Зингер Исаак Башевис
Последний Шлемель, или Рассказы мальчика, выросшего в Варшаве

   Исаак Зингер
   Последний Шлемель, или Рассказы мальчика, выросшего в Варшаве
   Предисловие Ольги Мяэотс
   Перевод: Ольга Мяэотс
   Жизнь - это память1
   Чудо великое свершилось тут.
   Надпись на дрейдле2
   Если романы и новеллы Исаака Башевиса Зингера, написанные для взрослых, постепенно входят в круг чтения русскоязычного читателя, то рассказы и сказки, написанные им для детей, пока мало известны. Между тем в литературном наследии Зингера произведения для детей занимают особое место. В изящных миниатюрах воплотились самые главные мечты и надежды писателя, с особой яркостью раскрылось удивительное мастерство великого рассказчика.
   Зингер считал себя именно рассказчиком - сочинителем историй и именно этот талант называл своим главным литературным достоинством.
   К детской литературе писатель обратился уже сложившимся мастером, сказки и рассказы для детей как бы подводят итог его литературной карьере.
   Почему именно сказки для детей? В интервью последних лет Исаак Башевис Зингер признавался, что литературная атмосфера эпохи вызывает у него глубокое разочарование, и указывал: "Великая трагедия современной литературы заключается в том, что она все больше внимания уделяет объяснению, комментированию и все меньше - собственно событиям"3 .
   Объясняя свое увлечение детской литературой, писатель обосновывал его именно желанием противопоставить настоящий рассказ - увлекательный, динамичный, написанный ярким живым языком, жиденькому бесформенному повествованию, отягощенному морализаторством и псевдосимволикой. "Пусть не все со мной согласятся, но я считаю, что мы живем в эпоху, когда литература все больше стремится к дидактичности и утилитарности"4, - отмечал Зингер.
   Полемизируя с критиками и теоретиками литературы, утверждающими, что литература призвана объяснять жизнь, помогать человеку понять себя самого и найти свое место в мире, подменяя тем самым философию, психологию, социологию и другие науки, Исаак Башевис Зингер был убежден, что литература в первую очередь - развлечение, и любое навязывание ей несвойственных функций неизбежно приводит к ее разрушению. Назначение писателя - сочинять истории, а не переделывать мир. Однако литератору, не следующему в русле модных течений все труднее найти себе читателя. Если сочинение не нуждается в комментариях и толкованиях, оно не привлекает внимания публики.
   "Я обратился к детям, потому что вижу в ребенке последние убежище от взбесившейся литературы, стремящейся к саморазрушению"5, - заявил Зингер в своем интервью в 1969 году. Напечатанная на первой странице "Книжного обозрения "Нью-Йорк Таймс", эта фраза звучала как литературная декларация.
   ----------------------------------------------------------------------
   1 Singer Isaac Bashevis Love and Exile: A Little Boy in Search of God, Etc. - N.Y., 1984, p. 72.
   2 Еврейская игрушка - волчок для игры и гадания.
   3 Singer, Isaac Bashevis On Literature and Life. Arizona, 1979, p. 10.
   4 "New York Times Book review", 1969, nov., № 9, с. 66.
   5 Т а м  ж е, с. 1.
   ----------------------------------------------------------------------
   С тревогой и сожалением говоря об упадке взрослой литературы, Зингер противопоставляет ей литературу для детей, качество которой, по его мнению, неуклонно растет. В детях он видит истинных читателей, которые оценивают искусство по одному единственно верному критерию: нравится - не нравится. "По собственному опыту я знаю, что ребенку нужны хорошо сочиненные истории, логичные и написанные ясным языком, а иллюстрации к ним призваны украшать текст, а не затуманивать его"1.
   Литературные заслуги писателя отмечены самыми высокими литературными премиями. В 1970 году книга "День удовольствий: рассказы о мальчике, выросшем в Варшаве", в которой он пересказал для детей отдельные новеллы из сборника "В суде отца моего", была удостоена Национальной книжной премии США. Получая награду, Зингер произнес речь, в которой сформулировал причины, заставившие его предпочесть детскую аудиторию взрослой.
   "Я мог бы назвать сотни причин, подтолкнувших меня писать для детей, но... я назову лишь десять из них:
   1. Дети читают книги, а не рецензии, им нет дела до критиков.
   2. Дети не читают для того, чтобы познать самих себя.
   3. Они не читают для того, чтобы избавиться от чувства вины, побороть жажду протеста или чтобы справиться с одиночеством.
   4. Им нет дела до психологии.
   5. Они ни в грош не ставят социологию,
   6. И не пытаются понять Кафку или "Поминки по Финнегану".
   7. Дети не утратили веры в семью, ангелов, демонов, ведьм, гоблинов, логику, ясность изложения, пунктуацию и прочий устаревший хлам.
   8. Им нравятся интересные истории, а не комментарии к ним; они не читают сносок и послесловий.
   9. Если книга скучная, они без стеснения зевают и не боятся осуждения.
   10. Дети не ожидают от любимого автора, что он спасет человечество, и, какими бы маленькими они ни были, понимают: это ему не по силам. Лишь взрослые лелеют подобные заблуждения".
   Спустя восемь лет в речи на банкете по случаю присуждения ему Нобелевской премии Зингер вновь повторил эти тезисы, что подтверждает: "уход в детскую литературу" был для писателя важным продуманным решением.
   "Я не делаю различия между теми произведениями, которые пишу для взрослых, и теми, что сочиняю для детей. В них царит один и тот же дух, одинаковый интерес к сверхъестественному. Я даже упоминаю одни и те же города и местечки. В наше время, когда литература постепенно теряет свое предназначение и искусство рассказывать истории предается забвению, дети остаются самой лучшими читателями", - пишет Зингер в предисловии к сборнику "Как Шлемель отправился в Варшаву"2. 
   ----------------------------------------------------------------------
   1 "New York Times Book review", 1969, nov., № 9, с. 66.
   2 Singer Isaak Bashevis. When Shliemel Went to Warsaw and Other Stories. N.Y., 1968.
   ----------------------------------------------------------------------
   Несомненно, обращение к детям - это не просто желание сменить аудиторию на более отзывчивую. Исаак Башевис Зингер не мог не сознавать, что, обращаясь ко взрослым, он говорит с прошлым и настоящим, и лишь дети дают ему желанный выход в будущее, дают веру и оптимизм.
   В красивой и мудрой новелле "Нафтали-сказочник и его конь Сус" Зингер создал поэтичный образ странствующего сказителя. Герой рассказа, книгоноша Нафтали, всю жизнь ходил от села к селу, сочинял истории и рассказывал их всем, у кого была охота слушать. Вечный странник, он не обзавелся ни домом, ни семьей, но жизнь его не прошла бесследно: истинный творец, Нафтали сумел соединить в своих сказках прошлое и будущее, и труд его оказался бессмертным. Незамысловатый сюжет перерастает в мудрую притчу, ибо: "Пока будущее не наступило, нам не дано предугадать, что оно принесет. Настоя
   щее - лишь миг, а прошлое - длинная история. Те, кто не рассказывает историй и не слушает их, живут лишь настоящим, а этого недостаточно".
   Главной темой, питавшей творчество Исаака Башевиса Зингера, была судьба еврейского народа. И ее отражение в мировой судьбе. Кто-то из критиков назвал Зингера писателем, который "на мертвом языке пишет о мертвом мире". Но Зингер не верил, что мир, породивший его, исчез навсегда, - слишком много жизненной энергии, красоты, мудрости и даже чудаковатости было заключено в тех людях, которых он встречал в Варшаве и Билгорае, в крошечных местечках и на больших дорогах. Как писатель он знал: мир, о котором рассказывает литература, остается жить.
   "Башевис Зингер личным усилием удерживает от сползания в забвение мир своего детства - мир предвоенной еврейской Варшавы, и мир своей юности веселый мир еврейских артистов, поэтов, художников, и родной и душный мир штетла, отлетевший в вечность вместе с дымом труб крематориев", - писала переводчица Наталья Рубин-штейн1.
   Книги Исаака Башевиса Зингера, пожалуй, лучшее свидетельство ушедшей эпохи. Однако писателю было важно не просто сохранить память о прошлом, но показать: под остывшим пеплом тлеет огонь и, значит, возможно возрождение.
   "Все остается жить и ничего не теряется во времени", - так заканчивается сказка "Сон Менше", герой которой, мальчик-сирота, попадает в зачарованный замок, где живут его умершие родители, где хранится память о его предках и где в запертых комнатах бережно собраны свидетельства его собственной жизни - старые игрушки, одежда, из которой он вырос, подарки, которые получал по праздникам, а еще - звуки счастливых разговоров, песни и смех, голоса родителей и друзей, странные видения, являвшиеся ему в снах и... даже мыльные пузыри! В удивительном замке, "где ничто не исчезает", мальчику приоткрывается и его будущее, тот путь, который ему предстоит пройти, прежде чем он вернется в сказочный замок, чтобы навсегда воссоединиться с теми, кого любил и память о ком всегда живет в его сердце.
   "Литература помогает нам сохранить память о прошлом во всем многообразии его проявлений... Для писателя и читателей все герои остаются жить вечно. В реальной жизни многие из людей, о которых я пишу, давно покинули этот мир, но для меня они по-прежнему живы и я надеюсь, что они позабавят читателей своей мудростью, странными верованиями, а порой и своей глупостью", - пишет Зингер в предисловии к первому сборнику сказок "Коза Злата"2.
   Произведения, написанные Зингером для детей, можно разделить на три группы - воспоминания о собственном детстве, пересказы библейских легенд и сказки, основанные на фольклорных мотивах. Фольклор, древние предания - вот корни, питающие национальную культуру, та почва, которая определяет формирование личности человека. Именно сказки дали Зингеру возможность обратиться к самым главным первоисточникам еврейской культуры, воссоздать, пусть лишь на книжных страницах, атмосферу жизни народа - населив ее строгими раввинами и оборотистыми торговцами, мечтателями и чудаками, шлемелями и мудрецами из Хелма.
   Сказка привлекала Зингера еще и своей способностью превращать самые невероятные события в логичные и достоверные. "Я всегда стремился показать читателю, что, даже если жизнь представляется нам хаотичной, она не столь бессмысленна, как нам кажется"3.  И в самом деле, сказка, развивая традиционные сюжетные линии, в то же время поражает многообразием форм их художественного воплощения. Заданность сказочного сюжета и непредсказуемость его развития с наибольшей полнотой отражают представление Зингера о мироустройстве, где все предопределено, но путь каждого человека от рождения до смерти непредсказуем. "Я верю, что создатель вселенной имел план... Я верю в доброго Бога, а не в злого. Но и добрый Бог может причинить немало бед малым существам, не понимающим его замысла... Мы малы и ничтожны, Бог велик и милосерден"4. 
   ----------------------------------------------------------------------
   1 Башевис-Зингер И. Гаснущие огни. - Иерусалим, 1990. - С. 13.
   2 Singer I.B. Zlateh the Goat and Other Stories. N.Y. 1966.
   3 Singer, Isaac Bashevis On Literature and Life. Arizona, 1979, p.10.
   4 Т а м  ж е, с. 12-13.
   ----------------------------------------------------------------------
   Писателя манят тайны мира, скрытые и в большом, и в малом. В произведениях Зингера иррациональное, чудесное присутствует постоянно, но лишь в сказках оно обретает новые силы и становится главной пружиной, позволяет верить, что возможно все и счастливый конец закономерен и предопределен вечным порядком мироустройства.
   Сказочные чудеса предполагают наличие специальной "волшебной среды" колдунов, гномов, демонов, королей и принцев, заколдованных дворцов, таинственных кладов, - всеми этими "реалиями" щедро пересыпаны сказки Зингера. И порой уже не разберешь, демон или праведник держит волшебный дрейдл , определяющий судьбу героев. И становится жутко и страшно, и радостно оттого, что наперед знаешь: зло будет повержено и изгнано "в тот край, где ни люди не ходят, ни скотина не бродит, где небо из меди, а земля из железа".
   Писатель вспоминал, что в детстве истории о демонах и нечистой силе были в семье своеобразным средством воспитания: "Чтобы не пропало мое рвение к вере, старшие рассказывали мне бесконечное множество сказок - про диббуков1, про колдовство и про дома с привидениями, про мертвецов, встающих из могил". Осознание опасного соседства удивительного мира, населенного сверхъестественными существами - бесами, ведьмами, домовыми, - придавало жизни маленького Итчеле особый терпкий привкус, расширяло границы реального мира, и, главное, будило фантазию, тем самым способствуя воспитанию будущего писателя.
   Конечно, сказки Исаака Башевиса Зингера - не только для детей: они вобрали в себя золотые крупицы памяти об ушедшей жизни, о мире и людях, навсегда, казалось бы, канувших в прошлое. Если в романах, прославивших Зингера на весь мир, писатель воссоздал историю еврейского народа - от Средних веков до трагических дней Катастрофы, объединив детали быта, смятение страстей и духовные искания в объемное полотно, то в сказках оживают мечта, фантазия и... вера в чудо.
   Вера в чудо, напряженное ожидание его - важная черта еврейской ментальности, а сказки, наполненные чудесами и волшебством, как бы подтверждают реальность и оправданность наших надежд.
   И все же самые важные чудеса происходят незаметно для глаз: они повсюду, потому что сама жизнь чудесна. Удивительно тонкой и лиричной сказкой оборачивается последняя новелла в сборнике "День удовольствий" "Шоша" (не путать с одноименным романом!). Автор вспоминает свое детство на Крохмальной улице в Варшаве и свою подружку-соседку девочку Шошу, для которой когда-то темными вечерами сочинял удивительные истории: "Я рассказывал девочкам, что у моего отца есть сокровища, которые он хранит в пещере в лесу. Я хвастался тем, что мой дед якобы был королем Билгорая, и уверял Шошу, что знаю заклятие, которое, стоит произнести его вслух, обратит мир в прах". Рассказ - сложное переплетение сказочных сюжетов, роящихся в голове мальчика, его страхов, надежд, пробуждающихся чувств. Минули годы, автор вырос, и, покидая навсегда родину, приходит проститься с двором, где прошло его детство. Он стал писателем, у него своя семья и свой путь в жизни, но память о темных вечерах и о девочке с косичками сохранилась в его сердце.
   И происходит чудо: открыв ту самую заветную дверь, автор встречает рыженькую девочку - точь-в-точь Шоша! - которая узнает его, потому что слышала о нем от матери, выросла на его рассказах.
   Оказывается, прошлое не уходит, оно может существовать параллельно с настоящим, оживая в нашем сердце от любого пустяка - запаха свежих булочек, скрипа старых половиц или стрекотания сверчка за печкой. Только постигая тайну жизни, ошибаясь, приходя в отчаяние и поднимаясь вновь, мы постепенно начинаем понимать, как важно найти в жизни волшебное слово - то, что возродит из праха дорогой нам мир.
   Исаак Башевис Зингер признавался, что, будучи пессимистом в отношении "малого мира" людей, он остается оптимистом, когда речь идет о вселенском мироустройстве.
   "Пессимизм творческого человека - это не упадничество, но выражение страстного желания спасти человечество. Поэт, развлекая читателей, одновременно пытается постичь вечные истины, смысл бытия. На свой лад он пробует разгадать загадку времени и перемен, найти причину страданий, обнаружить любовь даже в бездне жестокости и несправедливости. Как бы странно ни звучали эти слова, я часто мечтаю о том, что, когда изживут себя многочисленные социальные теории и человечество устанет наконец от войн и революций, именно поэт, которого Платон изгнал из своей Республики, встанет, чтобы спасти нас всех", - этими словами Исаак Башевис Зингер закончил свою Нобелевскую речь.
   C пессимизмом глядя на современный литературный процесс, Зингер не мог не хранить в душе надежду на возрождение литературы: "Я верю, что литературе для взрослых еще суждено возродиться и возрождение это произойдет именно через литературу детскую"2.
   ----------------------------------------------------------------------
   1 Злые духи, вселяющиеся в человека.
   2 "New York Times Book review", 1969, nov., № 9.
   ----------------------------------------------------------------------
   Взгляд большого художника всегда оригинален и зачастую кажется парадоксальным. Иногда нам бывает трудно согласиться с мастером, но прислушаться к нему необходимо.
   Кто я
   Я родился в городке Радзимине недалеко от Варшавы, столицы Польши, 14 июля 1904 года. Мой отец, Пинхос Менахем Зингер, был раввином и очень религиозным человеком. У него были голубые глаза, рыжая борода и длинные черные пейсы. Моя мать, Батшеба, дочь раввина из Билгорая, что неподалеку от Люблина, тоже была рыжеволосой. Как и положено было благочестивой замужней женщине, она коротко стриглась и носила парик.
   В начале 1908 года, когда мне было три, наша семья переехала из Радзимина в Варшаву. Там мой отец стал раввином на одной из самых бедных улиц - Крохмальной. Дом, в котором я вырос, в Америке назвали бы трущобой, но в те дни он не казался нам так уж плох. По вечерам мы зажигали в квартире керосиновую лампу. Такие удобства, как горячая вода и ванна, были нам неизвестны, а туалет находился во дворе.
   На Крохмальной жили в основном бедные лавочники и разнорабочие, но попадались среди местных обитателей и образованные, как, впрочем, и уличная голытьба, воры и мошенники.
   Когда мне исполнилось четыре, я стал ходить в хедер1. Каждое утро за мной заходил учитель и отводил меня в школу. Я брал с собой молитвенник, а позже Библию или том Талмуда. Это были единственные мои школьные учебники. В хедере нас в основном учили молиться и читать Пятикнижие. А еще - писать на идиш. У моего первого учителя была длинная белая борода.
   ----------------------------------------------------------------------
   1 Еврейская начальная религиозная школа.
   ----------------------------------------------------------------------
   Когда мы переехали в Варшаву, мой младший братишка, Моше, был еще совсем маленький, сестра, Гинде Эстер, была старше меня на тринадцать лет, а брат, Израиль Иошуа, на одиннадцать. Все мы, кроме Моше, стали впоследствии писателями. Брат так же, как и я, писал на идиш. Его роман Братья Ашкенази переведен на несколько языков, в том числе и на английский.
   В нашем доме царил культ учения. Отец целыми днями просиживал над Талмудом. Мать, едва у нее выдавалась свободная минутка, открывала какую-нибудь религиозную книгу. У других детей были игрушки, а мне их заменяли книги моего отца. Я начал "писать" еще до того, как выучил буквы: макал перо в чернила и водил им по бумаге. Шаббат был для меня сущим мучением, ведь в этот день писать было нельзя.
   В квартире на Крохмальной мой отец вершил раввинский суд. Жители нашей улицы обращались к нему за советом или для того, чтобы он рассудил их спор по законам Торы. В те времена у евреев раввин вершил не только религиозные, но и мирские дела. По сути, отец был одновременно и раввином, и судьей, и духовным наставником. Приходили к нему и просто излить душу. Он председательствовал на свадьбах, которые тоже совершались в нашей квартире, а иногда давал разрешение на развод.
   Я рос любознательным. Наблюдал за взрослыми, прислушивался к их разговорам, хоть и не все в них понимал.
   Очень рано я стал задавать сам себе вопросы: что случится, если птица все время будет лететь в одну сторону? А что будет, если построить лестницу от земли до неба? Что было до сотворения мира? Есть ли у времени начало? И с чего тогда оно началось? Есть ли предел у пространства? И как может быть у пространства конец, раз оно - пустота?
   В нашей квартире на Крохмальной, 10, был балкон. Часами простаивал я на нем, размышляя о том и о сем. В летние дни на балкон залетали разные насекомые: мухи, пчелы, бабочки. Эти крошечные существа очень меня занимали. Что они едят? Где спят? Кто дал им жизнь? По ночам на небе появлялись луна и звезды. Мне объяснили, что некоторые звезды больше земли. Но если они и впрямь такие огромные, то как умещаются на узкой полоске неба над крышами домов? Мои вопросы часто ставили родителей в тупик. Отец втолковывал мне, что нехорошо забивать голову такими сумбурными мыслями. А мама обещала, что я все узнаю, когда вырасту. В конце концов я понял, что и взрослые не знают ответов на все вопросы.
   На нашей улице умирали люди. Смерть потрясала и пугала меня, но в то же время мне хотелось постичь ее тайну. Мама, как могла, пыталась меня утешить. Она рассказывала, что после смерти души умерших попадают в рай. Но мне хотелось узнать, что делают души там, в раю? И как там все устроено? Я часто размышлял об ужасах ада, где томятся души грешников.
   Меня рано стали волновать людские страдания. Я знал, что прошло уже более ста лет с тех пор, как Польша, разорванная на части и разделенная между Россией, Германией и Австрией, потеряла независимость. Но евреи-то потеряли землю Израиля почти две тысячи лет назад! Отец уверял меня, что, если евреи будут вести себя благочестиво, придет Мессия и вернет всех в Землю обетованную. И все же две тысячи лет ожидания - чересчур долгий срок. И потом, как можно быть уверенным, что все евреи станут соблюдать законы Бога? На нашей улице было полным-полно воришек и всяких мошенников. Такие людишки могли задержать приход Мессии, а то и вовсе превратить его в несбыточную, мечту на веки вечные...
   В год, когда я родился, умер великий еврейский лидер Теодор Герцель. Доктор Герцель убеждал евреев не ждать прихода Мессии, а самим создать государство в Палестине. Но как - ведь земля-то принадлежала туркам?
   На нашей улице жили революционеры, которые хотели свергнуть с престола русского царя. Они мечтали создать государство, где бы все работали и не было ни бедных, ни богатых. Но как свергнуть царя, если его охраняет столько солдат с саблями и винтовками? И разве может быть так, чтобы не стало бедных и богатых? Всегда одни люди будут жить на Крохмальной улице, а другие на Маршалковской, там, где модные магазины и бульвар с красивыми деревьями. Одни будут жить в больших городах, другие - в забытых Богом местечках. В нашей семье часто спорили об этом. Я слушал и ловил каждое слово.
   Мои родители, старший брат и сестра любили всякие истории. Отец часто рассказывал о чудесах, которые совершали раввины, а еще о призраках, демонах и домовых. Так он пытался укрепить нашу веру в Бога и в добрые и злые силы, правившие в мире. Мама любила вспоминать Билгорай, где ее отец-раввин держал в строгости всю общину. Мой брат Иошуа отошел от религии и стал читать светские книги. Он рассказывал мне о Германии, Франции, Америке, о незнакомых народах и племенах, о странных верованиях и обычаях. Он так живо все описывал, словно видел это собственными глазами. Сестра увлекалась романтическими историями о графах, которые влюблялись в простых служанок. Были у меня и собственные фантазии. Очень рано я начал выдумывать разные сказки и рассказывал их мальчикам в хедере. Однажды я досочинялся до того, будто мой отец - король, и так все расписал, что мальчишки решили, что это правда. До сих пор не пойму, почему они мне поверили. Уж я-то, в моей одежонке, вовсе не был похож на принца.
   В 1914 году началась Первая мировая война. В 1915-м, когда мне исполнилось одиннадцать, немцы захватили Варшаву. В 1917-м я услыхал необыкновенную новость: русского царя Николая Второго свергли с престола. Солдаты с саблями и винтовками не встали на его защиту, а наоборот, поддержали революционеров. Если такое возможно, как не поверить, что настанет пора, когда не будет ни бедных, ни богатых?
   Но до этого, по всей вероятности, было еще очень далеко. В 1917 году в Варшаве царили голод и тиф. Немцы хватали людей на улицах и отправляли на принудительные работы. Наша семья голодала, поэтому было решено, что мама и младшие дети, брат Моше и я, поедут в Билгорай к дедушке, там было легче достать продукты. В ту пору мне исполнилось тринадцать, но, хотя мне уже справили Бар-Мицву1, я все еще не нашел ответа ни на один из мучивших меня вопросов.
   ----------------------------------------------------------------------
   1Вступление мальчика в совершеннолетие.
   ----------------------------------------------------------------------
   Тайны Каббалы
   На Крохмальной улице нас знали все. Что ни день мы с моим приятелем Менделем часами слонялись по ней, обняв друг дружку за плечи. Поглощенные выдумыванием всяких историй, мы то и дело натыкались на корзины с фруктами и овощами, принадлежавшие торговкам, и те кричали нам вслед: "Совсем ослепли, бездельники!"
   Мне было в ту пору лет десять. А Менделю уже одиннадцать. Я был голубоглазый, белолицый, при этом худой, как палка, с тонкой цыплячьей шеей и ярко-рыжими волосами. Пейсы мои вечно развевались, словно их трепало ветром, куртка постоянно расстегивалась, поскольку карманы ее были вечно набиты дешевыми книжками, что продавали по две на грош. Я не только уже мог сам прочесть страницу из Талмуда, но и постоянно совал нос в отцовскую Каббалу, в которой, впрочем, ничего не понимал. На последних страницах этих дешевых книжонок я рисовал цветными карандашами шестикрылых ангелов, двухголовых зверей с глазами на хвосте, рогатых демонов со свиными рылами, змеиными телами и коровьими копытами. По вечерам, стоя на нашем балконе, я вглядывался в усеянное звездами небо и размышлял о том, как все было устроено еще до сотворения мира. Дома все считали, что из меня вырастет безумный философ, вроде того профессора из Германии, который десятилетиями размышлял о загадках бытия и наконец пришел к выводу, что люди должны ходить вниз головой и вверх ногами.
   Мендель был сыном угольщика. Раз в несколько недель его отец приносил к нам в дом здоровенные корзины с углем, и моя мать давала ему за работу копейку. Мендель был повыше меня ростом, смуглый, как цыган, а волосы словно вороново крыло. У него были короткий нос и разделенный надвое подбородок, а глаза раскосые - как у татарина. Друг мой ходил в залатанной куртке и рваных башмаках. Их семья жила в одной комнате в доме 13 по Крохмальной улице. Мать Менделя, кривая на один глаз, торговала глиняной посудой на задах рынка.