оружие. Я связан. Однако я жив, а значит, вы совершенно адекватная цельная личность вне подозрений.
Он улыбнулся. Конечно, приятно узнать, что ты, скажем так, и под психическую статью не попадаешь. Я доставил ему интеллектуальное удовольствие, и он еще больше расслабился. Зевнул шире, чем прежде, сказал почти дружеским тоном:
— Сейчас проверим, не располовинился ли в худшую сторону товарищ Боец, — Командир прижал к уху шайбу наушника, щелкнул тумблером и проговорил в микрофон: — Боец, прием, как меня слышишь?.. Понятно, опасностей не наблюдается, понял тебя. Следи за расходом дыхательной смеси, не забывай. До связи. — Щелчок другим тумблером и: — Ученый, прием, как дела?.. Вас понял, нашли каменистые отложения... Понятно, собираете пробы минералов. До связи, — и снова щелчок, зевок, взгляд на часы, на меня и, слегка насмешливое: — Не знаю, огорчились вы, Доктор, или обрадовались, но они оба живы.
— Рано делать выводы, Командир. Против Бойца физическая оболочка Ученого не имеет шансов. А Бойца, пожалуй, надо было исключить сразу. Во всяком случае, с того момента, как он вооружился ручным пулеметом, ибо до того, при раскладе три против одного, существовал некоторый шанс товарища Бойца одолеть.
— Ерунду говорите, — вяло мотнул головой Командир и, зевнув в который уж раз, продолжил с ленцой: — Чушь городите, в соответствии с которой мы имеем дело снова с той же парой подозреваемых, причем один из них сам же и выдвинул версию о психическом помешательстве, а другой ее развивает. Абсурдистика получается, ерундистика.
Он прав! Как же он прав! Знал бы сам, как! Вот бы с него мигом слетела всякая сонливость. В одну секунду!
Да, и раньше я нес сущую ерунду, и продолжу его обволакивать голосом, убаюкивать вензелями фраз, не забывая позаботиться о должной ритмике произносимого:
— Зря вы так. Хотя бы ради эксперимента, отриньте скепсис. Попытайтесь мне поверить. Я очень хороший врач. Очень. Вы устали, отсюда и ваш скепсис. Вы очень устали. Выслушайте меня. Расслабьтесь. Я вам все объясню, товарищ Командир. Слушайте меня, товарищ. Я ваш товарищ. Я ваш друг. Я хочу только хорошего. Только хорошего. Все хорошо. Очень хорошо...
Ну, и так далее. В том же правильно пойманном темпоритме, все более и более томным голосом, не позволяя его взгляду отлипнуть от моих черных зрачков.
Большое спасибо Наркомздраву РСФСР за приказ, изданный еще в 1926-м, который разрешил практиковать гипноз только врачам и только в условиях лечебных учреждений. Спасибо и за то, что таковых специальных учреждений раз, два, и обчелся. То есть в народе практически стерлась память о чуде гипноза. О научно доказанном чуде, творить которое теоретически может научиться каждый советский врач. На курсах повышения квалификации обучат почти любого, будьте уверены. Надобно лишь иметь усердие, положительные рекомендации и суметь внятно обосновать желание расширить рамки врачебной квалификации. А я очень хороший врач, в том числе и с точки зрения умения обосновывать. Руководство всегда поощряло мои инициативы в области разностороннего совершенствования на медицинском поприще.
— ...Верьте мне. Я видел, что Ученый заколол Техника. Я промолчал об этом, поскольку решил следить за предателем. Надо выяснить его замыслы. Надо...
Не совсем, однако, нечто из той же оперы пел фальцетом Ученый после того, как Боец предложил меня «чик-чирик». И Командир по большому счету внял доводам «профессора». То есть тема слежки за предателем после его выявления не должна вызвать у загипнотизированного чекиста всплеск внутреннего протеста. Она и не вызвала. Я попал, вписался в тему.
— ...следить за предателем. Ученый-предатель. Он — враг. А я ваш друг. Я ваш товарищ. Мы друзья. Мы доверяем друг другу...
Будь на моем месте какой-нибудь грязный цыган, наделенный природой даром гипноза, будто бы в насмешку над Высшей расой, он бы сразу же, едва загипнотизировав соню, потребовал развязать руки. И потерпел бы фиаско. Грязные цыгане и эстрадные шарлатаны дискредитировали гипноз — за что им, свиньям, вынужден высказать свою благодарность, — потому что неучи. На курсах повышения квалификации мне доходчиво объяснили, что, к примеру, высоконравственную девушку никакой гипнотизер не заставит поцеловать незнакомого мужчину. Да и знакомого тоже, если только он ей не отец, брат и так далее. И то только в щеку, по-детски. «Сила гипноза зависит не только от гипнотизера, но и от психической натуры гипнотизируемого», — как говорил Бехтерев. Психическую натуру, впрочем, тоже возможно подавить, но только при помощи фармакологии, и это уже будет не совсем гипноз, или совсем не гипноз.
— ... Друг мой, мне трудно следить за предателем. Помогите мне, товарищ. Как коммунист коммунисту. Мне трудно со связанными руками. Я страдаю. Избавьте подчиненного от страданий. Это ваш долг. Придите ко мне на помощь...
И он пришел. Точнее, подошел и снял с меня путы. Избавил от страданий и улыбнулся, весь из себя такой счастливый-счастливый.
4. Боец
Опростоволосился Боец! Обмишурил его «профессор»! Облапошил! Ай да Ученый! Вот уж не ожидал! Нет, правда, ну никак не ожидал от Ученого столь филигранной игры! Я помню, я слышал, как он требовал, чтобы Боец помог вынести клетку с крысами, как он нагло заострял на клетке внимание! Ай, какая же умничка наш Ученый! Ай!..
Но и я тоже молодец. Другой бы на моем месте прошагал мимо клетки с дохлыми крысами и бегом, бегом на подходящую огневую позицию, а я задержался, нагнулся к клетке, повнимательнее присмотрелся, да и узрел махонькие такие, миллиметровые дырочки в донце под спрессованным сеном, на котором валялись лапками кверху лабораторные грызуны.
Почему Бойца не смутило, что днище у клетки непропорционально толстое?.. Впрочем, и раньше клетку от нас отнюдь не прятали, и никого ее диспропорции не волновали. В том числе и меня...
В двойном дне клетки — совершенно очевидно! — находилась до поры, до времени, порция сильнодействующего и бесцветного ядовитого газа, очень возможно, что в сжиженном состоянии. Нету времени искать на ощупь вентиль-секретик, но именно его тайком повернул Ученый после того, как убедился, что крысы способны НОРМАЛЬНО дышать воздухом Чужой планеты. Улучил момент, повернул вентиль и, спустя чуть, крысы благополучно издохли! Ай, браво! Ай, как славно задумано!..
Оставляю клетку в покое и, словно бешеный обезьян, ползу по лестничным перекладинам назад в шлюз, где, точно ошпаренный, бросаю оружие срываю с головы шлем-горшок, сбрасываю шкуру скафандра, которую, по счастью, даже и не пытался подгонять по фигуре. Подбираю брошенный «парабеллум» и кубарем обратно, вниз по перекладинам. Упал ничком в истоптанную траву, лег грудью на пистолет в согнутой правой руке, левую руку безвольно откинул в сторону. Лежу в глупой позе покойника и радуюсь, что в целях экономии времени изначально отринул идею завернуть в арсенальный отсек да вооружиться чем-нибудь более крупнокалиберным, более подходящим для реализации первоначального плана. Радуюсь потому, что крупный калибр под своим телом хрен спрячешь, в отличие от пистолета...
Но и я тоже молодец. Другой бы на моем месте прошагал мимо клетки с дохлыми крысами и бегом, бегом на подходящую огневую позицию, а я задержался, нагнулся к клетке, повнимательнее присмотрелся, да и узрел махонькие такие, миллиметровые дырочки в донце под спрессованным сеном, на котором валялись лапками кверху лабораторные грызуны.
Почему Бойца не смутило, что днище у клетки непропорционально толстое?.. Впрочем, и раньше клетку от нас отнюдь не прятали, и никого ее диспропорции не волновали. В том числе и меня...
В двойном дне клетки — совершенно очевидно! — находилась до поры, до времени, порция сильнодействующего и бесцветного ядовитого газа, очень возможно, что в сжиженном состоянии. Нету времени искать на ощупь вентиль-секретик, но именно его тайком повернул Ученый после того, как убедился, что крысы способны НОРМАЛЬНО дышать воздухом Чужой планеты. Улучил момент, повернул вентиль и, спустя чуть, крысы благополучно издохли! Ай, браво! Ай, как славно задумано!..
Оставляю клетку в покое и, словно бешеный обезьян, ползу по лестничным перекладинам назад в шлюз, где, точно ошпаренный, бросаю оружие срываю с головы шлем-горшок, сбрасываю шкуру скафандра, которую, по счастью, даже и не пытался подгонять по фигуре. Подбираю брошенный «парабеллум» и кубарем обратно, вниз по перекладинам. Упал ничком в истоптанную траву, лег грудью на пистолет в согнутой правой руке, левую руку безвольно откинул в сторону. Лежу в глупой позе покойника и радуюсь, что в целях экономии времени изначально отринул идею завернуть в арсенальный отсек да вооружиться чем-нибудь более крупнокалиберным, более подходящим для реализации первоначального плана. Радуюсь потому, что крупный калибр под своим телом хрен спрячешь, в отличие от пистолета...