— А Теннисона вы любите?
   — Да, я знаю стихи лорда Теннисона. — Теперь, обнаружив у нас общие интересы, она держалась увереннее. — Он тоже печальный. Я очень люблю все печальное.
   Гости снова столпились в зале, так как арфист и гитарист заиграли польку, — мы видели в окна мелькание пар. Я в свою очередь процитировал «Мод» дочери таможенника: «И проходит в веселье короткая ночь, в озорной болтовне и вине» [строки из поэмы А.Теннисона «Мод»].
   — Этого стихотворения я не знаю. Оно печальное?
   — Это длинная поэма, и конец у нее очень печальный. — Я попробовал припомнить какие-нибудь печальные строки, но единственное, что мне в эту минуту пришло в голову, были слова: «Страшусь я зловещей лощины в угрюмом соседнем лесу» [первая строка поэмы «Мод»]. Но, вырванные из контекста, они потеряли свой смысл. Я сказал:
   — Если хотите, я дам вам ее почитать, у меня с собой есть сборник стихов Теннисона.
   К нам приближался О'Тул, и я ухватился за этот удобный случай, чтобы сбежать. Я ужасно устал, и у меня ныло ухо.
   — Это Мария, — сказал я. — Она изучает английскую литературу, как ваша дочь.
   Он был грустный и серьезный, и я решил, что они найдут общий язык. Было уже около двух ночи. Я мечтал отыскать какой-нибудь тихий уголок и вздремнуть немножко. Но посредине лужайки я встретил чеха, беседующего с мистером Висконти. Мистер Висконти сказал:
   — Генри, мы получили предложение.
   — Какое?
   — У этого джентльмена имеется два миллиона пластмассовых соломинок. Он отдает их нам за полцены.
   — Этого хватит на все население Парагвая, — заметил я.
   — Я думал не о Парагвае.
   Чех улыбнулся.
   — Если вы убедите их пить матэ через соломинку…
   Сам он явно не относился всерьез к их деловой беседе, но воображение мистера Висконти, как я видел, уже заработало вовсю. Мне это напомнило тетушку Августу, когда она начинала расцвечивать свою очередную историю. Возможно, мистера Висконти возбудило само звучание этой круглой роскошной цифры — два миллиона.
   — Я думал о Панаме, — пояснил он. — Если наш панамский агент сумеет завезти их в зону канала. Представьте себе, сколько через нее проходит американских моряков и туристов…
   — А что, американские моряки пьют прохладительные напитки? — удивился чех.
   — Вы разве не слыхали, — возразил мистер Висконти, — что пиво пьянит гораздо сильнее, если тянуть его через соломинку?
   — Ну, это, разумеется, легенда.
   — Сразу видно протестанта, — заявил мистер Висконти. — Любому католику известно, что легенда, в которую верят, обладает той же ценностью и силой воздействия, что и истина. Возьмите культ святых.
   — Но среди американцев может оказаться много протестантов.
   — Тогда мы представим свидетельства медиков. Это современная форма легенды. Токсический эффект всасываемого через соломинку алкоголя. Тут есть доктор Родригес, он мне поможет. Статистические данные о раке печени. Предположим, нам удастся убедить правительство Панамы запретить продажу соломинок вместе с алкогольными напитками. Тогда соломинки тут же начнут продавать незаконно, из-под прилавка. Спрос возрастет невероятно. Потенциальная опасность, как известно, необычайно притягательна. Получив прибыль, я бы основал исследовательский институт Висконти…
   — Но соломинки же из мягкого пластика, они не дают вредного эффекта.
   — Значит, мы их назовем лечебными соломинками. А статьи будут доказывать, что лечебные их свойства так же ничтожны, как у фильтров в сигаретах.
   Я ушел, оставив их обсуждать дела. Огибая танцевальную площадку, я увидел тетушку, танцующую галоп с начальником полиции — она, казалось, была неутомима. Дочь начальника полиции Камилла отплясывала в объятьях офицера-таможенника, но в целом ряды танцоров поредели, и от ворот как раз отъезжала машина с номером дипломатического корпуса.
   Я отыскал себе кресло на дворе за кухней, где еще оставалось несколько нераспакованных ящиков с мебелью, и почти мгновенно заснул. Мне снилось, что человек с кроличьей физиономией щупает мне пульс и сообщает мистеру Висконти, что я умер от трематоды — уж не знаю, что это могло означать. Я попытался заговорить, дать понять, что я жив, но мистер Висконти, слегка перевирая цитату из «Мод», приказал подозрительным фигурам, смутно маячившим в отдалении, зарыть меня поглубже — хотя бы чуть поглубже. Я хотел крикнуть, позвать мою тетушку, которая стояла рядом в купальном костюме, беременная, и держала за руку мистера Висконти… и проснулся, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь выдавить из себя какие-то слова. Я услышал звуки арфы и гитары.
   Я поглядел на часы — стрелка приближалась к четырем. До восхода солнца оставалось совсем немного, в саду электричество выключили, цветы в предрассветной прохладе, казалось, благоухали еще сильнее. Я ощущал странную приподнятость от того, что я жив, и вмиг ко мне пришло решение. Я осознал, что никогда больше не увижу майора Чарджа, георгинов, пустой урны, коробки «ОМО» на ступенях моего дома, не получу письма от мисс Кин. Я пошел в сторону фруктовой рощицы, продолжая обдумывать свое решение, привыкать к нему. Но уже тогда, мне кажется, я знал, что за него придется чем-то расплачиваться. Танцующие, из тех, кто еще танцевал, должно быть, находились теперь в зале, лужайка опустела, и за воротами, насколько я видел, не осталось больше машин, хотя и слышался шум автомобиля, удаляющегося в сторону города. В эти предутренние, напоенные цветочным ароматом часы у меня в памяти всплыли строки из «Мод»: «Гремят по камням, шелестят по песку колеса последнего гостя». Казалось, что я благополучно возвратился в викторианский мир, в котором отцовские книги научили меня чувствовать себя уютнее, чем в современном мире. Рощица немного понижалась, хотя потом опять шла вверх, к задним воротам: спустившись в низину, я наступил на что-то твердое. Я нагнулся и поднял этот твердый предмет. Это был нож Вордсворта. Он был раскрыт, и из него торчало острие, которым выковыривают камни из лошадиных подков. Может быть, он хотел открыть лезвие, но в спешке ошибся. Я зажег спичку и, прежде, чем она погасла, успел разглядеть лежащее на земле тело и черное лицо, усыпанное белыми лепестками, которые сдул с апельсиновых деревьев легкий утренний ветер.
   Я встал на колени и приложил ладонь к его сердцу. Жизнь покинула это черное тело, а рука моя стала мокрой, дотронувшись до невидимой мне раны.
   — Бедный Вордсворт [явная перекличка с известными строками из «Гамлета» — «Бедный Йорик!»], — произнес я громко, думая этим доказать убийце, если он еще прятался близко, что у Вордсворта есть друг. Я подумал о том, что нелепая любовь к старой женщине увела его от дверей кинотеатра «Гренада», где он гордо красовался в своей униформе, и привела его к гибели, и вот он лежал мертвый на влажной траве недалеко от реки Парагвай. Но я знал, что если такова была цена, которую он должен был заплатить, то он заплатил ее с радостью. Он был романтиком, и с помощью той единственной формы поэзии, которая ему была доступна, которой он научился во фритаунском соборе св.Георгия, он нашел бы подходящие слова, чтобы описать свою любовь и свою смерть. Я представлял себе его перед концом, когда, неспособный понять, что она отвергла его насовсем, он снова и снова повторял слова гимна, подбадривая себя, пока шел к ее дому вдоль зловещей лощины в соседнем лесу:
 
Если к ней я прибегну с мольбою,
То она не отвергнет меня;
Буду крепок я верой одною
До последнего смертного дня.
 
   Чувство его всегда было искренним, если даже слова были не совсем канонические [на самом деле строки гимна должны были бы звучать так: «Коль к Нему я прибегну с мольбою, То Господь не отвергнет меня…»].
   В темноте слышалось только мое дыхание. Я сложил нож и спрятал к себе в карман. Открыл ли он нож сразу, едва вошел в сад, собираясь убить мистера Висконти? Мне хотелось думать по-другому: он пришел с единственной целью — повидать свою любовь еще раз, прежде чем отказаться от всякой надежды, но, когда он услыхал среди деревьев какое-то движение, он, обороняясь, поспешно вытащил нож и наставил на невидимого врага бесполезное орудие для лошадиных подков.
   Я медленно побрел к дому, чтобы как можно осторожнее сообщить новость тетушке Августе. Музыканты на террасе все еще играли, они умаялись вконец и буквально засыпали над своими инструментами. Но когда я вошел в залу, то увидел там одну лишь пару — тетушку с мистером Висконти. Мне вспомнился дом позади «Мессаджеро», где они встретились после долгой разлуки и танцевали между диванами, а проститутки смотрели на них в изумлении. Сейчас они медленно кружились в вальсе и не заметили, как я вошел, — двое стариков, соединенных глубоким, неизлечимым эгоизмом взаимной страсти. Они потушили люстры, и в большой комнате, куда свет проникал лишь с террасы, в простенках между окнами темнели заводи мрака. Они кружились, их лица то исчезали, то возникали снова. На какой-то миг тени придали тетушке обманчиво юный облик, она сделалась той, с отцовского снимка, переполненной счастьем, а в следующую минуту передо мной была старая женщина, которая взирала на мисс Патерсон с такой беспощадной жестокостью и ревностью.
   Я окликнул ее, когда она оказалась близко.
   — Тетушка Августа!
   Но она не отозвалась, ничем не выдала, что слышит меня. Неутомимые в своей страсти, они продолжали танцевать, удаляясь в сумрачную глубину комнаты.
   Я сделал несколько шагов вперед, они опять приближались ко мне, и я окликнул ее вторично:
   — Мама, Вордсворт там мертвый.
   Но она лишь взглянула на меня через плечо партнера и сказала:
   — Да, дорогой, все в свое время, а сейчас ты разве не видишь — я танцую с мистером Висконти?
   Лампа фотографа разорвала темноту. У меня до сих пор сохранился этот снимок — наша семейная троица застыла на месте, пригвожденная молниеносной вспышкой; видна дыра в верхней челюсти у Висконти, который улыбается мне, как сообщник; я выбросил руку в окаменелой мольбе; а моя мать смотрит на меня с выражением нежности и упрека. Я отрезал еще одно лицо, которого не заметил тогда в комнате с нами, — лицо старикашки с длинными усами. Он опередил меня с вестью. Позднее мистер Висконти уволил его по моему настоянию (моя мать не принимала участия в споре, она сказала, что это дело должны улаживать мужчины), так что Вордсворт остался не вовсе неотомщенным.
   Нельзя сказать, однако, что у меня есть время размышлять о бедном Вордсворте. Мистер Висконти не нажил еще состояния, и импорт-экспорт отнимает у меня все больше времени. У нас бывают периоды взлетов и падений, так что фотографии, сделанные во время нашего, как мы называем, великого приема, где запечатлены высокопоставленные гости, не раз оказывали нам услугу. «Дакота» теперь принадлежит нам целиком, поскольку нашего партнера случайно застрелил полицейский из-за того, что тот не умел объясняться на гуарани. И теперь все свободное время я трачу на изучение этого языка. В следующем году дочери начальника таможни исполняется шестнадцать лет, и я женюсь на ней. Союз наш одобрен мистером Висконти и ее отцом. Между нами, конечно, большая разница в возрасте, но она нежное и послушное создание, и теплыми благоухающими вечерами мы читаем с ней вместе Браунинга:
 
   Бог в своих небесах,
   И в порядке мир
   [цитата из драматической поэмы
   Р.Браунинга «Пиппа проходит»; пер. — Н.Гумилев].