Другой мир. Совсем иной, чем Рио туристов и королей торговли, чем город авениды Варгас и Копакабаны.
 
Над ночным Рио
   Наш трамвай занят теперь чернокожими парнями.
   Все пассажиры оживленно беседуют, притопывают, подпевают группе парней, которые избрали прицепной вагон местом для подготовки к карнавалу. Через две недели вся Бразилия с головой окунется в круговерть маскарада, а две недели — не очень-то большой срок. Уже два месяца распевает Рио-де-Жанейро карнавальные песенки, которые порождены темпераментом, неодолимым жизнелюбием и врожденным талантом народных музыкантов и которые были признаны лучшими на прошлогоднем конкурсе. Эти песенки на долгие недели завладевают всей жизнью большого города. Они распространяются, как лавина; их разучивают и на фавелах, и в садах предместий, и на улице, и в трамвае, и на тротуарах, и в поезде, и в залах ожидания вокзалов.
   Между тем на море, на город и на зеленые склоны гор опустилась ночь.
   Горстка людей на конечной остановке на Сильвестре терпеливо дожидается, когда из темноты леса выползет стальная сороконожка с освещенными прямоугольниками окон, с зубчатым брюхом и тихо рокочущими электромоторами. Она останавливается, вбирает в себя порцию пассажиров и снова погружается с ними во мрак.
   Тоннель в зарослях дремучего леса. Исполненная таинственности поездка под кронами деревьев-великанов, под завесою лиан и бахромой лишайников, среди тропических цветов и душистых мимоз. Мы словно плывем по лесу, которого не увидишь в дебрях Мату-Гросу, ибо там не пробиться сквозь его непроходимую стену. Окна сороконожки выхватывают из тьмы сцену за сценой и тут же задергивают их занавесом таинственности, а ее зубчатые колеса шаг за шагом вгрызаются в штольню царства горных духов.
   Время от времени среди темных силуэтов лесных великанов внизу сверкает электрическое море Рио-де-Жанейро, дно которого скрыто в пропасти. Это совсем не то зрелище, которое открывается с самолета, ведь из него нельзя смотреть во все стороны и в то же время почти касаться первобытного леса.
   На вершине Корковадо стальная сороконожка выбрасывает из своего чрева пассажиров. Здесь проходит аллея прожекторов, которые всю ночь заливают сотнями тысяч ватт тридцатиметровую фигуру распятого Христа, смягчая грубо отлитую безвкусицу ее бетона. Эта освещенная скульптура служит морякам, лоцманам и туристам верным ориентиром, каждую ночь сияя прямо над городом, с семисотметровой высоты.
   Темно-синие силуэты гор за заливом Нитерой отражаются в зеркальной глади моря, и это несколько более светлое отражение отделено от земной тверди цепочками мерцающих огоньков набережной.
   А в глубине под Корковадо расстилается фантастический световой ковер, искристая мантилья, вытканная нитями жемчуга, сказочная парча, переливающаяся от горизонта до горизонта миллионами звезд. По ней раскиданы темные островки фавел, где нет электрического света, над ней ослепительными вспышками полыхают искусственные метеоры, огненные языки маяков, кружащие над мысами материка. В темно-синем зеркале озера Родригу-де-Фрейтас дрожат блестки отраженных огней Ипанемы и Леблона. А где-то в темноте на юге лишь угадываются султаны королевских пальм ботанического сада.
   Сюда, на Корковадо, не доходит суматошный шум улиц и площадей. Немую игру света и тени не нарушает бешеный пульс города, чьи артерии вот-вот лопнут.
   Корковадо, — этому молчаливому сказочному горбуну, оставлен лишь шелест деревьев.
 
Черные и белые
   Неполных полтора столетия тому назад, в конце колониального периода, негров в Бразилии проживало больше, чем остального населения.
   Деятельность Лисабонской торговой компании, основанной в 1684 году, выродилась в неофициальную оптовую торговлю африканцами, привозимыми из всех частей Черного континента. До отмены рабства в Бразилию было переправлено около 12 миллионов рабов. Но предприниматели, неслыханно нажившиеся на даровом труде негров, были готовы делать все что угодно, лишь бы не откладывать часть своих непомерных прибылей в резервный фонд, из которого им бы пришлось когда-нибудь оплатить перевозку освобожденных негров на их прежнюю родину.
   И в результате Бразилия, четвертое по величине государство в мире, представляет собой самое пестрое во всей Южной Америке смешение разных национальных, расовых и языковых элементов. Пожалуй, ни одна страна в мире не пережила за последние четыреста лет такого бурного перерождения состава населения, как Бразилия, которая раньше принадлежала только индейцам.
   Из всех 50 миллионов бразильцев на долю исконного индейского населения не приходится и двух процентов.
   Индейцы были загнаны в глубь страны, в неприступные дебри лесов, где их самым надежным защитником стала тропическая природа. Рассказы об индейцах никак не волнуют жителей Рио-де-Жанейро, хотя и те и другие находятся на территории одного государства. Кариоки даже и не осознают, что ряд слов, которые они каждый день слышат, произносят, читают в газетах и под номерами автобусов и трамваев, — это все, что осталось от недавнего прошлого. Само слово carioca, обозначающее теперь жителя Рио-де-Жанейро, состоит из двух индейских слов: cari, что значит «белый человек», и оса — «дом». Точно такого же происхождения и название знаменитой набережной Ипанема. Ipa означает «побережье», a nema — «большой». Подобных примеров в Рио-де-Жанейро довольно много.
   Для обозначения понятия «метис» в Бразилии ужилось сразу три названия: cariboca, uriboca и mameluco. Все они означают одно и то же: человек, в жилах которого течет кровь индейца и белого. Бразильские мамелюко, разумеется, не имеют ничего общего с египетскими мамелюками, которые вначале были куплены как рабы правителями древнего Египта, а потом сами стали правителями. Бразильский мамелюко — это, собственно говоря, mamaruca. Так индейцы из племени тупи называли метисов, потому что mama означает «смешивать», a ruca — «происхождение». Это индейское выражение было искажено в начале XVНI века иезуитами из Сан-Паулу, которые стали произносить его на свой манер и в память о египетских мамелюках. У этого названия метисов в Бразилии нет никакого пренебрежительного оттенка. Это самое обыкновенное обозначение одной из групп метисов.
   Гораздо многочисленнее здесь группа мулатов— людей, родившихся от белых и африканцев. Мулаты составляют значительную часть бразильского населения, вместе с неграми они не только неотделимы от него, но и, напротив, придают всей Бразилии наиболее яркий этнографический характер.
   Но что больше всего с первых же шагов поражает приезжающего в Рио-де-Жанейро, так это невиданное миролюбие, царящее между отдельными расовыми группами. Бразилия не знает той расовой дискриминации, которая в США создала барьер между — белым и черным человеком. В Рио-де-Жанейро не существует трамваев или автобусов с местами, отведенными лишь некоторым «цветам». Белый здесь может сидеть рядом с негром и метисом как в кино, так и в трамвае или за столом. И только туристы из Соединенных Штатов Америки, видя такое, воротят нос в сторону и не могут простить бразильцам этой «неслыханной несуразности».
   В Рио-де-Жанейро людям просто претит говорить о расовой терпимости, так как она является естественной частью их обычной жизни, настолько естественной, что огромное большинство жителей просто не замечает различного цвета кожи своих сограждан или же не обращает на него внимания. Примеры тому можно встретить на каждом шагу.
   В Бразилии, как и в других странах Южной Америки, в гостиницах, не считая фешенебельных первоклассных отелей, не принято чистить обувь; если бы вы вздумали выставить на ночь туфли за дверь в надежде найти их утром вычищенными, то не исключено, что вам бы пришлось ходить босиком. Это ремесло всецело принадлежит уличным чистильщикам, которые либо бегают со своими инструментами по кафе, парикмахерским и вокзалам, либо сидят в будках, расположенных в подворотнях домов. А так как в Рио-де-Жанейро и чистильщики обуви всех «цветов кожи», не удивляйтесь, если увидите, как негру в белоснежном костюме чистит туфли белый. Столь же естественно, что мужчины в лифте снимут шляпы, едва туда войдет женщина, независимо от того, белая или черная.
   Эти факты тем более поразительны, если учесть, что Бразилия последней из больших стран отменила рабство. Рабами были не только отцы нынешних бразильских негров, но и значительная часть нынешнего поколения. Около ста лет назад в Бразилии была запрещена работорговля, в основном на бумаге, так как закон возымел силу только на юге страны. В 1871 году был издан закон, согласно которому дети рабов, родившиеся после этого года, становились свободными гражданами Бразилии. Шесть лет спустя свободу получили рабы старше шестидесяти лет. Это было Соломоновым решением, благодаря которому в рабстве осталась лишь производительная рабочая сила. Хозяева избавились от младенцев, малых детей и престарелых рабов. Им удалось еще целых одиннадцать лет держать в узаконенном рабстве самую выносливую часть негритянского населения. Только в 1888 году рабство было отменено полностью, хотя закон стал широко проводиться в жизнь лишь в начале этого столетия.
   Место расовой дискриминации заняла в Бразилии иная, столь же бесчеловечная, но гораздо более жестокая — дискриминация классовая. В стране, где ныне сообща живет и сообща работает столько миллионов черных и белых, где сотни тысяч людей вступают в смешанные браки, невозможно осуществлять и защищать расовую дискриминацию. Различный мир белых и черных бил в глаза в Африке, где понятие «белый» сливалось с понятием «господин» и «захватчик», где за расовыми различиями скрывались глубокие, как пропасть, различия социальные.
   Этот второй контраст — противоречие двух миров, разделенных стеною банковских счетов, — проявился в Бразилии во всей своей жестокости, и нигде в этой стране он не бросается в глаза так, как в восхитительном городе Январской Реки.
 
«Здоровые легкие города»
   Ни в одном путеводителе для туристов-иностранцев, ни в одном из бразильских бедекеров среди перечисленных достопримечательностей Рио-де-Жанейро даже и не упоминается о фавелах — этих знаменитых «негритянских» кварталах Рио. Ни одно из многочисленных туристских бюро не включило в план осмотра города экскурсию на какое-либо из многочисленных морру — крутых, заселенных людьми гор, втиснутых в план красивейшего города на свете.
   Ведь богатых иностранцев не очень-то привлекает оборотная сторона медали, если ее лицевая сторона сверкает так ослепительно.
   Достаточно немножко свернуть с протоптанной дороги, по которой каждый день разъезжают такси и автобусы с туристами, чтобы из всех закоулков Рио-де-Жанейро глянула сложная проблема той нелегальной, скрытой кастовости, которая прячется от мира под маской расовой терпимости. Сразу возникают тысячи вопросов, на которые можно дать простой и ясный ответ. Но за ним нужно подняться наверх к морру, куда не ходят ни трамваи, ни вагоны фуникулера.
   В изящном путеводителе по Рио-де-Жанейро, изданном туристским отцелением бразильского Touring Club, вы найдете на рельефных картах целый ряд этих морру, выкрашенных коричневой краской скал и убранных зеленью парков.
   — Чудесные места, здоровые легкие города, — скажет восторженный поклонник Рио-де-Жанейро.
   — Не ходите туда, — посоветует кариока, житель Копакабаны, — это не стоит тех усилий, которые придется затратить, и, кроме того, там небезопасно!
   — На Морру-Прету полиция не решается показываться даже днем…
   Морру-Прету, Черная Вершина, — одна из самых обширных фавел Рио-де-Жанейро. Значит, это вовсе не чудесное место, вовсе не здоровые легкие города…
   Под Морру-Санту-Антониу, Вершиной святого Антония, мчится лавина автомобилей, так как пять минут назад регулировщик уличного движения свистком открыл путь на авениде Риу-Бранку и преградил дорогу на боковые улицы всем опоздавшим, которые попытались после пяти часов проехать к порту. И вот уже по авениде Риу-Бранку несется один сплошной поток стальных муравьев с севера на юг, а другой, отделенный пластами бетона и стали, с юга на север.
   Как же над этой сорвавшейся с места лавиной искать вход в заколдованный замок, на дверях которого висит печать загадочности и странного молчания людей и карт? Отшельники, которым не мешает рев автомобильных гудков на улице, задумчиво бредут по лестнице монастыря святого Антония, чтобы там, наверху, в полумраке келий обрести покой. Пары влюбленных, опершись о балюстраду террасы, рассматривают стены небоскребов, по которым с этажа на этаж поднимаются вечерние тени.
   Но на Санту-Антониу есть еще и другая лестница. По ней не ходят ни монахи, ни влюбленные. Ее не окружают фонари.
   Каждый день поднимаются по ней люди, привыкшие к темноте, люди, которых дома не ожидает накрытый стол и море света. Над этой лестницей лишь шелестят растрепанные листья бананов, а на ступеньках гниют кучи мусора и отбросов. То и дело приходится отшвыривать ногой комья обвалившейся земли и перешагивать зловонные лужи. И все это в трехстах шагах от стремительной лавины автомобилей, несущихся вверх, к порту.
 
Люди из Морру-Санту-Антониу
   Бедняки не любят, когда интересуются их бедностью.
   Поэтому на Морру-Санту-Антониу встречаешь недружелюбные взгляды. Черные руки засунуты в карманы, но ты знаешь, что они сжаты в кулаки. Ты для них чужеземец, независимо от того, пришел ли ты с Копакабаны или с другого края света. Ты нежеланный чужеземец, потому что ты идешь смотреть, потому что на шее у тебя фотоаппарат, потому что ты, быть может, янки с севера, потому что ты гость, которого никто не звал.
   Все это ты чувствуешь еще на лестнице, далеко от того места, где можно увидеть подлинную фавелу. Но наверху оказывается полисмен с дубинкой. Временами он прохаживается по небольшой пустынной площадке, с одного конца до другого, и стережет. Кого? Политических заключенных или иностранцев, которые бы попытались сорвать покров с таинственного морру? И тех и других.
   — Нет, господа, на Праса-да-Република вы пройдете быстрее низом, через Тирадентес. Верхом туда нет никакой дороги. Да, по этой же лестнице вниз, потом налево…
   Таким образом, морру, хоть и было ближе, чем когда бы то ни было, осталось пока за семью печатями.
   Сегодня жарко и душно. Так при нас еще не было. Полуденное солнце раскаляет улицы, загоняя в тень все живое. Полисмена с дубинкой сегодня нет. Люди из Морру-Санту-Антониу бредут наверх, к своему жилью. Они немного общительнее и менее угрюмы, чем при первой встрече.
   — Заходите ко мне, посмотрите, как я живу! Отчего же? — улыбается здоровенный парень, закуривает и сплевывает. — Холодильника у меня нет…
   За ветвями деревьев, окружающих заброшенный корт, показались первые жилища. Конура, слепленная из глины и покрытая листами ржавого железа. Ниже, под нею, вторая, сколоченная из жести, из разрезанных и выпрямленных бочек из-под асфальта. Лабиринт лачуг среди путаницы тропинок, тротуарчиков, лестниц и закоулков, заросших кустарником. Жилища из ящиков, из отходов строительного леса, из жестяных вывесок, постройки из ничего, вызванные к жизни умелыми руками бедняков, придавших им вид жилья и обложивших их камнями, чтобы ветер не снес их жилье.
   Сотни хибарок, прилепившихся к крутому склону, сидят почти одна на одной; между ними развевается знамя бедноты — белье на веревках. Юдоль печали в центре Сидаде Маравильоза — Города Чудес.
   Весь склон фавелы живет скученно. Люди ходят сквозь щели между хибарками — нет, это не ходьба, это альпинистские трюки. Трудно сказать, как люди на Санту-Антониу выбираются из своих жилищ во время дождей, когда паутина тропок и глиняных ступенек в их квартале превращается в крутые, скользкие грязевые катки. Дождевой воде некуда стекать, кроме как на тропинки. Нигде и в помине нет ни канализации, ни водопровода, ни даже электрического освещения. Ручейки нечистот и грязи текут среди хибарок по склону и сливаются внизу, на главной дорожке, в одну зловонную канаву. С самого низа, с ближайшей улицы, дети таскают на голове ведра с водой, чтобы у их матерей дома было из чего готовить и чем стирать. Не только для себя и для детей. Никогда им и в голову не приходило, что своих мужей и детей они бы могли одеть в тот белоснежный батист и поплин, который изо дня в день развешивают они на веревках перед домом. Всему Рио-де-Жанейро известно, что никто в городе не стирает белье так чисто и так дешево, как женщины с фавел. Без стиральных машин, без водопровода и канализации. Прачкам и их детям приходится каждое ведро воды втаскивать на стометровую высоту склона по головокружительным тропинкам.
   А где же они работают? Как раз под нами перед своей хибаркой чернокожая старуха выжимает белье. В самой хибарке места нет. Двухметровый дворик она вынуждена еще делить с маленьким внучонком, который ползает у ее ног. Старуха стирает в облупленном тазу. Ей некуда поставить его так, чтобы с утра до вечера не гнуть свою больную спину. Одним загнутым краем таз опирается на кол, другой подставкой служит ему костлявый бок старухи.
   Немного дальше, у перекрестка тропок, возится в пыли клубок детей, белых и черных, прямо на мусорной куче, на единственном свободном месте, которое осталось для детских игр.
   Взрослые останавливаются, улыбаются, отвечают на приветствия, заговаривают с нами. Метельщики и посыльные, портовые грузчики и безработные. С первой минуты они сумели почувствовать, что мы пришли знакомиться с их бедностью не ради сенсации. Они стали шутить, приняли нас, провели по своему «городу». В каждом их слове, в каждом жесте мы чувствовали, что они сами решают, кого принять, а кого прогнать. Мы были гостями в их бедном доме, где бедность не порок, где люди не терпят только одного: сострадания.
   «Негритянский квартал», — говорили богоподобные с Копакабаны. Правда, на Морру-Санту-Антониу живет много негритянских и мулатских семей. Но здесь много и белых. Они живут все вместе, без каких-либо предрассудков. Их связала безграничная нищета, цинично заключенная в панораму небоскребов. Она стала общим вершителем их судеб, властителем их дум и чувств. Но эта нищета — не униженная, не задавленная и безнадежная, не беззащитная и не жалующаяся. Люди из Санту-Антониу умеют щедро раздавать то, что у них в избытке, — песни и смех. Именно они, эти люди, бывают душой карнавалов; их песни — это песни сильных, а их темперамент и жизнелюбие подобны перегретому котлу, который ежегодно направляет свою излишнюю энергию в хороводы карнавала. Пока — в хороводы.
   Мы прошли путаницей извилистых тропочек, перевалили через вершину горы и оказались на противоположном склоне. Скользкая глина сменилась плоскими глыбами камней, а затем метровой полоской мокрого бетона на дне «колодца» между двумя слепыми стенами доходного дома. Пустые бочки и ящики с бумажными отбросами заставили нас боком пролезть сквозь эту щель. Наконец темный, такой же узкий проход, ворота — и мы снова очутились в Рио-де-Жанейро.
   Потайной выход из мира нищеты в город неоновых огней, мрамора и рекламных улыбок без сердца. Потайной выход, замаскированный вывеской «Ресторан Гарото да Рибейра», на Руа-ду-Лаврадиу, дом номер 113.
   Адрес, о котором умалчивают все бедекеры, все туристские путеводители; дом, возле которого никогда не остановится автобус с любопытными туристами.
   Вот что написал Губерт Герринг в своей книге «Хорошие соседи» («Good Neighbours»):
   «Мой друг заснял несколько жестяных хибарок на одном из морру в Рио-де-Жанейро. Полисмен любезно отвел его в полицию, где его пленке пришел конец. Бразилия требует от иностранцев, чтобы они вели себя благовоспитанно и фотографировали Сахарную Голову и прекрасных сеньорит на Копакабане, но не снимали бразильский голод, сифилис, цингу и рахит…»
   У Губерта Герринга, путешествовавшего по Бразилии с паспортом гражданина Соединенных Штатов Америки, явно не было оснований преувеличивать. Он был прав. Полисмены в Рио-де-Жанейро сердятся, когда в дом № 113 по улице Лаврадиу заходят иностранцы, да еще с фотоаппаратами.

РИО НА КОЛЕСАХ

 
   Совсем еще недавно авениду Риу-Бранку украшали густые ряды деревьев. А набережная Фламеяго просто кичилась своей двойной аллеей, устланной широким ковром зелени.
   Ныне этот ковер сузился до одного метра газончика под рядком деревьев, но пройдет немного времени, и лесорубы проложат автомобилям дорогу и по этим жалким остаткам былой гордости Рио-де-Жанейро.
   Да ведь где уж дорожной полиции уразуметь, почему жалуются любители зелени, видя, как на их глазах гибнут аллеи королевских пальм. Полиция должна обеспечить свободный проезд тысячам машин, которые каждый божий день носятся между центром города и Копакабаной по семнадцатикилометровой длине забитой транспортом авениды. Поэтому она разрезала авениду Бейра-Мар на четыре пояса с движением в одном направлении и развесила над ней броские знаки:
    «Velocidade minima 60 km». «Минимальная скорость 60 км».
   Шестьдесят километров в час — и это в сердце второго по величине города Южной Америки! Законом здесь не карается и скорость в два раза большая. Но стоит только водителю замедлить ход и проехать со скоростью ниже установленной нормы, как на другой день федеральная полиция преподнесет ему сюрприз в виде официальной повестки: «Вы подвергаетесь штрафу за медленную езду…»
   Этот закон распространяется на весь автотранспорт без исключения. Если вы сядете на Риу-Бранку в огромный омнибус Twin Goach, вам придется убедиться не только в исполнительности его водителя, но и в том, насколько крепки ваши собственные нервы. Шестиколесный великан с дизель-мотором, расположенным сзади, берет старт с быстротой сильной легковой машины. В начале пути его задерживает поток автомобилей, останавливаемый сигналами автоматических светофоров. Но едва вырвавшись на простор авениды Бейра-Мар, он уже через несколько секунд мчится со скоростью 80 километров в час. В вечерние часы водитель полностью загруженного автобуса позволяет себе сотню в час. Днем он проходит весь свой путь, включая остановки, примерно за четверть часа. В ночную смену он проезжает свои 15 километров до устья авениды Риу-Бранку за двадцать минут, то есть со средней скоростью 75 километров в час.
   Большинство остановок автобус пролетает, не замедляя хода. За окнами с одной стороны проносится карусель домов, с другой — море сквозь частую решетку деревьев и фонарных столбов. На Прайа-Ботафого автобус ныряет под зеленые своды ветвей; на Моуриску он несколько секунд сердито ворчит и фыркает перед красным глазком светофора, а затем стремительно влетает в тоннель. Пять рядов лампочек проносятся на бешеной скорости над головами пассажиров, прорезая массив скалы, которая стеной встала между обеими частями города. Синеватый дымок перегоревшего масла, просачиваясь через вентиляторы, на минуту заполняет омнибус, и вот уже машина вырывается из тоннеля, начиная последний круг своей гонки за секундами расписания.
   Если вам нужно выходить, нажмите кнопку электрического звонка: они есть над каждым окном. А потом хватайтесь за что попало, чтобы не свалиться с мягкого сиденья. Этим и объясняется тот факт, почему кондуктор не берет ни одного пассажира, если все «сидячие» места заняты. При резких разгонах и резких остановках пассажиру без акробатических данных не устоять на ногах.
   Весь маршрут стоит 2 крузейро; он разделен на тарифные участки, и стоимость билета зависит от того, сколько участков вы проехали. Но кондукторы в этих автобусах билетов не продают. Их исконный труд заменен здесь разменом денег.
   Всю свою кассу кондукторы держат в карманах и в левой руке, веером зажав между пальцами несколько кредитных билетов. По требованию пассажира они разменивают ему крупные деньги, выдают каждому пластмассовый номерок, и больше клиент их не интересует.
   Во время движения автобуса на небольшом счетчике, установленном над шофером, последовательно отмечается стоимость проезда. Прежде чем выйти, пассажир должен пройти мимо водителя, у которого под рукой приделан стеклянный ящичек с опрокидывающимся дном. Пассажир отдает шоферу номерок и в соответствии с показанием счетчика бросает деньги в ящичек. Шофер бегло проверяет сумму и, нажав рычажок, пересыпает монеты в кассу сбора.
   Водители этих громадных автобусов — лучшие из лучших, подлинные мастера руля — в большинстве своем либо негры, либо мулаты. Поначалу как-то не замечаешь, что никто из них не носит спецформы. Но вот на одной остановке в автобус входит пожилой, с большим вкусом одетый мужчина. Шофер, не говоря ни слова, встает; вошедший снимает шляпу, садится на водительское место, нажимает педаль — и автобус идет дальше. Оказывается, это сменщик.
   Обычный костюм сближает шофера с пассажирами. Шофер уже не только мастер своего дела, которому пассажиры вверили свою жизнь. Он — один из них, с той лишь разницей, что его место за рулем.