Полтораста лет назад Монтевидео еще был молодой, стратегически важной крепостью, которой попеременно владели то португальцы, то испанцы. Монтевидео ютился под крепостью Сан-Хосе, закованный в тесные латы городских стен и вечно запуганный звоном мечей и страхом голода в долгие месяцы осад.
   И только в первые годы самостоятельной республики Уругвай Монтевидео начал медленно пробуждаться от сна. А потом он вздохнул полной грудью: разбил крепостные ворота, смел в море оковы стен и решительно шагнул в XX век.
   Над юго-восточным краем бухты среди кубиков домов квартала Вилья-дель-Серро возвышается небольшая гора, с вершины которой от заката до рассвета блуждают по ночному небу огни маяка. Эта гора дала имя всему городу, хотя ныне она нейтрально называется Серро.
   Серро, по всей вероятности, и была той самой знаменитой горой, чьи неясные очертания увидел после долгого плавания по Атлантическому океану матрос Магеллана, закричавший в восторге при виде обетованной земли:
   — Monte vide eu! — Вижу гору!
   Хотя историки и отрицают эту наивную легенду, тем не менее свои достоверные объяснения того, как возникло название столицы Уругвая, они неизменно связывают с горой Серро. Ими установлено, что первые картографы, которые объезжали южноамериканское побережье на старинных каравеллах, заносили на свои примитивные планы главные ориентиры с обозначениями западного или восточного направления и наиболее крупные горы отмечали римскими цифрами.
   «Monte III de Е» означало «Третья гора с востока». Таким же образом на морских картах появилось и обозначение горы «Monte VI de O», где «О» представляет собой начальную букву испанского слова «oeste» — «запад». Так родилось название «MONTEVIDEO» — «Шестая гора к западу».
 
Гаучо — краеугольный камень
   В настоящее время Монтевидео — один из самых современных городов Южной Америки. Хотя он и уступает Рио-де-Жанейро с его оранжерейными красотами, но у него есть своя особая, неповторимая прелесть; к его авенидам примешано щегольство парижских бульваров и мраморная роскошь итальянских дворцов дожей. Он не может похвалиться ни доисторическими крепостями инков вице-королевства Перу, ни сокровищницами ацтеков времен правителя Монтесумы; здесь всегда было достаточно неспокойно, чтобы на развалинах индейских селений могли быть воздвигнуты пышные испано-колониальные дворцы с характерными патио и роскошным мавританским орнаментом.
   В этом смысле Монтевидео — город без истории; трезвый, оптимистичный, твердо, по-молодому стоящий на ногах. Он несет на себе неизгладимый отпечаток современного продуманного градостроительства и перспективного планирования. Монтевидео — один из немногих южноамериканских городов, где значительная площадь покрыта асфальтом широких авенид, бесчисленными садами и просторными парками. Зелень и чистота, безопасное и хорошо организованное уличное движение, солнце, воздух.
   Кажется, будто и люди на улицах Монтевидео были созданы по прихоти уругвайских архитекторов. Пусть вас не обманывает сладкая и объединяющая их испанская, речь. Люди в Монтевидео — это не испанцы и не криожьё с другого берега Ла-Платы, Почти половина уругвайцев постоянно проживает в Монтевидео, и именно здесь потомки исконных переселенцев были позлее захлестнуты волнами колонистов из латинских стран старой Европы, к которым в последние пятьдесят лет присоединились представители целого ряда других европейских языковых групп. Весь этот коктейль народностей сохраняет испанский букет и испанский язык; в нем чувствуется привкус врожденного оптимизма первых поселенцев и любви к жизни, в которой нет места надрывной и горьковатой лирике криожского танго — властителя аргентинского двойника Монтевидео.
   Но гражданин этого светлого города все же очень далек от того идеализированного народного символа в образе бронзового гаучо, который глядит со своего каменного постамента на городские авениды Конституйенте и 18 де Хулио.
   В действительности же уругвайский гаучо, этот «краеугольный камень национальной эмансипации и труда», остался вне города, на периферии, среди 21 миллиона своих овец и 9 миллионов голов крупного рогатого скота. Он чужой в своей столице; на него смотрят как на пришельца непонятного, далекого мира, который только благодаря чистой случайности говорит на том же языке; как на пришедшего из мира иных людей и иных нравов.
 
Против иностранного капитала
   Вскоре после второй мировой войны между торговым и платежным балансами Уругвая обнаружились сильные расхождения. Несмотря на то, что торговый баланс все время был благоприятным, большая часть платежного баланса оказалась в огромном пассиве.
   Вплоть до второй мировой войны перед иностранными предпринимателями, трестами и концернами двери здесь были открыты настежь. В благоустроенном Уругвае ничто не угрожало их капиталовложениям. Им не приходилось бояться экономических потрясений, неуверенности и беспорядков, что в остальных южноамериканских странах было почти традиционным явлением. Иностранцы в Уругвае запустили руку во многие отрасли промышленности. После того как американцы пустили в эксплуатацию два мясохолодильных комбината, а англичане открыли третий, что же оставалось делать другим английским частным компаниям? Они бросились на железнодорожный и автобусный транспорт. Потом они перевели на свой счет трамвай в Монтевидео, телеграф, телефон и даже канализацию и водоснабжение. Предприниматели других стран не отставали от них. Деньги, которыми оплачивался труд иностранцев, и значительные прибыли компаний, — перекочевывали из Уругвая за границу. Иностранные концерны все сильнее давили на молодую республику, и Уругвай платил. У него тогда не было другого выхода, так как страна испытывала острый недостаток в специалистах и в отечественных средствах производства.
   Уругвайские власти до известной степени придерживались того же принципа, что и соседняя Аргентина. Они стремились как можно скорее выплатить иностранные долги и выкупали одно иностранное предприятие за другим. Такая политика, разумеется, оставляла глубокие следы и в государственном бюджете и в платежном балансе. А иногда уругвайское правительство даже злоупотребляло принципами экономического освобождения Уругвая, взваливая на экономику своей страны непосильное бремя. Оно, например, втридорога заплатило за использованное и в течение всей войны не обновлявшееся оборудование частных английских железных дорог, и это тяжело отразилось на всей экономике Уругвая.
   Почти все время, с 1926 по 1939 год, уругвайский государственный бюджет был довольно активным. Но в начале войны в бюджете произошел резкий срыв, и государственный дефицит стал расти с каждым годом. Правительство на собственные средства создавало новые отрасли промышленности, чтобы избежать экономической зависимости от иностранного капитала. Вскоре после войны оно завершило на реке Рио-Негро строительство плотины и гидроэлектростанции мощностью в полмиллиона киловатт. С той же поспешностью создает оно химическую промышленность в рамках государственной монополии и проектирует сооружение новых государственных предприятий.
   Аналогичные замыслы и планы можно встретить и в других странах южноамериканского материка. Но гам в большинстве своем лишь надежды да благие намерения. Уругвай же шаг за шагом осуществляет свои планы. На всем западном полушарии нет ни одного такого государства, которое в стольких отраслях и так основательно вмешалось бы в частное предпринимательство. Конечно, и в Уругвае в руках частных предпринимателей остается мелкая промышленность и большая часть внутренней и внешней торговли. Эти противоположные тенденции непрерывно сталкиваются друг с другом и в будничной жизни, и в правительстве, и в парламенте.
   — Немногие из нас понимают, — горько пожаловался нам один из прогрессивно настроенных уругвайцев, — сколько Уругваю приходится переплачивать за этот компромисс только потому, что мы остановились на полпути…
   Основатель нынешнего Уругвайского государства президент Хосе Батлье-и-Ордояьес впервые занял свой пост в 1903 году. Он встал во главе страны, которая тогда ничем не отличалась от большинства южноамериканских государств. Формально — республика, но ее конституция была простой бумажкой. Восстание за восстанием, гражданские войны, военные интервенции, дворцовые путчи, хозяйственная неразбериха, нищета широчайших масс населения и сказочное богатство кучки политических и экономических спекулянтов. Феодальный режим в сельском хозяйстве и фактическое беззаконие.
   Как либерал и гуманист, Батлье был одним из самых передовых политических деятелей тогдашней отсталой
   Южной Америки. Он знал о прогрессивных стремлениях рабочего класса в европейских промышленных государствах. С глубокой верой в успех дела, с чистым сердцем, железной волей и по сей день непостижимым мужеством принялся он за осуществление фантастических замыслов. Уже в первый период своего президентского срока он провозгласил руководящий принцип своей деятельности на ближайшие четыре года: облегчить извечные страдания простых людей. Он заручился поддержкой предпринимателей, которые стояли за создание уругвайской промышленности и ожидали, что социальные реформы Батлье привлекут в страну квалифицированную рабочую силу из Европы.
   Ответом на это явилось восстание противников президента, владельцев латифундий, уругвайских реакционеров, объединенных в партии «белых». Батлье разгромил их и в 1911 году был снова избран президентом. После окончания второго срока вплоть до 1930 года он стоял во главе самой сильной в стране партии Colorados — красных.
   Несмотря на то, что ему сопротивлялись феодальные собственники латифундий, он шаг за шагом проводил в жизнь все пункты своей программы. Уругвай, первый в Южной Америке, учредил пенсии по старости и болезни и страхование сезонников — рабочих мясохолодильных предприятий на случай безработицы; Уругвай ввел восьмичасовой рабочий день, обязательное среднее образование и бесплатное обучение в государственных школах. Столь же смелым шагом было отделение церкви от государства, особенно если учесть, что он был предпринят в непосредственной близости от реакционной Аргентины и в сердце материка, где католическая церковь играла решающую роль. Уругвай стал первым в Южной Америке государством, которое признало за незаконнорожденными детьми все права, включая и право наследования, и узаконило брако-разводы.
   Но наиболее поразил всех закон о выходных пособиях. По этому закону рабочий в случае несправедливого увольнения имеет право на получение неустойки в размере среднего месячного заработка за каждый отработанный год. Следовательно, если рабочий, проработавший на одном и том же предприятии 5 лет, будет без какой-либо вины с его стороны уволен, он может потребовать выплаты неустойки в размере среднего заработка за 5 месяцев. После десяти лет непрерывной работы этот закон вообще запрещает увольнение.
   Все эти революционные перемены в реакционной Латинской Америке воспринимались тогда прогрессивно настроенными южноамериканцами как предвестник лучшего будущего.
   Социальное законодательство этой страны поверхностному наблюдателю и сегодня покажется достойным только похвал. Для них он найдет много ярких доказательств — от буквы закона до основательной перестройки многочисленных кварталов бедноты за Монтевидео. Однако при более внимательном изучении придется призадуматься над тем, отчего еще в 1944 году уругвайские рабочие боролись за осуществление закона, который гарантировал бы им хоть двухнедельный оплачиваемый отпуск. И найдется целый ряд других фактов, свидетельствующих о том, что Уругвай далеко не тот, каким должен быть, судя по рекламным статьям. И пришел он совершенно не туда, куда вел его президент Батлье-и-Ордоньес.
   Постепенно из серии непосредственных, повседневных впечатлений складывается истинная картина социальных порядков этой страны, поражающая тем, насколько похожа она на компромиссное социальное законодательство первой Чехословацкой республики. Передовые силы Уругвая наталкиваются здесь на те же препятствия, как в свое время было и у нас. Со все возрастающей самоотверженностью им приходится за каждый шаг вперед бороться с теми, кто любыми средствами пытается сохранить капиталистический строй и постепенно ликвидировать социальные завоевания. И эта борьба с каждым шагом становится все более и более ожесточенной. Но передовые силы Уругвая уже давно поняли, что их страна отстала в своем социальном развитии, ибо это развитие слишком долго зависело от воли одного человека и чересчур полагалось на принцип компромисса.
 
Баррио-де-латас
   Благодаря системе регулярно чередующихся улиц с движением в одном направлении городскому транспорту в Монтевидео обеспечивается высокая скорость.
   И все же затрачиваешь почти три четверти часа, пока добираешься на машине из центра города в северо-восточные его предместья.
   В ряды старинных и современных зданий начинают проникать первые палисадники, потом большие, еще не застроенные пустыри, огороды, первые поля и сады. И вот вы на краю города, в предместье среднего социального слоя уругвайцев — трамвайщиков, шоферов, приказчиков, мелких ремесленников и служащих, рабочих и маленьких чиновников.
   Сворачиваешь в лабиринт боковых уличек. Вправо, влево — и вдруг гладкий бетон мостовой метровой ступенькой обрывается прямо в траву и грязь. Кажется, будто попадаешь в колонию огородников, которая либо находится в весьма жалком состоянии, либо только еще рождается. Обширное пространство между настоящей окраиной и расположенными неподалеку, на пригорке, заводскими корпусами разделено на большие квадраты, а каждый из них, в свою очередь, разбит примитивными заборами из колючей проволоки или из одних веревок на маленькие, точь-в-точь похожие друг на друга прямоугольнички. Хибарки из старых жестянок, разрезанных бочек из-под бензина и отходов от досок, около них несколько десятков квадратных метров глиняного месива. А где-нибудь в углу, у забора, непременно будка из досок, жести или из дерюги со зловонной помойной ямой. И среди всего этого — непролазная грязь, смрадные канавы и лужи.
   Вам интересно знать, куда вы попали?
   На окраину Монтевидео — Баррио-Унион, которая во всем городе более известна под названием Баррио-де-латас — Жестяное предместье…
   Поразительное явление в сорока пяти минутах езды от центра благоустроенного большого города. Эта жестяная колония вовсе не место воскресных выездов огородников и садоводов Монтевидео. Это постоянное местожительство утильщиков, уборщиков, торговцев кладбищенскими цветами, канильитас — уличных продавцов газет, поденщиков, рабочих расположенного недалеко отсюда резинового завода и безработных. Окраина, где нет ни питьевой воды, ни электричества, ни канализации. И уж, конечно, нет даже намека «а мощеные улицы, так как в Монтевидео каждый домохозяин или владелец земельного участка обязан на свои средства замостить тротуар и половину мостовой перед своим участком.
 
Tablados
   Три с половиной тысячи километров отделяло нас в Монтевидео от того момента, когда мы покинули авениды Рио-де-Жанейро, затихающие после первого взрыва карнавального веселья. Каждый город, каждое селение, которые мы проезжали потом, переживали месяц маскарада по-своему. В уругвайской столице на Ла-Плате догорали последние волнующие дни карнавала.
   Во многих южноамериканских странах муниципалитеты на целый месяц отдают себя во власть требованию «Хлеба и зрелищ!»; ради карнавала они готовы подчистую выгрести казну. Монтевидео не является исключением.
   Когда мы прощались с Монтевидео, центральная его авенида 18 де Хулио выглядела так, будто ей надлежало на целый год выехать из города. Десятки рабочих лазили по высоким пожарным лестницам, разбирая одну за другой деревянные триумфальные арки. Те самые триумфальные арки, которые по распоряжению муниципалитета были воздвигнуты здесь несколько недель назад, когда атмосфера карнавального давления приближалась к критической точке взрыва. Колонны грузовиков отвозили горы строительного леса, фанеры, транспарантов, огромных китайских фонарей, километры электрокабеля и ящики разноцветных лампочек; 125 тысяч этих лампочек каждую ночь загорались над длинной авенидой 18 де Хулио, чтобы придать более праздничный вид аллегорическим шествиям и костюмированным кордонам. Из Парижа и Рима были приглашены самые лучшие пиротехники, которые украшали ночное карнавальное небо праздничным фейерверком.
   На другой день после окончания карнавала муниципалитет снова начинает изыскивать средства на содержание городской полиции и на строительство городской больницы, которая рождается вот уже одиннадцать лет. А Баррио-де-латас, жестяная колония на окраине города, сверкающего во время карнавала миллионами ватт и пышными фейерверками, опять на долгие годы останется без единой лампочки, без капли воды, без мощеных улиц и канализации.
   Но в Уругвае есть еще и другой карнавал.
   Чтобы увидеть его, нужно побывать на окраинах Монтевидео. Здесь вокруг вас не окажется масок веселья на усталых и изможденных лицах, здесь исчезнут покупная безвкусица и платное настроение. И вам вдруг покажется, будто вы после тяжелого похмелья окунули голову в прохладный родник.
   На окраинах Монтевидео ряженая карнавальная истерия уступила место бурному, чистому потоку народного искусства. Вместо нарядов цыганок, мексиканок, арлекинов и шутов вы увидите здесь уругвайские национальные костюмы. Эта вторая часть Монтевидео каждый вечер живет звонкими песнями и танцами уругвайских памп, милонгами, тонадами и сифрами под нежный аккомпанемент гитар.
   Центром этого карнавала бывают tablados — на скорую руку сколоченные эстрады, которые можно найти на улицах любой окраины. На этих эстрадах сменяют друг друга лучшие ансамбли гитаристов, танцоров, певцов, декламаторов и актеров — любителей из города и далекой провинции.
   В импровизированных сценках артисты так и сыплют шутками. На tablados вы сможете посмотреть разнообразные сценки из жизни окраин, услышать короткие интермедии, в которых артисты поведают вам, отчего провалился прошлогодний туристский сезон и почему вздорожало мясо. А вслед за тем на сцене вновь появится группа из двадцати гитаристов, которая раскроет перед вами сокровищницу уругвайских народных песен и танцев.
   Tablados на окраинах — это лишь первый пробный камень различных самодеятельных коллективов. Лучшие из них примут участие в общегосударственном конкурсе, проводимом на открытой сцене летнего городского театра — «Teatro Municipal de Verano». В течение двадцати вечеров показывают здесь свое искусство самодеятельные коллективы всей страны.
   Это красочный смотр фольклора, народных песен и танцев, обычаев и костюмов; нежная лирика раздольных памп сменяется задорными матросскими песнями, свежий юмор пародий дополняется традиционным благородством вольных гаучо и врожденной галантностью трубадуров с Ла-Платы.
 
Сюрприз в «Радио Насьональ»
   Вначале вас охватывает восхищение и восторг, а потом вы начинаете сомневаться. Вы невольно начинаете подозревать организаторов этих смотров уругвайского народного творчества в том, что они привлекают к смотрам артистов, которые, кроме своего природного дарования, получили еще и специальное образование. Ведь карнавальные торжества — одно из самых тяжелых орудий уругвайской пропаганды туризма. Это подозрение несколько дней не давало нам покоя.
   Вскоре последовало довольно веское опровержение.
   Мы сидели, дожидаясь своей очереди, в студии радиостанции Монтевидео «Радио Насьональ», которая пригласила нас рассказать о нашем путешествии.
   — Приготовьтесь, кабальерос, — обратился к нам радиотехник, — как только Мартинес закончит свою милонгу, пойдем мы.
   — Скажите, а нельзя ли где-нибудь найти эту милонгу в грамзаписи?
   — Похожую — возможно, но слова будут совершенно другие.
   — Нам бы хотелось достать хотя бы нотную запись.
   — А вот это уж вообще невозможно. Эти молодцы не имеют о нотах никакого понятия. Они же — гаучос, откуда-нибудь с востока, из Мерседес, и в Монтевидео приехали только на карнавал. Мы воспользовались этим и каждый вечер на полчасика приглашаем их к микрофону. Но за последние три недели они еще ни разу не повторили одного и того же текста. Они просто импровизируют, как на tablados или у себя дома, перед ранчо…
   — Но как же?..
   — Прошу прощения, амигос, но я должен объявить о вас радиослушателям, и пятнадцать минут мы будем говорить только об Африке. А после опять сможем вернуться к нашему Мартинесу.
   В это время из студии вышел нарядно одетый гаучо, простой, симпатичный детина, широкоплечий, с бронзовым лицом и веселыми глазами, в синих бомбачао, с напуском заправленных в мягкие, собранные складками сапоги, подпоясанный чеканным ремешком, в белой ниспадающей рубашке со сборчатыми рукавами и с неизменной гитарой под мышкой. За ним вышли шестеро остальных.
   Красный огонек, вступительное слово — и четверть часа задушевной беседы перед микрофоном.
   Мы и не подозревали, что Мартинес со своими друзьями внимательно слушает нас в соседней комнате. Как только мы, закончив беседу, покинули студию, навстречу нам поднялись гитаристы, и Мартинес скромно предложил спеть нам на прощанье.
   Шесть гитар запели вступительные аккорды милонги. Мартинес с минуту молча поглаживал струны своего инструмента, как бы размышляя о чем-то. И вот голос его слился с переборами гитар в свободном ритмичном речитативе, который постепенно переходил в ясную мелодию милонги.
   Ласковыми испанскими стихами приветствовал он dos hermanos — двух братьев из далекой Чехословакии. Он пел о дальних странах и дальних дорогах, о морях и пустынях, о лесах и африканских народах, о черных шахтерах и сверкающей ледяной короне Килиманджаро. Он пел о любви к чешскому и словацкому народу, о знамени социализма и о борьбе за подлинную свободу и братство между народами.
   Замолк сильный голос Мартинеса. Отзвучала милонга, и затихли последние аккорды гитар. В комнате надолго воцарилась тишина, пока к нам не вернулась способность говорить и благодарить.
   Да, эта милонга в Уругвае не появилась ни в печати, ни на грампластинках. Она вырвалась из сердца простого народного таланта, из сердца уругвайского гаучо. Она вырвалась в горячих стихах восхищения, любви и дружбы к далекому народу.
 
Круг замыкается
   Из утреннего тумана над Атлантикой родился ясный, свежий день. Лучи молодого солнца тускло заиграли на стволах бронзовых пушек в крепости святого Жана, господствующей над заливом Монтевидео. А в это время длинная тень «татры» уже выкатилась из западных предместий, и колеса ее засвистели по белому бетону шоссе, ведущего из города.
   Последние километры полного приключений путешествия по глубинным районам Южной Америки.
   Последние кадры фантастического фильма, который начался на причалах Буэнос-Айреса, чтобы всего за несколько часов пробежать 10 тысяч километров волнующего пути и окончиться в том же самом порту на Ла-Плате.
   Все эти долгие недели и месяцы борьбы за каждый километр безвозвратно ушли в прошлое. Заключительная глава путешествия по Уругваю стала картиной смирения после всех тех бесчисленных препятствий, ловушек и опасностей, сквозь которые «татра» прокладывала себе дорогу к первым своим следам на земле Южной Америки.
   Здесь «татре» пришлось привыкать к белой ленточке бетона, которая вела ее аллеями тополей и эвкалиптов, мимо свежей зелени рощ и пастбищ, легко переносила через прибрежные горы, гладила мягкими тенями пальм и ласкала прохладой морского ветерка…
   В первый раз, но всего лишь на минуту, далеко позади нас скрылась, будто провалившись за горизонт, земля Южной Америки. Небольшой пароход-паром своим носом разрезает ленивые мутно-желтые воды Ла-Платы. Широкая водная магистраль, отмеченная двумя рядами плавучих буев, у южного горизонта теряется в туче дыма. Где-то там, на юге, за серой дамбой, шумит и суетится другой человеческий муравейник на Ла-Плате, самый крупный город южного полушария. Один раз он уже был для нас финишем и один раз — стартом, откуда начался наш путь познания далеких стран южноамериканского материка.
   Круг замыкается. Там, за южным горизонтом, снова настежь распахиваются ворота безграничного континента. Они вновь примут нас и еще раз впустят в сердце Нового Света, в царство поднебесных гор, которые поведут нас через главный хребет Южной Америки, по землям народов древней культуры к берегам Тихого океана и дальше, дальше на север, через. экватор, по перешейку Центральной Америки во владения ацтеков, майя и тольтеков, в Мексику…

КОММЕНТАРИИ (Составлены авторами)

А
   Авенида (исп.) — широкая улица, проспект. Автодром — веселый аттракцион: катание на маленьких автомобилях.
   Акселератор — педаль управления карбюратором в автомобиле.
   Аламбрадо (исп.) — изгородь из проволоки.
   Альфальфа (исп.) — сорт люцерны.
   Альгарробо (Prosopis juliflora) — произрастающее в Южной Америке дерево, дающее ценную древесину и сладкие стручки.
   Альхибе (исп.) — цистерна.