— Интересно, кто такой этот Сэм? — полюбопытствовал Нката.
   Линли было наплевать. Он хотел дождаться от женщины только связной речи. И когда Нката принес в столовую очередной кофейник, Линли усадил Коррин за стол и снова начал поить ее.
   — Нам нужно узнать, где ваш сын, — сказал Линли. — Миссис Пейн, вы меня слышите? Робина здесь нет. Вы знаете, куда он уехал?
   На этот раз ее взгляд, похоже, стал осмысленным, кофеин в конце концов подействовал на мозг. Она перевела взор с Линли на Нкату, при виде которого глаза ее расширились от ужаса.
   — Мы офицеры полиции, — сказал Линли, прежде чем она успела закричать при виде незнакомого — а значит, непременно опасного — чернокожего мужчины в своей чистенькой столовой, — Мы ищем вашего сына.
   — Робби полицейский, — ответила она. Потом смысл последней фразы как будто дошел до нее. — Где Робби? — потребовала она. — Что случилось с Робби?
   — Нам нужно с ним поговорить, — объяснил Линли. — Вы можете нам помочь, миссис Пейн? Вы не знаете, где он может быть?
   — Поговорить с ним? — Ее голос стал чуть громче. — Зачем с ним говорить? Сейчас ночь. Он в постели. Он хороший мальчик. Он всегда хорошо относился к своей маме. Он…
   Линли успокаивающе взял ее за плечо. Женщина дышала неровно.
   — Астма, — пояснила она. — Иногда не хватает дыхания.
   — У вас есть лекарство?
   — Ингалятор, В спальне.
   Нката принес его. Миссис Пейн энергично попрыскала в рот и как будто пришла в себя. Сочетание кофе и лекарства привело ее в чувство. Она несколько раз моргнула, словно окончательно проснулась.
   — Что вам нужно от моего сына?
   — Он похитил в Лондоне двух детей. Привез их сюда. Один из них мертв. Другой все еще может быть жив. Нам нужно найти его, миссис Пейн. Нам нужно найти этого ребенка.
   Она казалась совершенно ошеломленной. Пальцы сомкнулись на ингаляторе, и Линли подумал, что она снова им воспользуется. Но Коррин Пейн уставилась на Линли, на ее лице отразилось полное непонимание.
   — Детей? — переспросила она. — Мой Робби? Вы сошли с ума.
   — Боюсь, что нет.
   — Да он ни за что не обидит ребенка. У него и мысли такой не родится. Он их любит. Сам хочет иметь детей. В этом году он собирается жениться на Селии Мэтесон и нарожать детей. — Коррин плотнее стянула полы халата, как будто внезапно озябла, и тихо и с отвращением продолжала: — Вы хотите мне сказать — вы на самом деле пытаетесь меня убедить, — что мой Робби извращенец? Мой Робби? Мой сын? Мой сын, который и до пиписьки своей не дотрагивался, пока я сама не подводила к ней его ручку?
   На мгновение слова Коррин повисли в воздухе. Линли увидел, что Нката с интересом поднял брови. Вопрос женщины всколыхнул воды если не глубокие, то мутные, но сейчас не было времени делать выводы. Линли снова заговорил:
   — У детей, которых он похитил, общий отец. Ваш сын, как выясняется, затаил на него зло.
   Как бы то ни было, но женщина по-прежнему пребывала в замешательстве.
   — Кто? Какой отец? — спросила она.
   — Мужчина по имени Деннис Лаксфорд. Существует ли связь между Робином и Деннисом Лаксфордом?
   — Кем?
   — Деннисом Лаксфордом. Главным редактором таблоида «Осведомитель». Он учился в этом районе в школе, в Беверстоке, лет тридцать назад. Первым ребенком, которого похитил ваш сын, была незаконная дочь Лаксфорда. Вторым — его законный сын. По-видимому, Робин считает, что есть третий ребенок, и этот ребенок старше двух других. Он хочет, чтобы Деннис Лаксфорд назвал этого ребенка в своей газете. Если Лаксфорд этого не сделает, второй похищенный им ребенок умрет.
   По мере того как Линли говорил, в женщине происходила постепенная перемена. С каждой фразой ее лицо становилось все более отрешенным. Наконец она уронила руки на колени и тихо проговорила:
   — Главный редактор газеты, вы сказали? В Лондоне?
   — Да. Его зовут Деннис Лаксфорд.
   — Боже мой.
   — Что такое?
   — Я не думала… Не мог же он в самом деле поверить…
   — Во что?
   — Это было так давно.
   — Что?
   Женщина лишь снова сказала:
   — Боже мой.
   Нервы Линли напряглись еще больше.
   — Если вы можете сообщить нам что-то, что приведет к вашему сыну, я предлагаю вам это сделать, и сделать сейчас. Одна жизнь потеряна. Еще две под угрозой. У нас нет лишнего времени, тем более на воспоминания. Итак…
   — На самом деле я не знала, кто это. — Она говорила, глядя на стол, а не на мужчин. — Откуда мне было знать? Но мне нужно было что-то ему сказать. Потому что он настаивал… Все спрашивал и спрашивал. Не давал мне покоя. — Она как будто ушла в себя.
   — Мы буксуем, старина, — заметил Нката.
   — Найдите его комнату, — приказал Линли. — Может, там обнаружится что-нибудь, что нам подскажет, куда он уехал.
   — У нас нет…
   — К черту ордер, Уинстон. Хейверс неизвестно где. Возможно, она в беде. И я не собираюсь сидеть тут и ждать…
   — Слушаюсь. Я найду. — Нката бросился к лестнице.
   Линли слышал торопливые шаги констебля в коридоре наверху. Открывались и закрывались двери. Затем послышались звуки выдвигаемых ящиков и сдвигаемых дверей стенных шкафов, и все это под продолжавшийся лепет Коррин Пейн.
   — Я никогда не думала, — говорила она. — И вдруг меня осенило, когда я увидела это в газете.. Когда я прочла… Там говорилось о Беверстоке… кто бы мог подумать, о Беверстоке… И он мог быть одним из них. Правда, мог быть. Потому что я не знала их имен, понимаете. Я никогда не спрашивала. Они просто приходили в погреб по понедельникам и средам… Милые мальчики, между прочим…
   Линли хотелось тряхнуть ее так, чтобы у нее высыпались зубы. Она молола какую-то несусветицу, а время утекало.
   — Уинстон! — крикнул он. — Есть там, за что зацепиться?
   Нката, грохоча, сбежал по лестнице вниз. В руках он держал журнальные вырезки, лицо у него было мрачным. Он протянул вырезки Линли со словами:
   — Это было в ящике в его комнате.
   Линли посмотрел на вырезки. Все они были из журнала «Санди тайме мэгэзин». Он разложил их на столе, но в чтении нужды не было. Это была та самая статья, которую несколько дней назад показывал ему Нката и которая включала в себя краткую биографию Денниса Кристофера Лаксфорда, а биография сопровождалась глянцевой фотографией — Лаксфорд с женой и сыном.
   Коррин протянула руку и вяло очертила лицо Денниса Лаксфорда.
   — Там было сказано про Беверсток, — проговорила она. — Сказано, что он учился в Беверстоке. А Робби хотел знать… его отец… он с детства спрашивал… Он сказал, что имеет право знать…
   Линли наконец понял.
   — Вы сказали своему сыну, что Деннис Лаксфорд — его отец? Вы это пытаетесь объяснить?
   — Он сказал, что раз я собираюсь замуж:, то обязана открыть ему правду, обязана назвать ему имя его родного отца. Но я не знала, понимаете. Потому что их было так много. А я не могла сказать этого Робби. Не могла. Как можно было? Поэтому я сказала, что это случилось только один раз. Единственный. Ночью. Я не хотела этого делать, сказала я ему, но он был сильнее, поэтому мне пришлось. Мне пришлось, иначе он бы меня всю исколошматил.
   — Изнасиловал? — подсказал Нката.
   — Я никогда не думала, что Робби… Я сказала, что это было очень давно, что это не имеет значения. Я сказала ему, что теперь для меня важен он. Мой сын. Мой любимый мальчик. Он важен.
   — Вы сказали ему, что Деннис Лаксфорд вас изнасиловал? — уточнил Линли. — Вы сказали своему сыну, что Деннис Лаксфорд изнасиловал вас, когда вы оба были подростками?
   — Его имя было в журнале, — пробормотала она. — И про Беверсток там говорилось. Я не думала… Сжальтесь. Я плохо себя чувствую.
   Линли отшатнулся от стола. Он стоял, наклонившись над Коррин Пейн, но теперь у него возникло безумное желание отстраниться. Он не верил своим ушам. Маленькая девочка погибла и две другие жизни оказались под угрозой, потому что эта женщина — эта отвратительная женщина — не хотела, чтобы ее сын узнал: личность его отца была для нее тайной. Она взяла это имя с потолка. Увидела слово «Беверсток» в журнальной статье и ничтоже сумняшеся обрекла на смерть десятилетнего ребенка. Господи. Какое безумие. Ему захотелось вдохнуть свежего воздуха. Оказаться на улице. Найти Хейверс, прежде чем до нее доберется Пейн.
   Линли повернулся в сторону кухни, к двери, к спасению. И в этот момент ожила его рация.
   — Приближается автомобиль, инспектор. Медленно. С запада.
   — Выключить свет, — приказал Линли. Нката быстро повиновался.
   — Инспектор? — прохрипела рация.
   — Оставайтесь на месте.
   За столом шевельнулась Коррин.
   — Робби? Это Робби?
   — Уведите ее наверх.
   — Я не хочу… — начала она.
   — Уинстон.
   Нката поднял ее со стула.
   — Сюда, миссис Пейн.
   Она вцепилась в спинку стула.
   — Вы ничего ему не сделаете, — сказала она. — Он мой мальчик. Не причиняйте ему вреда. Прошу вас.
   — Уведите ее отсюда.
   Когда Нката подвел Коррин к лестнице, свет автомобильных фар скользнул по стене столовой. Все громче рокотал мотор приближавшейся машины. Затем, чихнув, мотор заглох. Линли скользнул к окну, слегка сдвинул штору.
   Автомобиль остановился вне поля зрения Линли, позади дома, где кухонная дверь по-прежнему стояла открытой. Линли тихо обошел стол и направился туда. Выключил рацию. Прислушался к звукам снаружи.
   Открылась дверца автомобиля. Прошло несколько секунд. Затем тяжелые шаги стали приближаться к дому.
   Линли быстро очутился у двери, отделявшей столовую от кухни. Совсем близко послышался низкий, утробный стон, резко оборвавшийся, словно кому-то грубо зажали рот. Линли ждал в темноте, держа руку на выключателе. Увидев на ступеньках неясную фигуру, он щелкнул выключателем — помещение залил свет.
   — Господи! — вскрикнул Линли и позвал Нкату: на пороге, привалившись к косяку, стояла сержант Хейверс.
 
   На руках у Барбары лежал ребенок. Глаза у нее заплыли, лицо было в ссадинах, синяках и в крови. Кровь пропитывала спереди ее тусклый пуловер. Брюки сверху и до колен тоже были заляпаны кровью. Барбара искоса взглянула на Линли, повернув к нему свое расквашенное лицо.
   — Черт побери, — проговорила она распухшими губами. Один зуб у нее был выбит. — Вы не очень-то спешили.
   Нката ворвался в столовую и остановился как вкопанный при виде Хейверс, прошептал:
   — Боже правый!
   — Вызовите «скорую помощь», — бросил ему через плечо Линли, а у Хейверс спросил: — Что мальчик?
   — Спит.
   — Вид у него неважный. У вас обоих неважный вид.
   Она улыбнулась, потом сморщилась.
   — Парень нырнул в сточную воду за моей монтировкой. Он как следует приложил Пейна. Даже четыре раза приложил. Крепкий мальчик. Только после такого купания ему, наверное, нужно сделать прививку от столбняка. Там жуткая грязища. Рассадник всех известных человечеству болезней. Это в настоящем склепе. Понимаете, с настоящими гробами. В старом замке. Я знаю, что должна была подождать, но когда он поехал и никто за ним не последовал, я подумала, что лучше…
   — Хейверс, — прервал ее Линли. — Молодец. Он забрал у нее мальчика. Лео шевельнулся, но не проснулся. Хейверс сказала правду: ребенок с ног до головы был облеплен грязью и тиной. Уши словно поросли мхом, ладони были черными, волосы зелеными. Но он был жив. Линли передал его Нкате.
   В присутствии врага
   — Позвоните родителям, — сказал он. — Сообщите им.
   Нката вышел.
   Линли повернулся к Хейверс. Она так и стояла у косяка. Он помог Барбаре сдвинуться с места, повел в столовую, где все еще было темно, усадил.
   — Он сломал мне нос, — прошептала Барбара. — И много чего еще. Очень болит грудь. Наверное, сломаны ребра.
   — Простите, — произнес Линли. — Барбара, ради бога, простите.
   — Лео его огрел, — сказала она. — Оглушил напрочь.
   Линли присел перед ней на корточки, осторожно промокнул лицо Барбары носовым платком, очистил его от крови, но кровь снова выступила. Где же эта чертова «скорая»?
   — Я-то знала, что на самом деле ему безразлична, — сказала Барбара. — Но я ему подыграла. Мне показалось, что так будет правильно.
   — Да, так было правильно, — согласился Линли. — Вы были правы.
   — И под конец я расквиталась с ним по его собственному рецепту.
   — Как? — спросил Линли.
   Она усмехнулась и поморщилась от боли.
   — Заперла его в склепе. Подумала: поглядим, как ему понравится сидеть в темноте. Выблядок.
   — Да, — сказал Линли. — Именно выблядок.
 
   Она не поехала в больницу, пока не убедилась, что они поняли, где его искать. Даже не позволила санитарам заняться ею, пока не нарисовала для Линли карту. Карандашом она водила, держа его обеими руками.
   Она кашлянула, и на губах у нее запузырилась кровь. Линли забрал у нее карандаш и сказал:
   — Я понял. Я его привезу. А вам сейчас нужно в больницу.
   — Но я хочу быть там, чтобы все видеть, — заявила она.
   — Вы свое дело сделали, — сказал Линли.
   — Тогда что теперь?
   — Теперь вы возьмете отпуск. — Он сжал ее плечо. — Вы его более чем заслужили.
   Барбара просто сразила его своим совершенно убитым видом.
   — Но что вы… — начала она и осеклась, словно испугалась, что расплачется, если закончит фразу.
   Что она имела в виду? — удивился Линли. Что он — что? И тут, когда к ним вернулся Уинстон Нката, он понял.
   — Дозвонился до родителей, — сообщил им констебль. — Они уже едут. Как дела, сержант?
   Хейверс не отрывала взгляда от высокого констебля-детектива. Линли сказал ей:
   — Барбара, все остается по-прежнему. Вы едете в больницу.
   — Но если возникнет дело…
   — Им займется кто-нибудь другой. Мы с Хелен женимся в эти выходные. Меня тоже не будет в Ярде.
   Она улыбнулась.
   — Женитесь?
   — Окончательно и бесповоротно. Наконец-то.
   — Черт побери, — проговорила она. — За это следует выпить.
   — Мы выпьем, — отозвался Линли. — Но не сегодня.
 
   Линли нашел Робина Пейна там, где, по словам сержанта Хейверс, она его оставила — в мрачном склепе под церковью на территории замка Силбери-Хьюиш. Он сидел, скорчившись, в углу, как можно дальше от серых свинцовых гробов, прикрывая голову руками. Когда констебль Нката направил на него свет фонаря, Пейн поднял голову, и Линли испытал первобытное удовлетворение при виде его ранений. Хейверс и Лео отплатили ему почти сполна. Все лицо Пейна было в синяках, царапинах и ссадинах, волосы испачканы кровью. Один глаз заплыл целиком.
   — Пейн? — позвал его Линли.
   В ответ констебль, поморщившись, поднялся, вытер губы тыльной стороной сжатой в кулак руки и сказал:
   — Пожалуйста, вызволите меня отсюда. Меня заперли здесь какие-то хулиганы. Они остановили меня на дороге и…
   — Я напарник сержанта Хейверс, — перебил его Линли.
   Эти слова заставили молодого человека замолчать. Мнимые хулиганы — годные для истории, которую он сочинял с тех пор, как его оставила здесь Хейверс, — в мгновение ока испарились. Он передвинулся поближе к стене склепа и через несколько секунд произнес удивительно уверенным, учитывая его положение, тоном:
   — В таком случае, где моя мама? Я должен с ней поговорить.
 
   Линли велел Нкате официально предупредить Пейна, что все им отныне сказанное может быть истолковано против него. Другому констеблю — из Амсфордского отделения — передать по рации, чтобы в участке их ждал врач. Пока Нката говорил, а другой полицейский отправился выполнять распоряжение, Линли рассматривал человека, который уничтожил и разбил жизни стольких людей, которых никогда не видел.
   Лицо Пейна, хоть и израненное, не утратило выражения — лживого выражения — юношеской невинности. Эта мнимая невинность в сочетании с маскировкой, которую никакой здравомыслящий наблюдатель не посчитал бы маскировкой, сослужила ему хорошую службу. В своей форме констебля, которую он носил до поступления в Амсфордский отдел по расследованию убийств, он прогнал Джека Беарда из переулка в Кросс-Киз-клоуз в Мэрилебоне, и никто не принял его за похитителя, расчищавшего территорию перед нападением на свою жертву. В той же самой форме, с тем же самым невинным лицом, излучая добрые намерения, он уговорил Шарлотту Боуэн — а позднее Лео Лаксфорда — поехать с ним. Он знал, что детям с пеленок внушают, что они не должны разговаривать на улице с незнакомыми людьми, но еще он знал, что детей также учат доверять полиции. А у Робина Пейна было лицо, созданное для того, чтобы вызывать доверие. Линли разглядел это, несмотря на раны.
   И, кроме того, лицо умное, а требовался недюжинный ум, чтобы спланировать и осуществить преступления, совершенные Пейном. Ум натолкнул его на мысль поселиться в Лондоне не в гостинице, а в заброшенном доме на Джордж-стрит, чтобы во время слежки за жертвами без помех приходить и уходить — одетым ли в форму констебля или в цивильное платье, — не боясь, что дежурный портье обратит на него внимание и в дальнейшем свяжет его, пусть и не впрямую, с похищением двух детей и убийством одного из них. И тот же самый ум в соединении с профессиональным опытом помог ему подбросить улики, направившие полицию по следу Денниса Лаксфорда. Потому что прежде всего он хотел тем или иным способом отомстить Деннису Лаксфорду. Ясно было, что в центре всего содеянного Пейном находился человек, которого он считал своим отцом.
   Тем не менее Линли требовалось окончательное признание. И нужно было повести дело осторожно, чтобы добыть это признание. Пейн достаточно умен, чтобы понимать: все, что ему нужно, — это хранить молчание, и Линли никогда не добудет последней детали головоломки. Но в просьбе Пейна повидаться с матерью Линли увидел возможность хотя бы частично осуществить правосудие и в то же время вытянуть из констебля последний факт, необходимый, чтобы неопровержимо связать его и с Шарлоттой Боуэн, и с ее отцом. Единственный способ получить правду — сказать правду. Но говорить должен не он, не Линли.
   — Привезите миссис Пейн, — велел он одному из амсфордских констеблей. — Привезите ее в участок.
   Удивление на лице констебля сказало Линли: он понял, что просьба Пейна о разговоре с матерью будет выполнена. Полицейский неуверенно произнес:
   — Это против правил, сэр.
   — Согласен, — ответил Линли. — Вся жизнь идет не по правилам. Доставьте миссис Пейн.
   Переезд до Амсфорда они совершили в молчании, ночной пейзаж, летел в темноте, лишь иногда разрываемой огнями встречного автомобиля. Впереди и сзади их сопровождал эскорт полицейских машин, их рации, без сомнения, потрескивали, донося сообщение о том, что Пейн задержан и его везут в участок. Но внутри «бентли» не было произнесено ни звука. С того момента, как Пейн попросил о свидании с матерью, он больше не сказал ни слова.
   Заговорил Пейн только когда они остановились у полицейского участка Амсфорда. Он увидел единственного репортера с блокнотом и единственного фотографа с камерой наготове, оба они ждали у входа в участок.
   — Тут дело совсем не во мне, — сказал Пейн. — Статья будет опубликована. Люди узнают. И я этому рад. Чертовски рад. Мама уже здесь?
   Ответ на этот вопрос они получили, как только вошли внутрь. К ним приблизилась Коррин, поддерживаемая за локоть полным лысеющим мужчиной в пижамной куртке, заправленной в брюки без ремня, из серой ткани «в елочку».
   — Робби? Мой Робби? — Коррин протянула к сыну руку, губы, произнося его имя, задрожали, глаза наполнились слезами. — Что с тобой сделали эти ужасные люди? — И она повернулась к Линли: — Я же просила вас не обижать его. Он сильно ранен? Что с ним случилось? О, Сэм. Сэм.
   Ее спутник быстро обнял ее за талию и пробормотал:
   — Ягодка моя, не волнуйся.
   — Отведите ее в комнату для допросов, — сказал Линли. — Одну. Мы сейчас придем.
   Констебль в форме взял Коррин Пейн под руку.
   — А как же Сэм? — спросила она. — Сэм!
   — Я буду рядом, ягодка, — отозвался тот.
   — Ты не уйдешь?
   — Я тебя не покину, любимая. — Он поцеловал кончики ее пальцев.
   Робин Пейн отвернулся и попросил Линли:
   — Мы можем перейти к делу?
   Коррин повели в комнату для допросов, Линли с ее сыном отправился к врачу. Тот ждал их с открытым чемоданчиком — инструменты разложены, со всей тщательностью подготовлены бинты и дезинфицирующие средства. Врач быстро осмотрел пациента, негромко предупредив о возможности сотрясения мозга и необходимости понаблюдать за раненым в течение нескольких часов. Он наклеил, где необходимо, пластырь и наложил швы на серьезные раны на голове Пейна.
   — Не давайте аспирина, — сказал он, заканчивая свою работу, — и не позволяйте ему спать.
   Линли объяснил, что в ближайшие планы Робина Пейна сон не входит. Он повел его по коридору — коллеги Пейна отводили глаза, когда они шли мимо них, — и воссоединил с матерью.
   Коррин сидела за единственным столом в комнате для допросов в позе женщины, собирающейся уходить, — ступни плотно стоят на полу, руки сжимают стоящую на коленях сумочку.
   С ней был Нката. Прислонившись к дальней стене, он прихлебывал из чашки, пар поднимался ему в лицо. В воздухе стоял запах куриного бульона.
   При виде сына Коррин сильнее сжала сумочку, но со стула не встала.
   — Эти люди рассказали мне нечто ужасное, Робби. Нечто о тебе. Они сказали, что ты совершил страшные вещи, а я сказала, что они ошибаются.
   Линли закрыл дверь. Выдвинул стул и надавил на плечо Пейна, приказывая ему сесть. Тот повиновался, но промолчал.
   Коррин продолжала, шевельнувшись на стуле, но без намерения встать и подойти к сыну.
   — Они сказали, что ты убил маленькую девочку, Робби, но я ответила, что об этом не может быть и речи. Я сказала им, как ты всегда любил детей и как вы с Селией обзаведетесь кучей ребятишек, когда поженитесь. Поэтому мы сейчас же разъясним все эти глупые недоразумения, правда, милый? Я полагаю, что все это жуткая ошибка. Кто-то попал в какую-то переделку, но это точно не ты, правда? — Она попыталась изобразить обнадеживающую улыбку, но губы ее не слушались. И, несмотря на слова Коррин, глаза выдавали ее страх. Когда Пейн не ответил на ее вопрос сразу же, она настойчиво спросила: — Робби? Разве это не так? Они ведь ерунду говорят, эти два полицейских, да? Разве это не кошмарная ошибка? Знаешь, я подумала, что, возможно, тут виновата та сержантша, что жила у нас. Может, она возвела на тебя напраслину. Разозленная женщина способна на что угодно, Робби, на что угодно, чтобы отомстить.
   — Ты этого не сделала, — сказал он.
   В некоторой растерянности Коррин ткнула себя пальцем в грудь.
   — Чего я не сделала, дорогой?
   — Не отомстила за себя, — ответил Пейн. — Ты этого не сделала. И никогда не сделала бы. Поэтому это сделал я.
   Коррин улыбнулась ему дрожащими губами. Погрозила ему пальцем.
   — Если ты имеешь в виду то, как ты вел себя в последние дни с Селией, ты, негодник, тогда на этом стуле должна сидеть она, а не я. Нет, у этой девушки во всем, что касается тебя, ангельское терпение: она готова хоть сто лет ждать, когда же ты с ней наконец объяснишься, Робби. Но мы уладим все недоразумения с Селией, как только разберемся со всеми недоразумениями здесь.
   Она радостно на него посмотрела. Было ясно, что сын должен понять намек и ухватиться за брошенный ему спасательный круг.
   — Они меня арестовали, мам, — сказал Пейн.
   — Робби…
   — Нет. Послушай. Это не важно. Важно только то, что эта статья выйдет, и выйдет в таком виде, в каком надо. Только так он заплатит. Сначала я думал подобраться к его деньгам: заставить его заплатить бешеные деньги за то, что он сделал. Но когда я увидел ее имя, когда понял, что с кем-то еще он поступил точно так же, как с тобой… Тогда я понял, что вытянуть из него деньги — недостаточно. Надо его изобличить. Теперь так и будет. Он пострадает, потому что тогда вышел сухим из воды, мама. Я сделал это ради тебя.
   Коррин казалась взволнованной. Если она и догадалась, о чем речь, то ничем этого не выдала.
   — О чем ты говоришь, дорогой Робби?
   Линли выдвинул второй стул и сел так, чтобы видеть и мать и сына. И намеренно грубо сказал:
   — Он объясняет, что похитил и убил Шарлотту Боуэн и похитил Лео Лаксфорда ради вас, миссис Пейн. Он объясняет, что сделал это из мести, чтобы привлечь к ответу Денниса Лаксфорда.
   — К ответу?
   — За то, что он изнасиловал вас, за то, что вы забеременели, и за то, что он покинул вас тридцать лет назад. Ваш сын знает, что его застигли на месте преступления — боюсь, заточение Лео Лаксфорда в замке Силбери-Хьюиш едва ли свидетельствует о невиновности вашего сына, — поэтому он хочет, чтобы вы знали, почему он пошел на все эти преступления. Он совершил их ради вас. Зная это, вы не желаете просветить его в отношении прошлого?
   — Ради меня? — Она снова ткнула себя в грудь пальцем.
   — Я спрашивал и спрашивал тебя, — сказал матери Пейн. — Но ты никогда не говорила. Ты всегда думала, что я спрашиваю из-за себя, да? Думала, что я хочу удовлетворить свое любопытство? Но я никогда не спрашивал ради себя, мама. Я делал это ради тебя. С ним надо было расправиться. Он не мог поступить так, как поступил с тобой, и уйти от ответственности. Так не пойдет. Поэтому я вынудил его осознать это. Теперь эта история будет опубликована во всех газетах. И с ним будет покончено, как он того и заслуживает.
   — В газетах? — Коррин казалась ошеломленной.
   — Никто, кроме меня, не мог этого совершить, мама. Никто не мог даже спланировать это. И я не испытываю ни малейшего сожаления. Как я сказал, ты была не единственной, с кем он так поступил. Когда я об этом узнал, то сразу решил — он должен заплатить.