— Я надеялся, что вы так и скажете.
   Моя репутация была изрядно подмочена. Если даже столь вольно мыслящий человек, как Рен Вэсли, увидел причину усомниться во мне, я не могла его в этом винить.
   Минул полдень, но Герика так все еще и не нашли. С моего позволения Джеймс стал расспрашивать прочих слуг, но никто не видел мальчика с тех пор, как накануне вечером он забрал из комнаты плащ. Я приказала начать поиски с одного конца замка и обыскать каждый закуток и щель, внутри и снаружи, даже в самых невероятных местах.
   Между тем день продолжался, и нам следовало позаботиться о Люси. Я велела садовнику вырыть могилу в обледенелом склоне Десфьерского холма, в стороне от фамильного кладбища. Когда мы с Неллией и Нэнси обернули тело покойницы одеялами, чтобы ее вынесли наружу, младшая служанка подобрала что-то в углу и положила поверх скорбного свертка.
   — Должно быть, она хранила его с лета, — прошептала девушка, — Хорошо, что у нее будет цветок, пусть и совсем засохший.
   Я взглянула на находку и дотронулась до нее, с трудом веря своим глазам. Это было невозможно, раздражающе невозможно, как и многое, что я видела и слышала на протяжении двух прошедших дней. Но словно катализатор в склянке алхимика, увядший бутон собрал воедино все разрозненные куски головоломки: Филомена, чья матка не могла носить ребенка весь положенный срок… кострище без малейшего следа золы и пепла, где лежала глыба расплавленного олова… ребенок, который никому не позволял узнать себя — ни учителю, ни доброму доктору, ни даже столь любимому им отцу… ребенок, живущий в страхе перед колдовством… женщина, которая жила там, где, казалось, не было никаких причин задерживаться… и теперь цветок лилии… в середине зимы, лилия, увядшая, но еще не засохшая, чьи мягкие лепестки все еще крепко держались на стебле… лилия, бывшая свежей еще двенадцать часов назад. Я знала только одного человека, который любил Мадди настолько, чтобы подарить ей цветок, так же как дарил ей соломенных зверушек, и тростниковую дудочку, и сотню прочих детских поделок. Но где в середине зимы ребенок возьмет живую лилию для женщины, заботившейся о нем… с самого его рождения?..
   — Неллия, — прошептала я, едва находя в себе силы говорить, — когда у Герика день рождения?
   Старая домоправительница посмотрела на меня так, как будто я подхватила болезнь Полоумной Люси:
   — Что, простите?
   — Юный герцог… когда он родился? В какой день и год?
   Я знала, что она ответит мне так же твердо, как собственное имя.
   — На двадцать девятый день месяца ветров, десять лет тому назад, будущей весной ему исполнится одиннадцать.
   Привычный мир словно распался, оставив вместо себя новое творение, но не успела я поразиться его рождению, как оно, полное красоты и чуда, разрушилось под напором ужасов и несчастий. Как мне теперь найти место в этом мире? Что отныне называть правдой, когда самая темная, самая горькая правда моей жизни оказалась ложью? Ни на один из этих вопросов я не могла ответить, но зато я теперь знала, кто убил Люси и почему. И причиной была, несомненно, я сама.
   Дарзид не ожидал увидеть меня здесь, не верил, что я разоблачу его. Когда он обнаружил свой промах и то, как смехотворно я не замечала истину у себя под носом, он немедленно предпринял все возможное, дабы исправить ошибку. Люси не лишалась рассудка. Она была смелой, умной и преданной женщиной и только изображала слабоумие, чтобы оберегать так горячо ею любимого ребенка. Она научила его скрывать свои умения. Когда же ей сказали, что в ней больше нет нужды, она сделала все, чтобы остаться рядом с Гериком, заботиться о нем и быть его лучшим другом, пока он никого не решался подпустить достаточно близко, храня свою ужасную тайну.
   Десять лет тому назад, в двадцать девятый день месяца ветров… спустя два месяца со дня казни Кейрона… день, когда безмолвная, заботливая Мадди помогла мне подарить жизнь моему сыну…
   Из моей груди вырвался горестный крик, от которого, разорвав цепи своего священного долга, бросились бы прочь Стражи цитадели. Я, словно обезумев, бежала по коридорам Комигора, уже зная наверняка, как о том, что солнце заходит на закате, — Герика не найти теперь ни в одном из уголков известного мне мира.

ГЛАВА 9
НЕЙРОН

    Лес был густым, тенистым и невероятно зеленым. Длинные лохмы мха, свисая, щекотали мне лицо, пока я продирался сквозь подлесок. Я шел без тропинки, лишь далекий огонек пробивался сквозь изумрудный сумрак. Куда я шел… если бы я мог убрать с дороги сплошную стену зелени, я бы не сомневался, что доберусь до огонька. Отдохнувший и полный сил, я просто сметал покрытые листвой преграды. Но когда я пересек лес, огонек не стал ближе, лишь зеленый цвет потускнел до серого…
   Прохладные щетки сосновых лап превратились в грубый, холодный камень, легкие плети мха — в белый лен простыней и серую шерсть одеял. Только свет остался неизменным. Через толстое стекло окна с востока заглядывало солнце, требуя, чтобы мои глаза открылись навстречу утру.
   Какое странное чувство. Когда в последний раз я открывал глаза по собственной воле, без руки на плече, трясущей меня так, что зубы начинали стучать, без ехидных подначек? «Мне что, взять скребок? Твои конечности прилипли к постели, словно моллюски к бортам корабля» или: «Что тебе такое снится? Ты разоспался, словно пустоголовый котяра на солнышке, мечтающий только о том, как бы набить живот, — а тем временем два мира затаили дыхание, ожидая, пока ты соблаговолишь удостоить их вниманием».
   Я потянулся и сел на постели. Мой сон не лгал. Я чувствовал себя отдохнувшим, каким не бывал и в своей воскрешенной памяти, и зверски голодным. Неужели Дассин поддался жалости к моему плачевному состоянию? Мы провели еще пять или шесть занятий с тех пор, как со мной случился припадок в саду госпожи Серианы где-то на другом конце Моста, из каждого я возвращался оборванным беженцем, и все больше и больше времени у меня уходило на то, чтобы сориентироваться в настоящем.
   Когда я был ребенком в Авонаре, погибшем Авонаре человеческого мира, у нас с братьями было любимое место. Маленькая речушка сбегала летом с заснеженных подножий горы Карилис, прозрачная и холодная как лед. В паре мест на лесистых склонах вода скапливалась между больших валунов, образуя глубокие, чистые заводи, где так хорошо плавать. Высоко над одним из них нависали крутые скаты гладких камней, обкатанных стекавшим по ним ручейком. Мы соскальзывали голышом по валунам, а потом летели по воздуху, прежде чем бултыхнуться в заводь далеко внизу. Восторг на грани ужаса…
   Последние попытки воскресить потерянные воспоминания я ощущал так, будто снова мчался по гладкому спуску, чтобы беспомощно зависнуть в воздухе и вслед за этим погрузиться в ледяной мрак. Что бы ни ждало меня за скользким склоном — колдовством, скрывшим от меня мою жизнь, — это страшило меня, но я не мог остановиться, так же как и тогда не мог замедлить полет с каменного валуна.
   Дассин никогда раньше не допускал, чтобы мои затруднения помешали движению вперед, и этим утром, когда мои глаза открылись сами, меня терзало любопытство, что же заставило его изменить своему обычаю. Наше последнее занятие закончилось поздно утром, и я не мешкал, прежде чем лечь спать. Если только жизненный путь солнца не сделался таким же причудливым, как и мой собственный, я проспал около суток.
   Я содрогнулся от непривычно холодного воздуха и натянул одежду, ожидая, что Дассин в любой миг свалится на меня, пренебрежительно вздернув кустистую бровь. Воду в умывальнике затянула толстая корка льда. Еще одна странность. Моя вода для умывания всегда была чуть теплой, даже в самое холодное утро. Не имея под рукой ничего, чем можно разбить лед, я коснулся его толикой магии, достаточной, чтобы растопить корку, но не согреть воду. Довольно и того, что она стала жидкой.
   Даже использования силы оказалось недостаточно, чтобы вызвать Дассина. В первый раз, когда я использовал магию в его доме — зажигая огонь в маленькой лампе, — он набросился на меня, словно лис на зазевавшегося кролика, разнося в пух и прах за то, что я трачу силы «на всякие глупости».
   Стоило мне войти в лекторий Дассина, как воздух наполнился высоким пронзительным воем. Старый негодяй наложил заклятие на дверь. Придется снова поговорить с ним о честности и доверии. Раздраженный куда сильнее, чем просто шумом, я принялся искать способ заткнуть заклятие, но, к своему изумлению, не смог найти даже проема за собственной спиной. Пространство, где должен был зиять проход, закрывала блеклая оштукатуренная стена, на которой висели полки с книгами и жестяными коробками с травами. Все это было покрыто многолетним слоем пыли и всякого хлама — совершенно настоящими на ощупь. Чутье подсказывало мне, что при встрече с подобной иллюзией я должен чувствовать покалывание в пальцах, но колдовство оказалось для этого слишком искусным.
   Вскоре шум стих сам по себе. Мое изумление от искусства старого чародея и раздражение от его дерзости задохнулись под гнетом тишины.
   — Дассин, — тихонько позвал я его.
   Ответа не последовало.
   Ограничив меня в использовании магической силы, ношении одежды, разговорах и вопросах, Дассин вдобавок запретил мне покидать лекторий без сопровождения. Он раз за разом напоминал мне не преступать установленных им пределов, утверждая, что, если я доверился ему во всем остальном, значит, я должен верить и в их необходимость. Честно говоря, мне претило перечить ему, так что я решил подождать, прежде чем продолжить поиски, несмотря на всю странность сегодняшнего утра.
   Остатки нашего последнего ужина лежали на рабочем столе: корзинка с хлебом, уже холодным и черствым, тарелка с несколькими ломтиками засохшего сыра, не две, а три грязные суповые миски и две кружки, пахнущие бренди — «лучшее от Барейля», как называл Дассин содержимое своей зеленой бутылки. Подсвечники все еще были убраны, а новый ящик высоких восковых свечей лежал неоткрытым на полу возле стола. Комната казалась не более и не менее загроможденной, чем обычно. Я ненадолго присел на стол, сдвинув в сторону, разбросанные красные и зеленые кости для сонкеля. Половина плашек были выстроены в узор и огорожены серебряными прутиками длиной с палец, как будто игру внезапно прервали.
   На полу лежал опрокинутый деревянный шкафчик. Его расписные дверцы распахнулись, и наружу вывалилось несколько странных вещиц: золотой перстень, небольшая эмалированная коробочка с набором карт, используемых для прослеживания семейных линий магических способностей, и предмет, чье назначение я бы не взялся угадать, — плоский круг из тусклого дерева размером с ладонь. В круг было вделано металлическое кольцо, внутри которого крепился зеркально отполированный черный кристалл пирамидальной формы и в полпяди вышиной. Я поднял шкафчик и принялся подбирать вещи, расставляя их по полкам.
   Раздумывая, чем бы мне заняться дальше, я рассеянно погладил пальцем одну из гладких граней блестящего кристалла — и моя плоть растворилась, и с нею весь мир.
    Я повис в пустоте угольно-черной полуночи, пронизанной струнами чистого серебра, словно кто-то собрал звезды и растягивал их по темному холсту со дня их создания. Тихо… спокойно… только по ту сторону тишины слышится призрачный серебряный звон. Как если бы струны говорили… пели. На самом пределе видимости я различал мерцающую полосу света, медленно переливающуюся от нежно-розового через искрящийся зеленый к глубокому, насыщенному синему.
    «Я должен быть там, я принадлежу этому свету. О боги, что это за жажда?» Мои несуществующие глаза горели от слез, бестелесные руки тянулись через тьму к свету.
    Как ты измеришь желание? Тем, что ты оставил позади? О, как легко было покинуть тело — мне не было радостно в нем. Отринуть свою работу, воспоминания двух жизней, так дорого обошедшиеся мне в последние месяцы безостановочного труда. Друзья и семья, населявшие мое прошлое, оказались не чем иным, как призраками, которые рассеются, стоит мне только достичь того дальнего рубежа — сияния, вдруг взорвавшегося фиолетовыми, лиловыми и пурпурными брызгами во все стороны: вверх, вниз, влево и вправо — в этой лишенной направлений вселенной тьмы… так далеко, так мучительно, щемяще, увлекая меня от прочих дел. Мое королевство?
    «Я калека, я наполовину безумен, что бы там ни говорил Дассин. Лучше пусть они найдут себе кого-нибудь целого, чтобы возглавить их».
    Словно длинные, тонкие пальцы, беззвучные взрывы цвета манили меня к себе.
    Как ты измеришь желание? Тем, что тебе предстоит вынести? Пустота была холоднее зимнего утра, утра моего необычного пробуждения, но очертания моего существа пылали — не ледяным пламенем вытянувшихся звезд, не цветным огнем далекой зарницы, но разрушительным пожаром, обжигающим меня из-за барьеров памяти… из-за границы разума. Ревущий, мучительный огонь… раскаленная сталь на запястьях и лодыжках, проедающая плоть до костей… Я закутываюсь во тьму, отрицая необузданные боль и ужас. Голос, от которого я так страстно желал избавиться, срывается на крик, но я выдержу и это, только бы пересечь светоносный рубеж…
    Кейрон, сын мой, не сейчас… еще не время… Вернись, —сквозь огненное безумие донесся призрачный голос почти не различимый из-за ревущего пламени и моих собственных криков.
   Дассин. Учитель, целитель, тюремщик. Я должен объяснить ему, куда ухожу. Если он поймет, что за жажда снедает меня, что за янтарные и голубые персты манят, он не станет меня удерживать. Я не принадлежал Дассину. Но он не отозвался на мой зов, а я не смог отвергнуть его призыв. Я выронил кристалл, и мир хлынул на меня снова…
   Моя одежда была насквозь мокрой от пота. Меня сотрясала дрожь озноба. Я отступил от упавшего предмета, столь невинно лежащего на полу. Как только я разыщу Дассина, я вернусь за ним.
   — Дассин! Где ты?.. — позвал я.
   Ответа не было.
   В лектории открывались наружу две двери. Одна вела в сад, за другой был короткий лестничный пролет и проход в главную часть запутанного дома. Выбрав вторую дверь, я спустился в коридор и стал заглядывать в каждую комнату. Дассина нигде не было. Я вернулся обратно в лекторий, по пути завернув на кухню и прихватив краюшку хлеба, ломоть ветчины и пару груш из кладовой. Сев за рабочий стол и перекусив, я снова посмотрел на странное приспособление, которое лежало на полу и вместе с тем тревожно присутствовало на самом краю моего сознания. Для чего может быть предназначена эта вещь?
   — Кейрон…
   Я чуть было не пропустил его. Зов был еле слышен, наполовину воображаемый, он доносился из-за другой двери, той, которая вела в сад. Глупец! Я даже не заглянул туда. Я рывком распахнул дверь. Запутавшись в плаще, Дассин скорчился у стены, кровавый след тянулся по снегу от него до садовой калитки. Губы уже посинели, редкий вздох едва приподнимал его грудь с разверзшейся в ней кровавой раной.
   — О боги, Дассин!
   Я втащил его в кабинет и положил на диван перед остывшим камином. Достаточно было слова и щелчка пальцев, чтобы хворост и зола занялись пламенем. Я накрыл Дассина всем, что мог найти, чтобы согреть его. Он вздрогнул и открыл глаза. Кровь сочилась из его груди. Слишком много крови.
   Нож… Мне нужен был нож и кусок полотна.
   — Нет! — Старик вцепился мне в запястье. — Я запрещаю! Я должен сказать тебе…
   — Я могу исцелить тебя, — возразил я. — Во мне есть силы.
   Даже пока я говорил, я собирал силу… от своего страха… от суровой зимы… от боли, трепета и ужаса увиденного мной. Нужно было только связать нас…
   — Бесполезно. Нет времени. — Он говорил тихо, хрипло, голос прерывался судорожными вздохами. — Выслушай. Они заполучили ребенка.
   — Какого ребенка? Что?..
   — Нет времени… все изменилось. Все, что ты должен сделать… разыскать ребенка. Спасти его. Только… только один человек может помочь… — Слова звучали вымученно, безнадежно. — Барейль… твой проводник…
   — Кто сделал это с тобой? — Я не желал слушать его слова, предвещающие скорый конец. — Скажи, кто?
   Если я получу ответ, убийца умрет.
   — Нет-нет, глупец! Оставь все как есть. Если они заберут… мальчика в Зев'На, тогда… о, будь все проклято… нет времени… единственный путь… — Он осекся и захрипел, струйка крови сбежала вниз из уголка рта. Я уже решил, что он мертв, но Дассин выхаркнул сквозь коченеющие челюсти: — Если они заберут мальчика в Зев'На, отдай себя… Наставникам.
   — Но…
   — Иди беззащитным. Скажи… что готов к испытаниям. Пусть будет, что будет… единственный путь… единственный… — Его леденеющая рука нежно коснулась моего лица, голос понизился до хриплого шепота, а запавшие глаза неотрывно смотрели на меня. — Дорогое мое дитя, не используй кристалл, пока не станешь целым и не найдешь мальчика. Обещай мне.
   — Дассин…
   — Обещай! — выкрикнул он, вцепившись в мою одежду и приподнявшись со своего ложа.
   — Да-да, я обещаю.
   Он резко откинул голову и обмяк на подушках, глаза закрылись, хватка разжалась. Я не молил, не спорил, не бился в ярости оттого, что так мало понял. У него не было больше сил исправить мое невежество. Дрожащий палец коснулся моей руки, и я нагнулся ближе, чтобы услышать его голос. С легким вздохом он прошептал:
   — Верь мне.
   И больше уже не дышал.
* * *
   Мой друг, мой учитель, мой хранитель. Я не думал ни о Мосте, ни о мирах, ни о последствиях его смерти, я просто держал тело старика на руках, пока солнце не достигло зенита. В обычаях дар'нети было полудневное бдение рядом с ушедшими, но не обычай, а привязанность заставляла меня оставаться с ним. Он потратил последние мгновения своей жизни на то, чтобы дать мне указания. Ни один Целитель не мог бы вернуть его к жизни даже до того, как он пересек Черту.
   Потом я похоронил его в саду; я копал мерзлую землю, пока лопата и кирка не выпали из моих рук. Когда все было кончено, я присел у могилы; мое взмокшее тело леденело на морозе, а душа стыла от гнева. Я попытался вспомнить все, что он сказал мне, стараясь не замечать того, как опустел мир.
   Говорят, что люди, долгое время живущие рядом, угадывают слова и поступки друг друга, и один даже внешне начинает напоминать другого. Если это правда, то, снова взглянув в зеркало, я увижу на своем лице косматые, тронутые сединой брови. Только сейчас я осознал, как тесно были связаны наши умы. Без его постоянного присутствия мои мысли казались вялыми и размытыми. Что бы еще я ни выяснил о годах, все еще скрытых забвением, я поклялся однажды узнать, что же так сблизило нас с Дассином.
   Но что теперь делать? Все казалось бессмысленным. Я бы мог поверить в то, что последние слова Дассина были предсмертным бредом — но только если бы их произнес кто-то другой. Нужно было спасти таинственного ребенка от кого-то неведомого. Кто-то по имени Барейль должен был стать моим проводником. Я, вне всякого сомнения, нуждался в помощи, но кто такой этот Барейль и где его взять? Я слышал прежде это имя… конечно же, бренди. «Лучшее от Барейля». Дассин говорил так, как будто я должен был знать его, но в Авонаре я не встречал никого, кроме шестерых Наставников.
   Нет… в комнате, где я виделся с Наставниками, присутствовал седьмой. Дульсе. Значит, вероятно, речь идет не просто о проводнике, а о мадриссе. С их странными умственными ограничениями, дульсе сами по себе не влияли на равновесие сил в Гондее. Но они могли дать дар'нети значительное преимущество в этих играх, направив безмерную восприимчивость к знаниям на службу конкретному человеку. Когда дульсе связывал себя этими редкими и почетными отношениями, он становился мадриссе, тем, чьи знания и проницательность направляли дар'нети в принятии решений. Вероятно, Барейль был мадриссе Дассина. Скорее всего, именно его присутствие ощущалось в этом доме. Тот, кто занимался хозяйственными делами, пользовался третьей тарелкой, пил с Дассином бренди, пока я был захвачен прошлым и блеском свечей. У него должно быть множество ответов, если только найти его. Мысль об этом успокаивала меня.
   Что касается кристалла, то я положился на суждение Дассина. С окраин памяти, куда я задвинул тревожный опыт, меня манили сияющие персты, будоража кровь. Пока я не стану целым, сказал Дассин, подразумевая, что это все еще возможно. Кристалл, чем бы он ни был, подождет, ведь я обещал ему.
   Зато его приказ отдать себя в руки Наставников совершенно сбил меня с толку. Сколько дней подряд он свирепствовал из-за моего предложения пройти испытание у Наставников? Дассин предупреждал, чтобы я держался подальше от их разнообразных лживых уловок. Теперь же он сказал, что обстоятельства могут потребовать от меня подчиниться совету, пусть даже восстановление еще не закончено. Беззащитным… беспомощным. Стоит им только подступиться, и мир сразу же даст трещину, и тогда они признают меня безумцем… или зидом. Неужели Дассин хотел именно этого? Если бы не его последние слова, мне бы это и в голову не пришло. Но верить ему было невероятно трудно.
   — Спасибо за мою жизнь, старик, — сказал я, уходя из заснеженного сада. — Но мне бы не хотелось становиться пешкой в игре мертвеца. Встретимся ли мы еще, чтобы я мог тебе это сказать?
   Я осторожно вернулся в дом. Несомненно, он был окружен мощными охранными заклинаниями. Искусная иллюзия, скрывающая мою комнату, — лишь пример. Но враги Дассина тоже вряд ли слабы и, так или иначе, узнают, что он если и не мертв, то жестоко ранен. Поскольку я совершенно не был уверен в собственных силах, представлялось разумным забрать все, что может пригодиться, и убраться отсюда. Тогда я мог бы выследить убийц и сразиться с ними уже на моих условиях. Самых для них неблагоприятных.
   Поискав на кухне, я обнаружил вместительный вещевой мешок. Осторожно, чтобы не коснуться черного кристалла, я завернул загадочный и тревожащий диск в салфетку и положил на самое дно. Я не задумывался, почему позаботился о нем прежде всего остального. Потом я стал искать в комнате Дассина то, что он, я уверен, всегда держал под рукой. В самом деле, маленький кожаный футляр стоял на полке у выхода. Внутри лежал необыкновенно острый нож с изогнутым лезвием длиной в ладонь — нож Целителя, а в соседнем отделении — узкая лента тонкого, как паутина, полотна. На мгновение я почувствовал себя почти целым. Я положил футляр в мешок.
   Затем пришла очередь бутылки «лучшего от Барейля» и двух груш, которые я не успел съесть. Из кладовки я вытащил еды достаточно, чтобы хватило не меньше чем на день, — получилось порядком, так как я все еще был голоден. С одеждой оказалось хуже. Дассин не давал мне ничего, кроме балахона из белой шерсти. Обитатели Авонара, изучающие магию, традиционно носили одеяния ученых — свободная мантия и сандалии или шлепанцы. Солдаты, торговцы, работники в садах и на полях, дульсе и большая часть прочих одевались так, как я привык: рубашки или блузы, штаны, чулки и ботинки. Я не собирался представляться ученым — напротив. Но я был изрядно выше Дассина. Его одежда, куда более обычная, только выдала бы меня с головой. Так что с этим приходилось ждать.
   Мне могли пригодиться деньги, но я не представлял, где их искать. Кучи бумаг и рукописей загромождали дом, несомненно, какие-то из них имели отношение ко мне, но у меня не было времени в них разбираться. Возможно, пресловутый Барейль знает, что из этого действительно важно.
   Инстинкты и привычки, которые я спешно восстанавливал по воспоминаниям о том, как я прятался от закона, подсказывали мне, что пора двигаться, убираться прочь оттуда, где меня ожидают встретить враги. Я был на взводе и, несмотря на скудные припасы в сумке, готов был бежать сломя голову.
   Но только я взялся за мешок, как внезапно услышал тихие шаги возле дома. Я вжался в стену за дверью, вспомнив, что не подыскал себе самую важную часть снаряжения — оружие. Я — Кейрон — никогда не носил оружия, хоть моя рука и требовала клинка. Нож Целителя был слишком мал, да и это казалось немыслимым — использовать инструмент, созданный для лечения, чтобы причинить вред другому человеку.
   Времени не оставалось. Крадущийся негодяй спустился по лесенке, ведущей в лекторий. Я заметил кинжал в окровавленной руке. Тупая скотина. Я сгреб его за запястье и заставил потерять равновесие. Вспомнив Дассина и рваную рану на его груди, я не церемонился. Сдавив локтем горло пришельца, я заламывал ему руку за спину, пока нож не звякнул об пол.
   — Думал закончить работу или просто добавить к списку еще кого-то? — рявкнул я ему в самое ухо.
   Придушив его посильнее, я подобрал нож с пола, намереваясь раскроить негодяя так же, как он — Дассина.
   — Спасите господина Дассина… пожалуйста.
   Маленький легкий человечек обмяк в моих руках. Уловка любителя. Он заслуживал смерти. Я уже приставил нож к его животу, но обратил внимание на цвет его кожи… светло-коричневая, как крепкий чай с молоком. Изящный овал лица. Темные миндалевидные глаза. Дульсе… Я опустил нож и повернул его лицом к себе. Черные прямые волосы, аккуратно подстриженные над ушами. Опрятная бородка. Лицо без возраста с мертвенно-бледными губами. Святые боги! Тот самый, седьмой, из комнаты с Наставниками! Его легкое тело сочилось кровью из десятка колотых ран. Тот, кто напал на него, действовал наверняка. Я положил дульсе на диван, все еще влажный от крови Дассина, вытащил кожаный саквояж и достал из него нож и полосу ткани.
   Никакое чародейство не может притупить боль целительского кинжала. Рассечь свою плоть и смешать кровь с кровью больного — единственный действенный способ освободить силу Целителя. Боль — это такая же часть единого магического действа, как и слова, раскрывающие твое сознание свету вселенной, и сбор силы из самых потайных уголков твоего существа, и запах крови. Боль открывает двери обострившимся чувствам, необходимым, чтобы исправить поврежденное, она связывает Целителя и пациента сильнее, чем полоска белого полотна.