— Они пытаются это представить как несчастный случай. — Карин подняла голову от пергамента и усмехнулась. — А ведь Пронт далеко не такой законченный кретин, как мы себе представляли. Подослать к старому герцогу ловкого колдуна-убийцу, замаскированного под деревенского юродивого, а самому оставаться в стороне — весьма тонкий ход для безмозглого рубаки.
   Симон презрительно фыркнул.
   — Тонкий ход! — произнес он поднимаясь. — Можно подумать, эта уловка кого-то обманула!
   Остановившись возле массивного подсвечника, он подправил фитили и полез в карман за спичками.
   — Проклятая лачуга! — проворчал сьер себе под нос. — Здесь даже днем темно!
   Шелковый лепесток гладко запунцовел. Мастерица поменяла иголку и добавила несколько желтых штрихов.
   — Обманет, будь уверен. Помяни мое слово, он еще и на костре сожжет этого своего засланца. Чтобы от себя подозрения отвести.
   — Не слишком ли сложная интрига для простака Пронта? — нахмурился Симон.
   Карин отложила рукоделие и с беспокойством посмотрела на мужа.
   — Возможно, мы его недооценивали? Все-таки он твой брат и сын Акины Убарского — должен же в нем проявляться семейный ум?
   — До сих пор, во всяком случае, он успешно скрывал тот факт, что в голове у него есть что-то, кроме мыслей о выпивке, закуске и округлых женских задах.
   — В том и проявлялась его политическая дальновидность. Он обвел нас вокруг пальца, — заметила Карин. — Что ж, Пронт теперь герцог, и вовсе не глупый герцог. С этим нельзя не считаться.
   — Предлагаешь как можно скорее осадить замок Убарис? — Симон вытащил из кармана трубку и стал ее сосредоточенно набивать. — Но шансы на победу невелики: добряк Пронт явно готов к любым неожиданностям с нашей стороны.
   Карин аккуратно смотала нитки, наколола иголку на подушечку. Потом достала из шкатулки гребень и несколько раз провела им по волосам.
   — Но когда войско принесет присягу новому сеньору, будет еще хуже, — проговорила она. — Нам следует приказать сторонникам в замке сеять слухи о том, что это Пронт убил герцога Акину. И поддерживать легенду о незаконном происхождении нового Убарского властителя.
   Симон задумчиво кивнул. Мысленно он уже раздавал поручения подчиненным и выстраивал план дальнейших действий.
   — Милая, ты не могла бы позвать сюда полковника Истахиса? Надо поскорее обсудить план грядущей кампании. Ты совершенно права, время не терпит.
   Довольно улыбаясь, Карин поспешила выполнить поручение мужа. Возможно, уже через несколько дней она покинет холодный и неуютный охотничий домик и поселится в великолепных покоях замка Убарис, будет нежиться в теплой ванне с ароматическими маслами, гулять в саду, примерять фамильные драгоценности. Ради герцогской короны стоило рискнуть многим, очень многим.
   — Это наш шанс, — прошептала Карин, воинственно сжимая пухлые кулачки, — и, наверное, единственный шанс.
 
   — Это наш единственный шанс! — истерически взвизгнул писарь Епат Дорука, откидывая со лба липкие пряди волос. — Единственный шанс сбросить с себя цепи рабства и непосильного каторжного труда!
   Он стоял на сколоченном наспех помосте в центре Васильковой, а внизу колыхалось целое море непокрытых крестьянских голов. Возле окружной школы столпилось все население окрестных деревень, за исключением хворых и немощных стариков.
   — Братья! Доколе ж терпеть муки? Мы возделываем землю, пашем, сеем, собираем урожай! Следим за скотиной, растим овощи! Мы работаем от зари до позднего вечера не покладая рук, не имея времени на отдых и сон.
   А что мы имеем взамен? Черствую неблагодарность! Угнетение! Нас душат! Епат драматически вцепился руками в свою тощую шею. — Нас душат податями, десятинами и оброками. Все лучшее мы отдаем им, вельможам, а сами прозябаем в нищете, грязи и убожестве! Сеньоры в замке утопают в роскоши, а наши дети голодают!
   Собравшиеся отвечали невнятным гулом. Писарь считался человеком знающим и надежным. Гербовая бумага, удостоверявшая, что послушник Дорука закончил три класса певческого училища при храме богини Амны, делала Епата значительной персоной на селе. К нему ходили за советом, просили помощи в составлении нехитрых завещаний и в прочих делах, требовавших владения пером. Прочитав пару книг революционного содержания, Епат стал мнить себя идеалистом и бессребреником, борцом за счастье бедного люда.
   — Любимый нами Демьян Пуквица положил себя на алтарь свободы! Нешто мы допустим, чтобы эта жертва пропала даром? — кричал он, сверкая безумными желтоватыми глазами. — Пришла наша пора! Наше время! Вы готовы к радостной борьбе за свободу?
   Оратор скрестил руки на груди и зорко оглядел публику, оценивая, какое впечатление произвели его слова.
   — Что ж он такое говорит, а? — обалдело спросил кто-то в толпе.
   — Да вот, Демьянка-то наш, оказывается, герой! Ну?!
   — Ага. Освободил нас от проклятущего герцога Акины. — А-а-а… Эк оно… Стало быть, герой…
   Почувствовав, что слушатели всецело отдались магии его вдохновенной речи, Епат возвысил голос:
   — Эти псы, эти шакалы сейчас дерутся за папенькино наследство! Друзья! Там… — Его палец описал замысловатую дугу и указал куда-то в небо. — Там идет свара! Громила Пронт и хлыщ Симон грызутся за замок Убарис. Мы не должны оставаться в стороне! Нам надо собрать ополчение и выжидать в укрытии, неподалеку от герцогской крепости. Когда кто-то из братьев возьмет верх, мы неожиданно атакуем, легко одолеем ослабшее войско и захватим замок. А потом предадим обоих герцогских сынков скорой, но мучительной смерти.
   Слушатели радостно возопили:
   — Долой угнетателей!
   — За свободу!
   — Ура Пуквице! Ура Доруке!
   — Спалим дотла поганый замок! Епат жестом призвал всех к молчанию:
   — Соратники! Возьмите луки, возьмите вилы! Вооружитесь! И поскорее возвращайтесь сюда. Нас ждут великие дела!
   Окрыленные надеждой крестьяне разбрелись по домам. И не прошло и трех часов, как тысячная армия доморощенных вояк, таясь по лесам и оврагам, двинулась по направлению к Убарису.
 
   Убарский храм Матери всего сущего жил своей жизнью. Мелодично звонили бубенцы, призывая честных сынов и дщерей Амны преклонить колена в святом месте и поведать ей свои тяготы; с балконов центральной башни доносилось хоровое пение. По песчаным дорожкам прогуливались монахини, ведя чинные беседы. Но все это благолепие было разом нарушено прибытием пыльного и злого всадника в легком шлеме и кольчуге. Всадник осадил коня на клумбе с редчайшими серебристыми розами и обругал мальчишку-нищего, да так, что случившийся рядом моряк покраснел как маков цвет. Бросив поводья остолбеневшей монахине, прибывший устремился к покоям матери-настоятельницы. Судя по тому, как уверенно он лавировал в паутине коридоров, пришелец был здесь частым гостем. У самых дверей спальни дорогу ему преградила разъяренная служительница.
   Матушка молиться изволит, почтенный, — прошипела она. — Не велела тревожить.
   — Не мешайте, сестра, не до церемоний сейчас! — Пришелец аккуратно приподнял брыкавшуюся монахиню, переставил ее в сторону и вломился в комнату.
   Мать-настоятельница была далеко не молода, но годы не сделали ее ни безобразной, ни вызывающей жалость старухой. В ее облике было что-то неземное — ореол седых волос окружал голову, подобно нимбу, высокий чистый лоб не портила ни одна морщинка.
   — Мерлок, дитя мое, что за неуместная спешка и грубость? — Голос настоятельницы был тих и глубок.
   — Простите меня, мать Полонна, но дело не терпит отлагательства. — Мерлок снял шлем и почтительно поцеловал руку пожилой монахини.
   Она улыбнулась усадила гостя за стол, разлила по глиняным стаканам терпко пахнувший яблочный сок.
   — Я слушаю, дитя.
   — Вчера рано утром был убит герцог Акина Убарский, — коротко сообщил рыцарь.
   На щеках настоятельницы вспыхнули пятна.
   — О милостивая Амна! Дай мне силы! Не может быть. Кто совершил это? Как?!
   Мерлок осушил стакан и потянулся к тарелке с печеньем.
   — Деревенский колдун, очевидно, не из последних, — сказал он. — Фанатик крестьянского революционного движения. Некто Демьян Пуквица.
   Мать Полонна упала на колени, прижимая к груди сапфировое сердце — символ вечной любви богини Амны, — и горячо зашептала молитиу.
   — Продолжай, Мерлок, — попросила она чуть погодя.
   — Около четырех часов назад замок Убарис, где теперь властвует бывший граф, а ныне герцог Пронт, осадило войско Симона — младшего сына покойного Акины. Бой идет нешуточный.
   Настоятельница нетерпеливо кивнула:
   — Но ведь это не все?
   Мерлок подлил себе сока и с хрустом раскусил поджаристую вафлю.
   — От верного человека в деревне Васильковой я узнал, что крестьянское ополчение затаилось в укромном месте и ждет удобного момента, чтобы напасть на замок и отправить к Ристагу обоих наследников.
   Прерывисто вздохнув, мать Полонна снова опустилась на колени. Ее глаза горели огнем неистовой, беспредельной веры.
   — Это знамение свыше! Наша божественная родительница указует нам путь! — Настоятельница на мгновение замолчала, а когда заговорила снова, в ее тоне послышался оттенок приказа. — Рыцарь! Готов ли ты рискнуть собой ради дела, важность которого нельзя переоценить?
   Я весь в вашем распоряжении, мать Полонна. — Мерлок покорно склонил кудрявую голову. Настоятельница сжала его руку:
   — Сегодня же ты отправишься обратно в Убарис. Следи за передвижениями крестьянского ополчения и, когда пахари пойдут на штурм, проникни в замок. Воспользуйся неразберихой, которая неизбежно возникнет при столкновении такого большого числа людей, и исследуй помещения, располагающиеся в фундаменте. Где-то там богомерзкий герцог Акина спрятал нашу реликвию — Чистое Сердце Амны. — Настоятельница молитвенно сложила руки. — Скоро исполнится двадцать пять лет, как он похитил ее с нашего алтаря. Даже знать не хочу, за какое черное колдовство старый еретик расплатился этой отвратительной проделкой. Сын мой! Верни нам Сердце!
   Скептически нахмурившись, Мерлок отодвинулся от монахини:
   — Но как я найду его? Ведь замок велик!
   — Мы будем молить Амну, чтобы она помогла тебе. И ты взывай к Всепрощающей — поверь, она не останется глуха.
   — Хорошо, я попробую. Сделаю все, что возможно, — Он безнадежно вздохнул.
   — Этого недостаточно, рыцарь! Если понадобится — ты должен совершить невозможное!
   Мерлок едва заметно усмехнулся:
   — Хорошо, мать Полонна. Если будет возможно — я совершу и невозможное.
   Седовласая настоятельница внимательно посмотрела на него и улыбнулась:
   — Ступай, дитя мое. Тебе надо спешить.
   Она коснулась его щеки сухими губами и беззвучно добавила:
   — Да хранит тебя Амна…
 
   Тем же вечером Мерлок ехал по дороге, соединявший город и замок Убарис.
   Возле сухого, мертвого дуба рыцарь спешился, привязал коня, проверил, на месте ли купленный за целую гору монет план герцогского обиталища, и двинулся дальше пешком. Одет он был довольно странно. На его голове красовалась помятая, кое-где продырявленная каска, очертаниями напоминавшая кастрюлю. Под вполне приличным плащом скрывались подозрительного вида рубаха и заляпанные бурыми пятнами штаны. К поясу из бычьей кожи были пристегнуты булава и дровосецкий топор. За плечом болталась котомка. Мерлок выглядел то ли как солдат, пропивший свои доспехи в придорожном кабаке, то ли как крестьянин, обокравший лавку торговца подержанным оружием. Рыцарь был небрит и растрепан. Даже лицо его изменилось —это было лицо опустившегося и туповатого человека. Только глаза оставались прежними — лукавыми, искристо-голубыми, пронзительными.
   Поблизости от Убариса не было видно ни души, и Мерлок подивился тому, как быстро проникли атакующие в хорошо укрепленный замок, защищенный с одной стороны бурлящей глубокой рекой и неприступными стенами и рвом — с другой.
   — Похоже, дело не обошлось без магии, — пробормотал он, осторожно огибая редкие трупы.
   Его догадка вскоре подтвердилась: ров был сух и пуст, словно чистая плошка, а в кладке стен зияли широкие щели с оплавленными, покореженными краями.
   — Огненная плеть? — вслух подумал Мерлок и пригибаясь побежал к ближайшему провалу.
   Как и предсказывала настоятельница Полонна, в Убарисе царили полная неразбериха и сумятица. Внутренний двор напоминал бойню — по булыжнику текла кровь, всюду валялись тела убитых, стонали раненые, вопили дерущиеся. Сверху, из бойниц, летели стрелы и арбалетные болты, на ступенях кто-то отчаянно бился на мечах, но чувствовалось, что основная масса сражающихся уже переместилась дальше — в замковые покои.
   Свирепо размахивая булавой, Мерлок прокладывал себе путь среди разношерстного воинства. Тут были и герцогские дружинники в справных кольчугах и с алыми перьями на шлемах, и представители ополчения — в лаптях, с вилами и топорами, и бородатые, потрепанные латники мятежного Симона. Мерлоку показалось, что все беспорядочно ратятся со всеми. Отбивая чей-то слишком меткий выпад, он краем глаза увидел, как сшиблись два дружинника в пернатых шлемах. За их схваткой наблюдал плешивый крестьянин, явно намеревающийся огреть дубиной обоих.
   Прорвавшись в просторный холл, сводчатый потолок которого подпирался многочисленными богато инкрустированными колоннами, Мерлок прижался к стене и потихоньку отделился от азартно дерущейся толпы. Стараясь не привлекать к себе внимания, он еще раз сверился с планом замка и поспешил к неприметной дверке, за которой скрывался узкий коридор, ведущий вниз.
   Подземелья Убариса были обширны: строители замка предполагали, что в случае длительной осады герцоги будут использовать их в качестве кладовых для хранения продуктов.
   Мерлок брел по промозглому лабиринту залов, пытаясь определить, где покойный Акина хранил реликвию, принадлежавшую сестрам. Когда пошел второй час блужданий, он понял, что может неделю провести под землей и так и не обнаружить Чистого Сердца. Тяжело вздохнув, рыцарь укрепил факел на стене и встал на колени. Сперва слова молитвы давались ему с трудом, но потом он почувствовал, как чья-то теплая ладонь коснулась его лба.
   — Иди, — прозвучало у него в голове.
   Мерлок открыл глаза и огляделся. Вокруг по-прежнему никого не было, но на полу, возле его ног, лежал тонкий мерцающий лучик. Он тянулся вперед и часто мигал, словно призывая идти за собой. Недолго думая, рыцарь вскочил на ноги и пошел вдоль блестящей в темноте полоски. С каждым шагом луч становился все ярче и через некоторое время затмил свет факела.
   — Ну, малыш, давай же, — шептал Мерлок, — не исчезай.
   Но луч и не собирался исчезать. Он ширился, разрастался и наконец превратился в сияющий шар. Шар подвел Мерлока к покрытой паутиной нише и растаял. Растерянно озираясь, рыцарь заглянул в нишу, и тут же что-то со скрипом повернулось, заскрежетало и раздвинулось, открывая проход в потайную комнату. Первое, что увидел Мерлок, переступив через порог, было Чистое Сердце Амны.
   Прозрачный, изумительно красивый кристалл ослеплял, подобно солнцу. Он был велик — размером с крупную дыню и действительно по форме напоминал человеческое сердце. Прикрыв рукой глаза, Мерлок подошел поближе и только тут заметил, что реликвия покоится в лапах огромной каменной скульптуры — чудовищной помеси горгульи, змеи и паука.
   Ах, если бы здесь была мать Полонна! Конечно, она бы узнала ледяную хифанию — опасное порождение магического искусства севера. Но Мерлок не был столь сведущ и начитан, потому лишь презрительно хмыкнул и попытался вынуть кристалл из лап статуи. Однако кристалл не поддавался: каменные когти надежно удерживали его. Раздраженно закусив губу, Мерлок скинул плащ, отцепил от пояса топор и принялся рубить чешуйчатые лапы. Тут же поднялась пыль, полетела крошка.
   Как только по скульптуре побежали первые мелкие трещины, ее поверхность сделалась темнее и острый гребень на голове чудовища чуть шевельнулся. Но увлеченный работой Мерлок ничего не заметил. Мгновение спустя перепончатые крылья вздрогнули, туловище напряглось, гигантские легкие втянули в себя воздух, и хифания открыла глаза. Она повела уродливой плоской головой, вытянула шею и закричала. Пол заходил ходуном, и последним, что зафиксировало угасающее сознание рыцаря Мерлока, оказался образ ожившей кошмарной птицы.
   Мощно оттолкнувшись от осыпающейся груды камней, она устремилась вверх, пробивая на ходу перекрытия. В ее покореженных передних лапах по-прежнему покоилось Чистое Сердце, Вырвавшись на волю, хифания закричала снова, и от этого крика замок Убарис раскололся, как яичная скорлупа, и стал медленно проваливаться внутрь себя. Рушились древние стены, погребая под собой и живых, и мертвых, падали башни и дозорные вышки. В течение нескольких минут замок, возведение которого потребовало дюжины лет, был превращен в гору бесполезных обломков.
   Хифания облетала руины, и ее фасетчатые глаза зорко следили за редкими человечками, уцелевшими в катаклизме. Каменная тварь была в бешенстве: долгие годы она спала мирным сном без сновидений, сберегая порученное ей неоценимое богатство, а какие-то жалкие букашки осмелились потревожить ее! Из пасти чудища вырвалась струя жидкого льда и окатила группу людей, отчаянно пытавшихся спастись бегством. Их фигурки тут же покрылись искрящейся изморосью, замерли и рассыпались в пыль. Испустив победный вопль, хифания полетела дальше — ее ждала короткая, но увлекательная охота.
 
   Уже совсем стемнело, когда на дороге, ведущей к деревне Васильковой, появился одинокий всадник. Он зябко кутался в просторную накидку и время от времени прикладывался к фляге, но и тонкий сатин, и крепкая первосортная настойка согревали мало.
   Мерзнущий путник был не кто иной, как эльф Лэррен Эрвалла, приглашенный герцогом Акиной в качестве учителя окружной школы.
   — К-клянусь Р-ристагом! — Зубы эльфа отбивали дробь. — П-похоже, зак-коны п-природы здесь не д-действуют.
   Пару часов назад Лэррен наслаждался ласковым осенним вечером, слушал шорох листвы и думал, не стоит ли ему повременить с прибытием на место службы и заночевать прямо под звездами, на молодой траве. Но по мере того как он приближался к центру Убара, погода постепенно портилась. Откуда-то повеял холодный ветер, и небо заволокло тучами. Маленький ручеек, вившийся вдоль до-
   Риги, затянула корка льда, земля стала твердой и сухой.
   Кое-где, во впадинах, заблестел иней.
   — К-какая-то с-свинская з-зима… — Лэррен остановил коня и огляделся.
   Его не оставляло чувство, что он заблудился и давно едет совсем не туда, куда надо. Однако замшелый придорожный указатель рассеял его сомнения. «Васильковая — три мили» — было начертано на деревянной стрелке. Лэррен приободрился. В его воображении нарисовалась уютная изба, накрытый стол и горячо натопленная банька. Опустошив флягу несколькими длинными глотками, эльф пустил копя галопом, и вскоре на горизонте показался высокий частокол, из-за которого выглядывали соломенные и черепичные крыши крестьянских домов. Кругом царила тишина. Приближение чужака не было встречено ни собачьим лаем, ни окриком сторожевого, и, никем не остановленный, исполненный самых дурных предчувствий, Лэррен въехал в Васильковую.
   Деревня была пуста. Со скрипом покачивались открытые двери, жалобно хлопали ставни. Мороз стоял такой, что перехватывало дыхание. Повсюду был лед — голубоватый, сияющий, он покрывал собой деревья, кусты, изгороди и стены домов. Порывы ветра вздымали в воздух облака колючего снега, и Лэррену показалось, что еще чуть-чуть и он сам превратится в стылую каменную глыбу.
   — Ау! Отзовитесь! Есть тут кто?! — кричал он, заглядывая в мертвые, покинутые избы.
   Возле большого колодца зльф остановился и слез с коня. Приплясывал от холода, несостоявшийся учитель подошел к зданию школы и обнаружил возле него столб с памятной доской.
   — «Здесь свершил свой бессмертный подвиг славный борец за свободу народа, добрый сын матери нашей Амны, великий Демьян Пуквица», — недоуменно прочел Лэррен
   Рядом, обширная как каток, расстилалась черная замерзшая лужа. Стараясь не упасть, эльф заскользил было по ней и вдруг остановился. В остром разломе льда блестело что-то желтое, яркое, четко выделявшееся на общем блекло-серебристом фоне. Лэррен нагнулся и поднял небольшой, аляповато сделанный нож, украшенный зелеными и красными стекляшками. Металл, из которого была сделана нелепая безделушка, чем-то напоминал золото, но опытному эльфу даже не понадобилось особо присматриваться — он сразу определил дешевую подделку. Повертев нож в руках, Лэррен пожал плечами и бросил его в заснеженную кучу каких-то досок и кольев.
   — Люди! — безнадежно позвал он в последний раз. — Живые есть?
   Так и не дождавшись ответа, эльф вскочил на коня и поехал прочь.

2. ПЫЛЬ НА ВЕТРУ

   Тропинка спутанной ниткой вилась среди деревьев, петляя, взбиралась на небольшие пригорки, огибала болотца. На полянах еще цвели осенние цветы — бордовые, оранжевые, синие, но Хёльв не видел ничего вокруг. Перед его глазами мелькало то лицо убитого колдуна, то пятна крови на ковре, то стрела — его собственная стрела! — торчащая из груди мертвеца. Хёльв бормотал что-то себе под нос, вздрагивал, ежился, пытался перед кем-то оправдаться, но никто его не слушал. Горланя развеселую похабную песенку, Мохнатые Тараканы двигались вперед.
   Против ожиданий Хёльва, их совсем не расстроило то, что в замке колдуна не оказалось богатой добычи. Разбойники выслушали его вполуха, кто-то пожал плечами, кто-то махнул рукой. В другое время юношу очень заинтересовали бы причины такого равнодушия, но сейчас он мог думать только об одном.
   Он нервно поглаживал лук, сжимал пальцы в кулак,кусал кусал губы. В голове тяжело бухало. Услышав шаги догонявшего его Лукавого Финика, Хёльв вздохнул — одновременно раздраженно и с облегчением.
   — Мне надоела твоя кислая физиономия, — безапелляционно заявил Финик.
   Юноша смерил разбойника яростным взглядом:
   — Заметь, я иду впереди тебя, следовательно, ты никак не можешь видеть моей столь приевшейся тебе рожи.
   — О! Даже твой затылок выражает беспросветное уныние. Долго ты еще собираешьел дуться?
   — Я не дуюсь.
   — А что же ты?
   — Я размышляю. — Хёльв неприветливо покосился на разбойника.
   — Надо же… И о чем, позволь полюбопытствовать?
   — Не позволю. Ты хороший человек, Финик, но, видишь ли, бывают такие моменты в жизни, когда хочется побыть одному, взвесить на весах совести свои поступки, решить как жить дальше. Впрочем, я не уверен, что ты способен это понять.
   Финик поправил повязку на глазу:
   — Нет, вы только послушайте этого юного философа. Не хочешь говорить — не надо. Все твои нехитрые думы и без того написаны у тебя на лбу крупными красными буквами. Вчера ты впервые убил человека, и это тебя страшно тревожит. Ты судорожно пытаешься осознать этот невероятный факт и подобрать под него соответствующее мироощущение.
   Хёльв скрипнул зубами и снова уставился себе под ноги.
   — Не вижу в этом ничего смешного.
   — А кто смеется? Никто и не смеется. Я серьезен, как фазан на вертеле.
   — Еще вчера этот человек был жив! Мог смотреть на звезды, петь, смеяться. А я его лишил всего этого.
   — И что? Хорошо, предположим, что ты промахнулся и ушел своей дорогой. Кто может знать, что ждало бы старого колдуна дальше? А вдруг твоя стрела спасла его от долгой и мучительной болезни? Или от пыток?
   — Скорее от спокойной и счастливой жизни, — язвительно заметил Хёльв. — Что еще могло ждать уверенного в своем могуществе колдуна?
   — Мой милый наивный мальчик, в нашем мире колдун, имевший глупость насолить высокопоставленному вельможе, может быть уверен только в одном: рано или поздно его убьют. И хорошо, если он отделается легкой и приятной смертью вроде отсечения головы. — Финик сунул в зубы длинную сухую травинку. — Гораздо более вероятно, что он попадет в лапы к палачам-профессионалам или к своим же собратьям — волшебникам. Уж эти-то умельцы никого не оставят равнодушным к своему искусству.
   Хёльв побледнел, но позиций не сдал.
   — Это всего лишь возможность. Вероятность. Он мог и ускользнуть.
   — Ну конечно же мог. Яйца тоже могут взбунтоваться и отказаться прыгать на раскаленную сковороду. Могут зажарить в печке кухарку и выпорхнуть в окошко, обернувшись вольными птахами. Однако почему-то чаще они оборачиваются яичницей, — ответил Финик, но Хёльв его не слушал.
   — Убийство — это чудовищно, — простонал он, едва не плача. — Быть пронзенным стрелой в собственном доме! Что может быть ужаснее?! Как только боги терпят такие злодейства?
   Загорелое жизнерадостное лицо Финика страшно перекосилось.
   — Э-э-э, братец, ты, я вижу, из тех людей, которых особо трогают драматические, театральные кончины? О да. Зарезанные заложники, жертвы магических ритуалов, казненные повстанцы — все это так распаляет воображение! Так рождает общую скорбь или праведный гнев… К оружию! На тиранов! Запретить опасное волшебство! Защитим наших детей! — Финик яростно потрясал кулаками, изображая возбужденную толпу. — Им доподлинно известно число погибших во время Саунесского Эксперимента. Но никто, никто из этих милых людей никогда не задумывался о том, сколько человек ежедневно умирает от банального свистящего поноса или зудовки. Еще бы, ведь это так обыденно и неинтересно… Хёльв перевел дыхание. Его глаза блестели.