бобов, хозяин дома обычно указывал им на дверь со словами: "Духи отцов моих,
уходите", подкрепляя это требование или приказание лязгом меди. Эти
представления о ненависти духов к звону металла не угасли со смертью
язычества. Они продолжали жить во всей своей силе и при христианстве - в
средние века и много позже. Христианский ученый-схоласт Иоанн Цецес сообщает
нам, что звон меди так же успешно прогоняет привидения, как и лай собак, -
положение, которое вряд ли станет оспаривать разумный человек.
Но в христианские времена самым противным звуком для вражьего слуха
являлось стройное и торжественное пение церковных колоколов. Первый
Кельнский поместный собор установил, что, по мнению отцов церкви,
колокольный звон, призывающий христиан к молитве, распугивает бесов и
побеждает силы воздуха, духов грозы. Сами же члены собора, видимо,
склонялись к тому, чтобы приписать это благотворное действие звона скорее
усердным молитвам верующих, нежели мелодической музыке колоколов. Далее,
требник, известный под названием "Roman Pontifical", признает за церковными
колоколами благодатное свойство повсюду, куда донесется их звон, разгонять
нечистую силу, назойливые призраки покойников и всяческих бесов непогоды.
Известный богослов XIII в. Дурандус в своем некогда знаменитом и популярном
трактате о церковной службе говорит, что "во время процессий звонят в
колокола, дабы демоны устрашились и убежали. Ибо когда они слышат трубы
воинствующей церкви, то есть колокола, они трепещут, как трепещет всякий
тиран, когда услышит на своей земле трубы могущественного царя, своего
врага. По той же причине ввиду надвигающейся грозы церковь подымает трезвон,
дабы демоны, заслышав трубный глас предвечного царя, то есть колокола,
затрепетали бы и побежали прочь и не посмели бы усиливать бурю". На эту же
тему знаток английской старины капитан Фрэнсис Гроуз, друг поэта Бернса,
пишет следующее: "Отходный звон преследовал в старину две цели: во-первых,
призвать всех добрых христиан помолиться за отходящую душу, а во-вторых,
отогнать злых духов, стоящих в ногах у смертного одра и снующих вокруг дома
в готовности схватить добычу или, по меньшей мере, причинить душе тревогу и
страх при ее переходе в другой мир; колокольный звон заставляет их держаться
в стороне (ибо Дурандус сообщает нам, что злые духи очень боятся
колоколов)". Таким образом душа, подобно затравленному зайцу, выгадывает
некоторое пространство или, как выражаются спортсмены, получает фору. Это,
может быть, помимо лишнего труда послужило причиной, почему за звон самого
большого церковного колокола взимали такую высокую плату: чем громче звон,
тем дальше должны были отступить злые духи, спасаясь от его преследования, и
душа таким образом получала большую "фору"; кроме того, чем дальше слышен
был колокол, тем больше людей побуждал он молиться за умирающего. Об этом
отвращении духов к колоколам упоминает также Винкин де Ворде в "Золотой
легенде": "Говорят, что злые духи, находящиеся в воздушном пространстве,
сильно смущаются, когда слышат колокольный звон. По этой-то причине, когда
гремит гром и собирается большая буря, начинают звонить в колокола, дабы
злые духи и бесы смутились и убежали и перестали подымать бурю".
В свою поэтическую обработку "Золотой легенды" Лонгфелло очень образно
вводит это суеверие. В прологе он изображает шпиль Страсбургского собора во
время ночной грозы; Люцифер и нечистые силы витают вокруг него, тщетно
пытаясь сорвать крест и унять ненавистный колокольный звон:

Люцифер:
Ниже, ниже!
Налетайте.
Зычный колокол сорвите.
Оземь вдребезги разбейте,
Оземь - с гордой высоты!

Голоса:
Твои громы
Здесь бессильны.
Каждый колокол крещенный,
Окроплен святой водою.
Нам их силу не сломить.

А весь этот гул непогоды, этот вой сатанинских полчищ покрывает
торжественный голос колоколов:

Defunctos ploro! Pestem fugo! Festa decoro!

(т.е.: "Оплакиваю усопших! Прогоняю чуму! Украшаю торжества!").

И далее:
Funera plango, Fulgura frango, Sabbata pango!

(то есть: "Рыдаю на погребении, сокрушаю молнии, возвещаю праздники!").
Наконец смущенные демоны вынуждены отступить во мрак, не причинив вреда
собору, где сквозь сумрак виден образ архангела Михаила с обнаженным мечом;
и по мере того как злые силы отступают вдаль, их преследуют в бегстве
нарастающие звуки органа и хор, который поет:

Nocte surgentes Vigilemus omnes!

(то есть: "В ночи восстающие, будем бодрствовать все!").
Мы допускаем, что из двух целей, приписываемых Гроузом отходному звону,
вторая, то есть распугивание злых духов, была основной и первоначальной, а
первая, то есть призыв ко всем добрым христианам помолиться за отходящую
душу, являлась вторичной и производной. Во всяком случае, в прежние времена
колокола, по-видимому, начинали звонить, когда страдалец был еще жив, но
конец его уже казался близок. Это явствует из многих указаний, терпеливо
собранных ревностными любителями в писаниях старых авторов. Так, в своей
"Анатомии обманов" Стэббс рассказывает нам о страшном конце одного
богохульника в Линкольншире: "Люди, видя, что близок его конец, велели
звонить в колокола; он же, услышав, что по нем звонят, привстал порывисто в
кровати и сказал: "Кровь господня! Он еще не получит меня так скоро". Тут
кровь его хлынула вон - из-под ногтей на ногах и на руках, из запястий, из
носа и горла, из тех и из других суставов тела его - и сочилась, не
унимаясь, пока не вытекла вся наружу. Так закончил этот окаянный богохульник
свою смертную жизнь". Далее, когда леди Екатерина Грей умирала в заточении в
Тауэре, комендант крепости, видя, что узница уходит из-под его надзора без
королевской грамоты, сказал Бекингему:
"Не послать ли в церковь, чтоб зазвонили в колокола?" А она, чувствуя
близость кончины, приступила к молитве с такими словами: "Господи, предаю
мою душу в руки твои: прими мой дух, Иисусе!" Таким образом, для нее, как и
для многих других, звон колокола явился отходной молитвой - Nunc dimittis
("ныне отпущаеши"). Еще в первой половине XVIII в. один писатель говорит об
умирающем христианине в таких выражениях: "Если ему не изменит сознание, он
может даже слышать отходный звон по себе самом, не теряя душевного покоя".
На мысль, что истинным назначением отходного звона было скорее
рассеяние злых духов, незримо витающих в воздухе, а не оповещение окрестных
жителей и приглашение их к молитве, упорно наводят многие явно примитивные
формы, в которых древний обычай удержался местами до новейших времен. Так, в
некоторых частях гор Эйфель (область в Прирейнской Пруссии), когда больной
был при смерти, его друзья обычно звонили в ручной колокольчик, называвшийся
колоколом Бенедикта, "дабы злые духи не смели подойти к умирающему". В
Нейзоле, в Северной Венгрии, говорят, был обычай, когда умирающий отходил,
тихонько звонить в колокольчик, "чтобы отходящая душа, увлекаемая смертью,
могла еще несколько мгновений помедлить на земле близ своего коченеющего
тела". Когда же смерть наступала, с колокольчиком отходили подальше от тела,
шаг за шагом, потом за порог, затем, все еще звоня, совершали обход вокруг
дома, "провожая душу при ее разлуке с телом". После этого посылали сообщить
пономарю, что пора звонить в колокол деревенской церкви. Тот же обычай
господствовал, говорят, и в горах Богемского леса, отделяющих Чехию от
Баварии. Смысл, приписываемый этому обряду, - желание удержать на несколько
минут отлетающую душу сладостным звоном колокольчика - слишком
сентиментален, чтобы можно было признать его первичным. В действительности
его исконным смыслом - как и в случае сходного обычая в горах Эйфель - было
отпугивание демонов, чтобы они в критический момент не унесли несчастную
душу. Только когда маленький колокольчик отслужит свою добрую службу,
тренькая для души при ее расставании с телом и с домом, начинал гудеть на
колокольне большой колокол, чтобы его зычный звон ангелом-хранителем
провожал странницу в ее долгом пути в область духов.
В знаменитых строках своего "Чистилища" Данте распространяет этот
поэтический образ и на гудение колоколов вечерни, которое доносится издалека
до слуха мореплавателей, как бы оплакивая умирающий день или солнце,
заходящее на багряном западе.
"О, сладкий час! Ты пробуждаешь желанья и смягчаешь сердце скитальца в
тот первый день разлуки, когда он, простившись с милыми друзьями, пускается
в плаванье. Ты наполняешь любовью душу пилигрима, когда он останавливается в
своем пути, заслышав издали вечерний звон, как бы оплакивающий гибель
гаснущего дня". Едва ли не столь же знаменито байроновское подражание этим
строкам:

О, сладкий час раздумий и желаний!
В сердцах скитальцев пробуждаешь ты
Заветную печаль воспоминаний,
И образы любимых и мечты;
Когда спокойно тающий в тумане
Вечерний звон плывет из темноты...
(Дон Жуан, Песнь 3, стих 108)

Эта же мысль не менее красиво выражена другим английским поэтом - Греем
в строчке, посвященной церковному звону, который раздается вечером среди
величественных вязов и тисов английского кладбища:

Отходный звон по гаснущему дню,
Вечерний колокол велит тушить огни.

В самом деле колокольный звон, раздаваясь в такое время и в таком
месте, может произвести сильное впечатление. Подобные свидетельства
эмоционального воздействия колоколов на слушателя можно найти не только у
поэтов, но и в фольклоре. Мы не сможем понять до конца идей народа, если не
учтем того глубокого отпечатка, который придают им чувство и эмоция; в
особенности же трудно отделять мысль от чувства в области религии.
Постижения разума, ощущения тела и чувствования сердца не разграничены между
собой какими-то непроницаемыми перегородками. В волнах эмоций они сливаются,
растворяясь друг в друге; а что же более способствует наплыву этих волн, чем
сила музыки? Еще не сделано настоящих попыток изучения эмоциональных основ
фольклора; исследования ограничивались почти исключительно логическим и
рациональным (или, если угодно, алогическим и иррациональным) элементом. Но,
бесспорно, можно ожидать больших открытий от будущего изучения тех влияний,
которые оказывала страсть на формирование общественных институтов и судеб
человечества.
Через все средневековье вплоть до нового времени к колокольному звону
постоянно прибегали, чтобы смутить ведьм и колдунов, которые незримо
собирались в воздухе, насылая порчу на людей и скот. Были определенные дни в
году, когда эти злосчастные особенно охотно отправлялись на свои нечестивые
сборища - шабаши, как их обычно называли. И в такие дни, естественно, в
церквах поднимали трезвон, иногда на всю ночь, потому что под покровом
темноты ведьмы и колдуны свободнее вершат свои бесовские дела. Во Франции,
например, было поверье, что ведьмы справляли шабаш преимущественно в ночь
св. Агаты, 5 февраля. В эту ночь в приходских церквах обычно звонили в
колокола, чтобы разогнать нечисть. Тот же обычай наблюдался, говорят, в
некоторых местностях Испании. Одним из самых бесовских моментов в году была
Иванова ночь, поэтому в швабском городе Ротенбурге церковные колокола
трезвонили без устали с девяти часов вечера до рассвета, и все честные
обыватели тщательно запирали ставни и даже затыкали каждую щелочку, чтобы
страшные создания не проникли в дом. Далее, шабаши справлялись на
"двенадцатую ночь" (канун крещения) и на пресловутую вальпургиеву ночь (ночь
на 1 мая), и в эти дни по различным местностям Европы было принято разгонять
грозное, хоть и невидимое, сонмище чудовищным шумом, в котором не последнюю
роль играло треньканье колокольчиков.
Но хотя ведьмы и колдуны обычно выбирали определенные дни в году, чтобы
справлять свои бесовские игрища, не было ночи, когда они не могли бы
встретиться запоздалому путнику в своих губительных скитаниях; не было ночи,
когда они не пытались бы пробраться в дом к почтенному человеку, который
лежит в своей постели спокойно, ко отнюдь не в безопасности. Значит, надо
было что-то предпринять в защиту мирных обывателей от таких ночных
покушений. С этой целью на сторожей, ходивших дозором по улицам в
предупреждение обычных преступлений, возлагалась дополнительная обязанность
- разгонять страшные сонмища всякой нечисти, что бродят вокруг, подобно
рыкающим львам, выслеживая добычу. Для выполнения этой задачи сторож
располагал оружием разного рода, но равной мощи: он звонил в колокольчик и
распевал благословение. И если окрестных жителей будило и раздражало
треньканье первого, то, может быть, однозвучная заунывность второго их
успокаивала, и они снова засыпали, вспомнив, что это только, по словам
Мильтона,

...сторож шепчет наговор,
благославляя сонно двор,
чтоб отогнать ночную порчу.

Благословение, нарушавшее таким образом тишину ночи, обыкновенно
облекалось в столь безвкусную поэтическую форму, что стихи ночных сторожей
вошли в пословицу. Об их обычном характере можно судить по тем строкам,
которые Геррик вкладывает в уста одного такого общественного стражника, чьи
ночные молебствия не раз тревожили сон поэта, как и самого Мильтона.

    НОЧНОЙ СТОРОЖ


Не бойтесь, граждане, пожара,
Убийцы тайного удара!
Пусть всякие напасти вас
В ночной не беспокоят час,
И спите мирно - сторож бдит,
И черт испуганный бежит.
Проходит час, пройдет второй,
И вас поздравлю я с зарей.

Адиссон рассказывает, как ему приходилось слышать сторожа, начинавшего
свою полночную проповедь одним и тем же вступлением, которое он зимней порой
из ночи в ночь повторял в течение двадцати лет:

О, смертный человек, рожденный во грехе!

Если такое нелестное обращение склоняло, может быть, к благочестивым
размышлениям какого-нибудь Адиссона, то в груди рядового обывателя оно
скорее должно было вызвать ярость и злобу, разбудив его от первого сладкого
сна только для того, чтобы напомнить ему в столь неурочный час учение о
первородном грехе.
Мы уже видели, что, согласно средневековым авторам, в церковные
колокола звонили часто во время грозы, дабы разогнать злых духов, которые,
по общему поверью, причиняли бурю. Один старинный германский писатель XVI в.
под именем Наогеоргуса сочинил сатирическую поэму о суеверии и
злоупотреблениях католической церкви. В своей поэме он в таких выражениях
упоминает об этом обычае:




Случится ль грому прогреметь, надвинуться грозе,
Забавно видеть, как они дрожат, трепещут все.
Откуда вера вдруг взялась? Была иль не была,
Звонит усердно пономарь во все колокола,
И далеко несется звон, чудесен и могуч,
Пока не смолкнет вовсе гром, не станет видно туч.
Крестили колокол не зря, паписты говорят:
Он властен бурю победить, унять грозу и град.
Однажды колокол такой я в Нумбурге видал,
Который надписью своей хвастливо так вещал:
"Марии тезка, я могу трезвоном разогнать
Грозу, невзгоду, ураган и злобных духов рать".
Конечно, если колокол и вправду так силен,
Не удивлюсь я, что папист спешит поднять трезвон.
Как только загрохочет гром, зарница заблестит,
Сберутся тучи или град по крышам застучит.

В средние века, как нам известно, по всей Германии во время грозы
трезвонили колокола; пономарь получал от прихожан особую мзду зерном за
усердное исполнение обязанностей звонаря в непогоду. В некоторых местностях
эта плата взималась еще вплоть до середины XIX в. Так, например, в Юбаре, в
Альтмарке, когда разражалась гроза, пономарь обязан был раскачивать
церковный колокол и получал от каждого фермера пять "грозовых" снопов за
труды во спасение пажитей от гибели. Рассказывая о швабских обычаях середины
XIX в., один немецкий писатель сообщает нам, что "в большинстве католических
приходов, в особенности в Верхней Швабии, во время грозы принято звонить в
колокола, чтобы прогнать град и отвратить молнию. Многие церкви имеют для
этой цели особые колокола; например, Вейнгартенский монастырь (близ
Альтдорфа) славится так называемым "колоколом святой крови", который
раскачивают только во время грозы. В Вурмлингене звонят в колокол на холме
Ремигия;
если раскачать его вовремя, ни одна молния не ударит нигде по всей
округе. Однако в соседних деревнях, например в Езингене, звон часто вызывает
недовольство, потому что крестьяне верят, что вместе с грозой колокола
прогоняют также и дождь". Про Констанцу мы читаем в различных источниках,
что там во время грозы поднимался звон во всех приходских церквах не только
по городу, но и по окрестным деревням. И так как колокола эти были освящены,
то многие верили, что звон обеспечивал полную защиту от ударов молнии. В
своем рвении некоторые прихожане помогали пономарю тянуть канаты и налегали
на них изо всех сил, чтобы раскачать колокол как можно сильнее. И хотя
случалось, сообщают нам, что кое-кого из таких добровольцев молния убивала
на месте в самый разгар трезвона, пример неудачливых товарищей не отвращал
других от этого занятия. Даже дети в таких случаях звонили в маленькие
свинцовые (или из другого металла) колокольчики, украшенные изображениями
святых и получившие благословение в церкви Марии Лоретто (в Штейермерке) или
же в Эйнзидельне. Среди прочих феодальных повинностей вассалы были обязаны
звонить в колокола по самым различным случаям, но главным образом во время
грозы.
Колокола торжественно святились, и в народе бытовало мнение, что
священники совершают над ними крещение. Их, конечно, нарекали определенным
именем, омывали, благословляли и кропили миррой, "дабы отогнать и отвратить
злых духов". Надписи, выгравированные на церковном колоколе, нередко говорят
о предполагавшейся в нем силе против грома, молнии и града. Некоторые
надписи приписывали эту силу самому колоколу, другие, более скромные, молят
небо о спасении верующих от этих бедствий. Так, например, на одном колоколе
в Газельне латинская надпись гласит: "От молнии, града и бурь, господи
Иисусе Христе, избави нас!" Говоря об источнике святой Винифриды, во
Флинтшире, известный в XVIII в. путешественник и любитель старины Пеннант
сообщает нам, что "колокол, принадлежавший церкви, тоже был окрещен в честь
святой. Мне не удалось, к сожалению, разузнать имена кумовьев, которые, как
полагается, были несомненно богатыми людьми. Во время церемонии они
придерживали канат, дали колоколу имя, и священник, окропив колокол святой
водой, крестил его во имя отца и так далее, потом он облек его в прекрасную
ризу. После церемонии кумовья задали большой пир и преподнесли ценные
подарки, которые священник принимал от имени колокола. Такое освящение
сообщало колоколу великую силу; когда в него звонили, он успокаивал всякую
бурю, предотвращал удары грома, отгонял злых духов. Такие освященные
колокола всегда несли на себе надписи. На том колоколе, о котором идет речь,
надпись гласила так:

Sancta Wenefreda, Deo hos commendare memento,
Ut pietate sua nos servet ab hoste cruento

(то есть: "Святая Винифрида, исходатайствуй перед богом, чтобы он
благостью своей спас нас от лютого врага").
А несколько ниже можно было прочесть еще одно обращение:

Piotege prece pia quous convoco, Virgo Maria

(то есть: "Заступись своей благочестивой молитвой за тех, кого я
созываю, дева Мария").
Ученый-иезуит Мартин Дельрио, выпустивший в начале XVII в.
обстоятельный труд о магии, с негодованием отрицает ходячее представление,
будто над колоколами совершался обряд крещения, вполне допуская, однако, что
представители церковной власти давали колоколам имена по святым,
благословляли их и кропили миррой. То, что звон церковных колоколов налагает
узду на злых духов и предотвращает или же унимает бури, насылаемые этими
врагами рода человеческого, ученый-иезуит признавал бесспорным фактом,
явствующим из повседневного опыта. Это благотворное действие он приписывал
исключительно освящению и благословлению колоколов, а отнюдь не их форме или
природе металла, из которого они были отлиты. Он с презрением отвергал как
языческое суеверие мысль, что звук меди сам по себе может обратить демонов в
бегство, и высмеивал идею, будто церковный колокол теряет всю свою
благодать, если его назовут (автор не желает сказать "окрестят") именем
поповской наложницы. Бэкон позволяет себе сослаться на поверье, что "зычный
звон колоколов в многолюдных городах, случалось, разгонял грозу и развеивал
чумный воздух". Но, допуская сам факт, философ объясняет его физической
причиной. Он спешит добавить: "Все это, впрочем, могло произойти от
сотрясения воздуха, а не от звука как такового".
В то время как все колокола, несомненно, в совершенно равной мере
обладали чудодейственным свойством обращать в бегство демонов и ведьм и тем
самым предотвращать бедствия, причиняемые громом и молнией, все же некоторые
колокола более других славились активным проявлением своей благотворной
силы. Таким, например, был колокол св. Адельма в Мальмсберийском аббатстве и
большой колокол Сен-Жерменского аббатства в Париже, в которые постоянно
звонили, когда надвигалась гроза. В старом лондонском соборе св. Павла
принимались специальные приношения за "звон освященного колокола в грозу и
непогоду". Однако славу европейских колоколов в этом отношении затмили
колокола южноамериканского города Калото. Впрочем, непревзойденную славу
калотских колоколов следует приписать не столько их собственным отменным
качествам, сколько тому обстоятельству, что в этой области Анд грозы
необычайно часты, и потому здесь городским колоколам чаще представлялся
случай отличиться, чем это выпадает на долю рядовому церковному колоколу. По
этому поводу я приведу свидетельство одного выдающегося испанского ученого и
мореплавателя, который путешествовал по Южной Америке в первой половине
XVIII в. Попайанский округ, говорит он, еще более подвержен грозам и
землетрясениям, чем даже Киго, "но изо всех мест этого округа грозовым
бурям, как известно, наиболее подвержен Калото. Это создало широкую славу
калотским колокольчикам, которые употребляют многие католики в твердом
убеждении, что эти колокольчики обладают особой силой против молнии. На эту
тему рассказывают столько историй, что просто теряешься и не знаешь, чему
поверить. Не придавая им веры, но и не отвергая безусловно всего того, что
рассказывается, предоставляя каждому свободно сделать вывод по своему
собственному разумению, я просто изложу здесь самую общепринятую версию.
Город Калото, на территории которого живет множество индейцев из племени
паэцес, был раньше очень велик, но индейцы, напав на город без
предупреждения, легко овладели им, подожгли дома и перебили жителей. В числе
убитых был священник этого прихода, навлекший на себя особенную ярость, так
как проповедовал евангелие, которое, как они сознавали, противоречило всему
их дикому образу жизни, выявляя нелепость и нечестивость их идолопоклонства
и обнажая перед ними всю мерзость их пороков. Даже церковный колокол не
избежал их злобы, так как звон его напоминал им об их долге прийти и принять
истинное учение. После многих бесплодных попыток разбить колокол они не
придумали ничего лучшего, как зарыть его в землю, чтобы он своим видом не
приводил им на память предписаний евангелия, посягавших на их свободу. При
известии о восстании индейцев испанцы в окрестностях Калото вооружились.
Разбив наголову мятежников на поле битвы, они заново отстроили город,
откопали колокол и водворили его на башню новой церкви. После этого
горожане, к своей великой радости и удивлению, заметили, что, когда в
воздухе собиралась гроза, гудение колокола разгоняло ее, а если небо не
всегда прояснялось, все же тучи разряжались над каким-нибудь другим местом.
Вот чему обязан город Калото славой своих колоколов".
Великое открытие, будто можно унимать гром и молнию таким простым
средством, как звон колокола, досталось не одним только христианским народам
Европы и их потомкам в Новом Свете: это представление разделяют если не все,
то по крайней мере некоторые из африканских язычников-дикарей. "Племя тесо,
- как нам сообщают, - прибегает к колокольному звону для изгнания демонов
грозы; человек, опаленный молнией или же загоревшимся от нее огнем,
несколько недель после этого носит колокольчики вокруг лодыжки. Когда
собирается дождь (а в Уганде дождь почти всегда сопровождается громом и
молнией), такой человек целый час должен прохаживаться по деревне,
позвякивая колокольчиками на ногах и с тростниковым посохом в руке. Следом
шествуют все члены его семьи, какие только окажутся в тот час дома и не
будут заняты неотложным делом. Трупы тех, кого убило молнией, никогда не
хоронят дома, как это вообще принято, а относят подальше и зарывают
где-нибудь на опушке леса у ручья. На могилу ставят все горшки и прочую
домашнюю утварь, принадлежавшую покойнику, а у порога хижины, куда ударила
молния, превратив ее, конечно, в тлеющие развалины, кладутся в качестве
жертвы мотыги и оставляются там на несколько дней. Интересно отметить, что
колокольчикам и проточной воде здесь приписывается то же действие, как и в
некоторых старых европейских поверьях".
Так как представляется совершенно невероятным, чтобы тесо научились
этим своим обрядам у христианских миссионеров, то мы, пожалуй, можем
предоставить им самим безраздельно честь изобретения этого способа изгонять