- Не горячись! - остановил его Антуан. - Наше проникновение в Марокко, насколько мне известно, не носило противозаконного характера. Я прекрасно помню конференцию в Алхесирасе{423}. Европейские державы мандатом по всей форме уполномочили нас - нас совместно с Испанией - предпринять усмирение Марокко.
   - Этот мандат был вырван силой. И державы, преподнесшие его нам, надеялись, в свою очередь, воспользоваться этим прецедентом. Как ты думаешь, например: рискнула бы Италия наброситься на Триполитанию или Австрия на Боснию, не будь нашей марокканской экспедиции?..
   Антуан скорчил недоверчивую гримасу; он не был настолько осведомлен в этом вопросе, чтобы возражать брату.
   Впрочем, последний и не ждал возражений.
   - А наши союзы? - продолжал он напористо. - Неужели ты думаешь, что Франция заключила военный договор с Россией, чтобы доказать свои миролюбивые намерения? Вполне ясно, что если царская Россия пошла на союз с республиканской Францией, то сделала это лишь в надежде, что в нужный момент она сможет вовлечь нас в свою игру против Австрии, против Германии! Как ты полагаешь: неужели же Делькассе{423}, агент английской дипломатии, способствовал укреплению мира, добиваясь окружения Германии? В результате брожение умов, быстрое развитие и усиление мощи пресловутого прусского милитаризма, о котором ты говоришь. В результате - во всей Европе рост военных приготовлений, возведение укреплений, военное кораблестроение, строительство стратегических железных дорог и так далее... Во Франции за последние четыре года десять миллиардов военных кредитов, в Германии восемь миллиардов франков. В России - шестисотмиллионный заем у Франции на создание железных дорог, которые позволят ей перебросить свою армию к восточной границе Германии.
   - "Позволят"! - пробурчал Антуан. - Когда-нибудь, может быть... В далеком будущем...
   Жак не дал ему продолжать.
   - Весь континент охвачен лихорадочной гонкой вооружений; происходит разорение стран, вынужденных тратить на военный бюджет те миллиарды, которые должны были бы идти на улучшение условий жизни общества... Бешеная скачка, прыжок прямо в пропасть! И за нее мы, французы, должны нести свою долю ответственности. А мы пошли еще дальше! Неужели же Франция, чтобы убедить мир в своем миролюбии, не нашла ничего лучшего, как ввести в Елисейский дворец патриотически настроенного лотарингца{424}, которого Баламуты-националисты{424} поспешили сделать символом военщины и избрание которого подняло дух фанатиков реванша, оживило в Англии надежды промышленников, радующихся возможности сломить немецкую конкуренцию, а в России позволило разыграться аппетитам империалистов, все еще мечтающих о захвате Константинополя?
   Жак был, казалось, до такой степени бессилен совладать с охватившим его волнением, что Антуан расхохотался. Он твердо решил не поддаваться и сохранить бодрое настроение. Он не желал, чтобы этот разговор стал чем-то большим, чем просто умозрительные рассуждения, некая шахматная игра, где пешками являются политические гипотезы.
   С иронической усмешкой он указал Жаку на кресло, с которого тот в волнении вскочил:
   - Сядь на место...
   Жак бросил на него недобрый взгляд. Но все же засунул кулаки в карманы и опустился в кресло.
   - Из Женевы, - продолжал он после минутного молчания, - я хочу сказать - из той интернациональной среды, в которой я вращаюсь, мы видим на расстоянии лишь общие линии европейской политики: оттенки сглаживаются. Так вот, издали сразу видно, что Франция катится в объятия войны! И на этом пути, что там ни говори, избрание Пуанкаре президентом республики знаменательное событие.
   Антуан продолжал улыбаться.
   - Опять Пуанкаре! - заметил он иронически. - Конечно, я знаю его лишь понаслышке... В палате депутатов, где люди очень требовательны, он пользуется всеобщим уважением... В министерстве иностранных дел - тоже: Рюмель, который служил в его канцелярии, отзывается о нем как о благородном человеке, добросовестном, рачительном министре, честном политике, считает его сторонником порядка, противником всяких авантюр. Мне положительно кажется нелепостью предполагать, что такой человек...
   - Постой! Постой! - прервал его Жак. Он вытащил руку из кармана и лихорадочным движением несколько раз отвел прядь волос, падавшую ему на лоб. Он явно с трудом сдерживался. Несколько секунд он сидел потупившись, затем вновь поднял глаза. - Мне на многое хотелось бы возразить тебе, и я просто не знаю, с чего начать, - признался он. - Пуанкаре... Надо же делать различие между человеком и его политикой. Но для того чтобы понять его политику, нужно прежде раскусить человека... Всего человека в целом!.. Не забывая даже и того, что за этим воинственно настроенным крикуном кроется приземистый офицер их стрелкового полка, толстозадый и нервный, который всегда чувствовал пристрастие к военному делу... "Сторонник порядка"... "Благородный человек"... Пусть так. Лояльность. Верность. Верность упрямца. Говорят даже, что он добр. Возможно. В большинстве своих писем он подписывался "Преданный вам..." - и это не только условность: он действительно любит оказывать услуги, он всегда готов выступить против несправедливости и взять на себя защиту обиженных.
   - Ну что ж, все это крайне симпатично! - заявил Антуан.
   - Постой же! - прервал его Жак с нетерпением. - Я имел возможность довольно близко ознакомиться с личностью Пуанкаре в связи с одной статьей, появившейся в "Фаниль". Прежде всего он гордец, который ни перед чем не склоняется, ни в чем не уступает... Умен? Безусловно!.. Ум трезвый, логичный, без полета, без гениальности... Невероятное упорство!.. Соображает быстро, но недальновиден; память исключительная, но главным образом на мелочи... Все это характеризует образцового адвоката, каким он, в сущности, и остался: он ловче владеет словами, чем управляет мыслями...
   Антуан возразил:
   - Если он не представляет собой ничего особенного, то чем же объясняются его политические успехи?
   - Его трудоспособностью, которая действительно исключительна. Кроме того, компетентностью в области финансов, что редко встречается в парламенте.
   - А также, вероятно, его безукоризненной честностью. В правительственных кругах это всегда удивляет и импонирует...
   - Что касается его успехов, - продолжал Жак, - то можно предполагать, что они оказались совершенно неожиданными для него самого и что они мало-помалу возбудили до крайности его честолюбие. Ибо он стал честолюбив. И по многим признакам чувствуется, что он не отказался бы сыграть в данный момент историческую роль. Вернее - он не отказался бы стать тем, кто заставит Францию сыграть историческую роль; не отказался бы придать Франции новый престиж, который был бы тесно связан с его именем... Но самое опасное - это его концепция национальной чести - тот религиозный смысл, который он влагает в понятие патриотизма. Впрочем, это вполне объясняется его лотарингским происхождением, - тем, что он провел всю молодость на территории, совсем недавно отторгнутой от нас... Он вышел из той местности и принадлежит к тому поколению, которое в течение уже многих лет живет надеждой на реванш, мечтая о возвращении потерянных провинций...
   - С этим я вполне согласен, - сказал Антуан. - Но можно ли отсюда делать заключение, что он стремится к власти для того, чтобы начать войну?..
   - Имей терпение, - возразил Жак. - Дай мне кончить. Несомненно, если бы два с половиной года тому назад, когда он принял портфель председателя совета министров, или, скажем, полтора года тому назад, когда он был избран президентом республики, кто-нибудь явился к нему и сказал: "Вы хотите вовлечь Францию в войну", - он возмутился бы до глубины души, причем совершенно искренне. А между тем вспомни-ка, при каких условиях в январе тысяча девятьсот двенадцатого года он стал главой правительства! Кого он сменил? Кайо... Кайо, который только что перед тем помог Франции избегнуть войны с Германией и даже поставил первые вехи прочного франко-германского сближения. Именно за эту политику мира он и был свергнут националистами. И если Пуанкаре удалось стать на его место, то я не скажу - потому, что он хотел начать войну, но все же потому, что от него можно было ожидать, что по отношению к Германии он будет проводить национальную политику, то есть политику, диаметрально противоположную слишком примирительной политике Кайо. Доказательством этого служит тот факт, что Пуанкаре немедленно воскресил из мертвых старика Делькассе, сторонника "окружения" Германии, с тем чтобы назначить его послом в Россию!.. И когда через год он сделался президентом республики, какому большинству он был обязан своим избранием - финансовой буржуазии, которая, как некогда Жозеф де Местр{427}, считает, что война является естественной биологической потребностью, прискорбной, но периодически необходимой... Эти люди, без сомнения, не шевельнули бы пальцем, чтобы спровоцировать реванш, и все же гипотеза войны их подзадоривает; при случае они согласились бы пойти и на этот риск. Мы с тобой в свое время имели возможность достаточно близко присмотреться к этим ископаемым представителям реакционной буржуазии на званых обедах у отца!.. Не говоря о том, что у всех этих старых французских партий правого направления, более или менее примирившихся с республикой, существует затаенная мысль, что успешная война дала бы победоносному правительству диктаторские полномочия, благодаря которым удалось бы в корне пресечь подъем социалистического движения и даже очистить страну от республиканской демагогии. Они лелеют мечту о милитаризованной, дисциплинированной Франции, о Франции торжествующей, сверхвооруженной, опирающейся на обширные колониальные владения, о Франции, перед мощью которой присмиреет весь мир... Прекрасная мечта для патриотов!
   - Однако с тех пор как Пуанкаре находится у власти, - рискнул вставить слово Антуан, - он не перестает заявлять о своих миролюбивых намерениях.
   - Ах! Я готов, пожалуй, признать, что он вполне искренен, - ответил Жак, - хотя известные цели, на которые направлена мирная экспансия, быстро становятся военными целями, если не удается достичь их дипломатическим путем. Но не следует забывать одно обстоятельство, которое может иметь неисчислимые последствия: всем известно, что уже в течение многих лет Пуанкаре ослеплен своей уверенностью в двух вещах. Во-первых, что конфликт между Англией и Германией неизбежен...
   - Но ты сам как будто только что утверждал то же самое...
   - Нет. Я не говорил: неизбежен. Я сказал: угрожает... Во-вторых, что Германия, в особенности после Агадира, имеет намерение напасть на Францию и неустанно к этому готовится. Вот две его навязчивые идеи, и он от них не отступится. А так как, с другой стороны, он убежден в том, что только сила, внушающая страх, может обеспечить мир, то ты представляешь себе, какие выводы он из этого делает: если Франция имеет еще кое-какие шансы предотвратить нападение Германии, то только при условии, что она будет внушать ей все больший страх. Следовательно, необходимо вооружаться до крайности. Следовательно, необходимо стать несговорчивым, агрессивным... Как только это поймешь - все становится ясно; вся деятельность Пуанкаре начиная с тысяча девятьсот двенадцатого года - как внутри страны, так и за ее пределами - оказывается совершенно логичной!
   Антуан, растянувшись на подушках, мирно покуривал свою папиросу. Он удивлялся волнению брата, но слушал его очень внимательно. Впрочем, голос Жака постепенно успокаивался, как бурный поток, возвращающийся в свое русло. В этой области, в которой он хорошо разбирался, Жак как бы получил временное превосходство над братом и чувствовал себя вполне уверенно.
   - Да, что я, точно лекцию тебе читаю! Смешно! - сказал он вдруг, пытаясь улыбнуться.
   Антуан дружелюбно взглянул на него.
   - Да нет же, продолжай...
   - Так вот, я говорил тебе: как внутри страны, так и за пределами ее. Начнем, пожалуй, с внешней политики. Она провокационно-агрессивна - и в этом есть преднамеренность! Пример: наши отношения с Россией. Германия морщится по поводу франко-русских соглашений? Ну и пусть себе! В той войне, которой опасается Пуанкаре, помощь России необходима нам, чтобы оказать отпор германскому нашествию; поэтому, не щадя чувств Германии, мы открыто укрепляем франко-русский союз! Таким образом, мы подвергаемся страшному риску, потому что играем на руку панславизму, воинственные намерения которого в отношении Австрии и Германии ни для кого не являются тайной. А Пуанкаре и в ус не дует! Он, пожалуй, предпочитает подвергнуться риску быть втянутым в авантюру, чем опасности постепенного ослабления уз, связывающих Францию с ее единственной союзницей. И для проведения этой политики он нашел услужливых помощников: Сазонова, русского министра иностранных дел, и Извольского, царского посла в Париже. Послом в Петербург он отправил своего приятеля Делькассе, который с давних пор держится одних с ним взглядов. Директивы: постоянно подогревать воинственные замыслы России и тесно сблизиться с нею для проведения политики силы. Ничто не было упущено из виду. В Женеве у нас есть вполне надежный источник сведений. Со времени своей первой поездки в Петербург, два года назад, в качестве председателя совета министров, Пуанкаре не переставал поддерживать завоевательные планы России. А недавняя его поездка{429} - поездка, которой надвигающиеся события могут придать колоссальное значение, - послужила ему, вероятно, для того, чтобы убедиться на месте, в контакте с главными зачинщиками, насколько все подготовлено и можно ли рассчитывать, что соглашение вступит в действие по первому сигналу!
   Антуан приподнялся на локте.
   - Все это лишь предположения, а не факты! Ведь так?
   - Нет, ты не прав; у нас слишком хорошо проверенные сведения... Будет ли Пуанкаре одурачен русскими, или он заодно с ними - это несущественно. Факт тот, что русская политика Пуанкаре может смутить кого угодно. А между тем она вполне логична! Это политика человека, который твердо убежден в возможности войны в Лотарингии и которому необходимо, чтобы русские войска заняли Восточную Пруссию... Ведь надо понимать роль, которую играет в Париже какой-нибудь Извольский, - если не с одобрения, если без поддержки, то, во всяком случае, с согласия Пуанкаре! Имеешь ли ты понятие, какие суммы из секретного русского фонда предоставляются нашей прессе для военной пропаганды во Франции? Имеешь ли ты понятие о том, что эти миллионы рублей, служащие для подкупа французского общественного мнения, расходуются не только с циничного согласия французского правительства, но при его фактическом ежедневном участии?
   - Неужели? - скептически заметил Антуан.
   - Слушай дальше: известно ли тебе, кем распределяются русские субсидии между крупнейшими французскими газетами? Нашим собственным министерством финансов!.. Мы, живущие в Женеве, имеем тому веские доказательства. Кстати сказать, такой человек, как Хозмер, - австриец, хорошо осведомленный в европейских делах, - твердит, что со времени последних балканских войн почти вся пресса в западноевропейских странах содержится за счет держав, заинтересованных в войне! Вот почему общественное мнение в этих странах пребывает в полном неведении преступного антагонизма, который за последние два года раздирает страны Центральной Европы и балканские государства и делает войну неизбежной в глазах тех, кто умеет видеть!.. Но оставим в покое прессу... Это еще не все... Посмотрим дальше... Тема "Пуанкаре" неисчерпаема! Я гае могу тебе объяснить все сразу, с пятого на десятое... Перейдем к внутренней политике. Она идет параллельно внешней. Это вполне логично. Прежде всего - усиленное вооружение, к великой выгоде металлургических концернов, закулисное могущество которых огромно... Трехлетний срок военной службы...{431} Следил ты за прениями в палате? За выступлениями Жореса?.. Затем - воздействие на умы. Ты говоришь: "Никто во Франции теперь уже не мечтает о военной славе..." Разве ты не замечаешь того патриотического, воинственного возбуждения, которое за последние месяцы охватило все французское общество и главным образом молодежь? Здесь опять-таки я ничего не преувеличиваю... И это также дело рук Пуанкаре! У него свой план: он знает, что в день всеобщей мобилизации правительству нужно будет опереться на раскаленное добела общественное мнение, которое не только одобрит его действия и пойдет за ним, но еще будет превозносить его и толкать вперед... Франция тысяча девятисотого года, Франция после дела Дрейфуса была слишком миролюбиво настроена. Армия была дискредитирована, ею никто не интересовался. Безопасность вошла в привычку. Необходимо было пробудить национальную тревогу. Молодежь, в частности буржуазная молодежь, представляла собой необычайно благодатную почву для шовинистской пропаганды. Результаты не заставили себя ждать!
   - Молодые националисты действительно существуют, этого я не отрицаю, прервал его Антуан, который имел в виду своего сотрудника, Манюэля Руа. - Но ведь их незначительное меньшинство.
   - Это меньшинство увеличивается с каждым днем! Очень беспокойное меньшинство, которое только и мечтает о том, как бы поступить в армию, носить знаки различия, потрясать знаменами, участвовать в военных парадах! Сейчас по малейшему поводу устраиваются манифестации перед статуей Жанны д'Арк или перед статуей Страсбурга{431}! А ведь это так заразительно! Человек толпы - мелкий чиновник, торговец - не может до бесконечности оставаться безразличным к этим зрелищам, к этому фанатическому исступлению... Тем более что пресса, руководимая правительством, обрабатывает умы в том же направлении. Французскому народу исподволь внушается, что он находится под угрозой, что его безопасность зависит от силы его кулаков, что он должен уметь показать свою мощь, примириться с напряженной военной подготовкой. В стране умышленно создается то, что вы, медики, называете "психозом": психоз войны... А когда в народе разбужено это всеобщее беспокойство, это лихорадочное возбуждение и страх, его без всяких усилий можно толкнуть на любое безумие!..
   Вот тебе полный отчет. Я не говорю, что в один из ближайших дней Пуанкаре объявит войну Германии. Нет, Пуанкаре не Берхтольд. Но чтобы сохранить мир, нужно считать его возможным... А Пуанкаре, - исходя из той точки зрения, что конфликт неизбежен, - задумал и осуществил политику, которая не только не устраняет шансы войны, а увеличивает их! Наше вооружение, происходящее наряду с русскими приготовлениями, как и следовало ожидать, устрашило Берлин. Немецкие военные круги поспешили воспользоваться случаем, чтобы ускорить и свои приготовления. Укрепление франко-русского союза вызвало в Германии безотчетный страх перед "окружением" - настолько сильный, что немецкие генералы поспешили открыто заявить, будто из создавшегося положения есть только один выход - война; некоторые утверждают даже, что ее необходимо начать как превентивную!.. Все это в значительной мере дело рук Пуанкаре! В результате дьявольской политики Извольского Пуанкаре Германия действительно стала такой, какой Пуанкаре ее себе представлял: агрессивной, хищной нацией... Мы вертимся в заколдованном кругу. И если через три месяца Франция окажется вовлеченной в европейскую войну - войну, которую Россия терпеливо вынашивала, которую Германия, может быть, легкомысленно "допускала", чтобы воспользоваться благоприятными обстоятельствами, - то Пуанкаре останется с торжеством воскликнуть: "Вот видите, под какой угрозой мы находились! Видите, как я был прав, стремясь иметь возможно более мощную армию и возможно более надежных союзников!" - не подозревая того, что благодаря своим психологическим ошибкам, своим русским симпатиям и своей политике пессимистически настроенного пророка он является, вопреки всякой вероятности, одним из виновников этой войны!
   Антуан решил дать брату выговориться; но в глубине души он находил его выпады довольно-таки непоследовательными. Он улавливал в них некоторые противоречия. Его логический и трезвый ум восставал против аргументации, которая в своей совокупности казалась ему слабой и бессистемной. Антуан был близок к тому, чтобы усомниться в осведомленности своего младшего брата, взгляды которого казались ему, как всегда, поверхностными, иногда даже ребяческими. Великодушие, и неосведомленность, и некомпетентность... Если действительно в настоящее время над горизонтом нависла смутная угроза, то Пуанкаре, преобладающей чертой которого, даже на президентском посту, оставалась активность, прекрасно сумеет вовремя рассеять надвигающиеся тучи. Ему вполне можно было довериться: он уже проявил задатки крупного политического деятеля. Рюмель преклонялся перед ним. Было бы нелепостью предполагать, что здравомыслящий человек, подобный Пуанкаре, может желать реванша; и еще большей нелепостью было бы думать, что, не желая войны, он старался сделать ее неизбежной только потому, что считал ее возможной или вероятной. Детские фантазии! Достаточно самого элементарного здравого смысла, чтобы уяснить себе, что Пуанкаре, а вместе с ним и все государственные деятели Франции должны, напротив, всеми силами стремиться к тому, чтобы не дать втянуть страну в ненужную ей авантюру. По целому ряду причин. И прежде всего потому, что Пуанкаре лучше, чем кто-либо, знает, что ни Россия, ни Франция на сегодняшний день еще не готовы к тому, чтобы с успехом сыграть свою партию. Рюмель говорил об этом еще совсем недавно. Впрочем, Жак ведь сам молчаливо признал неудовлетворительным состояние транспорта и стратегических путей сообщения в России, поскольку для устранения этого недостатка Россия сделала шестисотмиллионный заем. Что касается Франции, то закон о трехлетней военной службе, признанный необходимым, чтобы довести численность армии до уровня германской, был только что принят и не дал еще результатов... Однако Антуан не располагал достаточно точными данными, чтобы окончательно опровергнуть все утверждения брата, как ему того хотелось бы. Поэтому он счел за лучшее не возражать. Сами события рано или поздно докажут Жаку всю его неправоту - ему и всем его швейцарским друзьям, этим лжепророкам, под влиянием которых он находится.
   Жак сидел молча. Он как будто вдруг страшно устал. Вынув носовой платок, он обтер себе лицо, шею, затылок.
   Жак чувствовал, что его пламенная импровизация нисколько не убедила брата. И ему было понятно почему. Он отдавал себе ясный отчет в том, что беспорядочно, без всякой последовательности, глупо пускал в ход аргументы совершенно различного порядка - политические, пацифистские, революционные, представлявшие собой в большинстве случаев смутные отголоски словопрений "Говорильни". В эту минуту он мучительно ощущал недостаточную осведомленность, которую Антуан молча ставил ему в вину.
   Всю неделю, проведенную в Париже, он потратил главным образом на то, чтобы собрать сведения о настроениях французских социалистов, и больше интересовался тем, как они реагируют на угрозу войны, чем проблемой ответственности европейских держав.
   Его беспокойный взгляд блуждал по комнате, перебегал с предмета на предмет, ни на чем не задерживаясь. Наконец Жак остановил его на лице брата, который, закинув руки за голову и глядя в потолок, лежал совершенно неподвижно.
   - По правде говоря, - продолжал Жак срывающимся голосом, - я сам не знаю, почему я... Конечно, многое можно было бы сказать на эту тему - и сказать лучше, чем могу это сделать я... Допустим даже, что я несправедлив к Пуанкаре... что я преувеличиваю долю ответственности Франции... Это все несущественно! А важно то, что война надвигается! И необходимо во что бы то ни стало предотвратить опасность!
   Антуан недоверчиво улыбнулся, что привело Жака в бешенство.
   - Вы, все вы... преступно беспечны в своем спокойствии!.. - воскликнул Жак. - Когда класс буржуазии решится наконец открыть глаза и увидеть все обстоятельства в настоящем свете, то, вероятно, будет уже поздно... События назревают. Возьми газету "Матэн" за сегодня, девятнадцатое июля. В ней пишут о процессе Кайо. В ней пишут о летних каникулах, о морских купаниях, о рыночных ценах. Но на первой полосе есть статья, не случайно помещенная здесь, которая начинается словами, заряженными динамитом: "Если вспыхнет война..." Вот до чего мы дошли!.. Запад - точно пороховой погреб. Стоит где-нибудь вспыхнуть искре!.. А люди, подобные тебе, говорят: "Война?.." таким тоном, каким ты только что это сказал... Можно подумать, что в ваших умах это слово звучит так же просто, как и на ваших устах... Вы говорите "война", и никто из вас не думает, что это значит - "неслыханная бойня", "миллионы невинных жертв"... Ах, если бы только ваш ум на миг вышел из оцепенения, вы все, как один, поднялись бы, - и ты первый! - чтобы что-то предпринять, чтобы бороться, пока еще есть время!
   - Нет! - твердо ответил Антуан. В течение нескольких минут он хранил молчание. - Нет! - еще раз повторил он, не поворачивая головы. - Я никогда!
   Как ни был он, помимо своей воли, смущен вопросами, затронутыми братом, Антуан ни за что не хотел позволить беспокойству овладеть его душой, разрушить упроченное существование, которое он себе создал и на котором было основано его жизненное равновесие.