* * *
   Ричард понимал, что все дело в отношении. Все, что требовалось, — это манера поведения, осанка, от которой за версту несет насилием и которая предупреждает всех, что ты крепкий орешек.
   Он придал себе надутый и важный вид и пружинистым шагом вышел во двор. Развернув плечи и выпятив грудь, он шествовал по ярко освещенному солнцем пространству. Он — мужчина. Никто не посмеет прикоснуться к нему.
   — Кис-кис-кис, — нараспев поманил его какой-то черный.
   Вслед за этим кто-то издал губами чмокающий звук.
   Гигантский язык облизнул толстые губы в вожделенном предчувствии радости насильственного секса.
   Ричард сник. Колени его затряслись, стало неимоверно тяжело дышать — каждый вдох и каждый выдох давались с большим трудом. В глазах мутилось от страха. Он шел, высоко подняв голову, притворяясь, что его вовсе не интересуют крики, которыми его приветствовали со всех сторон, хотя на самом деле от ужаса Ричарду хотелось заплакать навзрыд. В нашей Вселенной нет места комфорту — его попросту не существует нигде и, наверное, никогда не было, его просто не может быть. Это был дарвинизм — дарвинизм без прикрас, выставленный на всеобщее обозрение, практический дарвинизм. Не только сильный съедал слабого, сильных здесь тоже ели с неменьшим успехом. Тюрьма — это первобытный вертеп, фестиваль людоедства.
   — Миссис Лэймар Пай, сладкая крошечна, какая у тебя попка, как у большой болонки, — нежно пропел ему вслед кто-то, издав напоследок длинный звук, долженствующий обозначать повизгивание ласковой собачки.
   Больше всего его поражало, что заключенные пользуются здесь такой свободой. И это тюрьма? Он воображал, что тюрьма — это множество изолированных камер, где можно спокойно сидеть и читать книги. Но нет. Камеры открывались в семь часов утра, заключенных считали по головам, а потом охрана переставала ими интересоваться. Люди передвигались па территории тюрьмы как кому заблагорассудится. Только немногие из сидевших выполняли какие-то работы, остальные занимались, кто чем хотел: некоторые кругами ходили по двору, другие бесились как умели, до седьмого пота качали железо или играли в странную разновидность гандбола, стуча мячом о стенку. Насилию, которое совершалось здесь постоянно и походя, никто не придавал особого значения. Это была дикая степь, панорама человеческой деградации. Вокруг возвышались белые стены, стиснувшие семьсот заключенных в пространстве, предназначенном для трехсот. На вышках стояли вооруженные автоматическими винтовками охранники, которые только номинально следили за порядком.
   — Эй, pachuko[2], гринго[3] Ромео приготовил тебе одну штучку, может, ты захочешь ее пососать, радость моя, иди ко мне.
   Это мексиканцы. Сами себя они называли cholos[4]. Они были так же отвратительны, как ниггеры. Сексуальные, изящные мужчины, все время смеющиеся, глаза их постоянно излучают страсть, в одежде мексиканцы придерживались причудливого стиля, предпочитая носить цветные носовые и головные платки. Одеты они бывали всегда в ослепительно белые пляжные футболки, У черных были свои пристрастия: знойную, темпераментную музыку своей культуры они принесли и сюда, их голоса, поющие рубленые мелодии, можно было услышать в любое время дня и ночи. Негры были похожи на великолепных эбонитовых воинов. Казалось, что их рельефные мышцы вырезаны из черного первосортного антрацита, тела их блестели от пота, выглядели они очень грациозно и весьма гордились этим. Как страшно, Боже, как же Ричарду было страшно. Вот показались члены банды краснокожих, они сами называли себя Н-Д-Н-З. Эти буквы вытатуированы v них на оицепсах неизвестным гением каллиграфии. Они равнодушно смотрели на него своими плоскими глазами, словно Ричард не существовал вовсе. Они никогда не дразнились и не звали его, но он чувствовал, что они тоже не прочь помучить его, просто от скуки.
   Но ни одна из банд не была так отвратительна, как белые бандиты, которые действительно правили в Маке бал, племя патологических мутантов и ублюдков, татуированных и безобразно толстых. Их волосы были смазаны жиром, как у викингов в походе, их беличьи глазки лучились злобой и ненавистью. Они могут изнасиловать или убить человека в течение секунды — это не вызовет у них никаких эмоций. Жирные, с огромными белыми животами и прихотливой красной тюремной татуировкой, покрывающей их матово-белую кожу, они были элитой уголовного мира. Козлиные эспаньолки, окладистые деревенские бороды, конские хвосты, прически всех видов. Их религией были отклонения от нормы, безразличие к своей и чужой боли, эти люди по самой своей сути ненормальные, их ненормальность выражена в превосходной степени. У некоторых из них, правда, еще сохранились немногие зубы.
   Охваченный ужасом, Ричард благословлял защиту Лэймара, ему страстно хотелось сейчас же увидеть даже этого идиота Оделла. Он понимал, что не смеет ослушаться Лэймара. О, Лэймар умел делать людей послушными своей воле! Поэтому Ричард, высоко подняв голову, продолжал свой путь сквозь уголовные джунгли. Сердце его было готово взорваться от страха.
   Мак без Лэймара? Боже, сама эта мысль повергала его в неописуемый ужас. Он же станет...
   — Уи-шад.
   Он поднял голову. Перед ним был другой его спаситель. Оделл.
* * *
   Быстро сообразив, что надо делать, Лэймар прошел в камеру Фредди-дантиста. Фредди был занят тем, что раскрашивал модель двухмоторного самолета времен Второй мировой войны. Лэймар послал Фредди разыскать Гарри Фанта, надзирателя. Этот Гарри Фант был гением жульничества и хитрости. В своей голове он, вопреки всем уверениям психологов о пределах умственных способностей человека, держал необозримый архив всех событий, которые происходили в Маке, и даты этих событий.
   Лэймар посмотрел на часы. Оставалось всего двадцать минут. Скоро заключенные начнут возвращаться в камеры. Скорее бы пришел этот проклятый Гарри.
   Он вернулся в свою камеру, Из-под параши Лэймар достал лезвие — двухдюймовый кусок стали, вырезанный из кухонного ножа. Это орудие стоило Лэймару два блока сигарет. Если правильно воспользоваться такой штукой, можно убить человека одним едва заметным движением. Он делал подобное уже дважды. Этот фант подействовал на него успокаивающе. По крайней мере, он хоть умрет в драке.
   Он дрался всю свою проклятую жизнь. Никогда не шла ему хорошая карта. Но это не имело значения, ведь он мужчина и должен делать свое дело, невзирая ни на что. Он должен стоически переносить все испытания. Однажды, когда ему было девятнадцать лет, дело было в Анадарко, двое полицейских трое суток продержали его в участке. Они сломали ему нос, челюсти, четыре ребра и пальцы на левой руке. Парни подозревали, что он изнасиловал индейскую девушку. Так оно и было, да и не одну ее он изнасиловал, просто остальные до того напугались, что побоялись жаловаться. Но Лэймар не доставил копам удовольствия и ни в чем не признался. Да и не впервой ему было выплевывать изо рта кровь и зубы.
   От нечего делать он стал перебирать свои иллюстрированные журналы: «Джагз», «Лег шоу», «Диарс энд риарс». В конце он осторожно извлек ноябрьский номер «Пентхауса» за девяносто второй год и открыл его на середине. Там лежала Картина.
   На Картине был изображен Лэймар Лев и его сучка-принцесса. Он вгляделся в изображение, узнавая свои черты в облике короля джунглей. В прекрасном лице женщины можно было прочесть чувство подчиненности, наивысшего проявления женской любви. На этом рисунке Ричарду удалось наконец правильно нарисовать женщине грудь. Она была пышной, но не слишком большой. Лэймар ненавидел гигантские сиськи. Ему нравились упругие, плотные груди, которые подрагивают, когда женщина бежит, но не болтаются при этом из стороны в сторону. Линии женской фигуры были довольно жирными. Это сам Лэймар обвел их карандашом, пытаясь разобраться, как Ричарду удалось сделать такой классный рисунок. Из-за этой «поправки» силуэт выглядел несколько тяжеловато.
   В рисунке присутствовало что-то необъяснимое, что очень нравилось Лэймару. Пожалуй, это первая в его жизни вещь, которая ему так дорога. Он сложил картинку и сунул ее в карман в тот момент, когда вошел Гарри Фант. Гарри, самый старый из надзирателей, был в своей синей форме, при нем имелись переносной приемник-передатчик и дубинка. Револьвера у него не было.
   — Лэймар, — сказал Фредди.
   — Мы бежим отсюда. Сейчас. Нас трое. Ричард, Оделл и я. И ты тоже.
   Гарри вскинул на него глаза. Шумно проглотил воздух. Его старческие веки увлажнились слезами:
   — Лэймар...
   — Мне пришлось убить в вашем душе этого ниггера — Малютку Джефферсона. Он хотел меня поиметь. А я знаю, что ты спер в канцелярии нужные бланки и можешь вывести нас из сектора камер, провести через пояс безопасности в коридор А, а оттуда во второй административный корпус.
   Старин был уничтожен. В нем не осталось ничего — ни духа, ни злости. Ничего, кроме немощной слабости. Он стал похож на замерзший в холодную зимнюю ночь цветок. Он потупил взор, моля о пощаде.
   — Я не могу этого сделать, Лэймар. Прошу тебя, не заставляй меня делать невозможное. Моей жене необходима операция. Внучка болеет легкими. Нам надо ее...
   Но Лэймар был неумолим.
   — Можешь, Гарри, еще как можешь. Ты пойми, здесь будет ад, когда обнаружится труп Малютки. Ниггеры меня убьют. Я не могу допустить, чтобы это произошло со мной и моими людьми. Мне придется ссучиться, я превращусь в стукача, а, между прочим, это ты поставлял героин папаше Пулу, а ЛСД и фенобарбитал Родни Смоллзу, и ни одна душа, кроме меня, не знает, что ты работаешь на два фронта. Да ведь ты и сам иногда балуешься амфетамином и приторговываешь порошком. Не так ли? А теперь отгадай, сколько мне понадобится времени, чтобы сдать тебя и тому, и другому? Правильно, старик. Все произойдет очень и очень быстро. Они разорвут тебя в клочья. От тебя останется мокрое место, кошмам Оделла поживиться будет нечем, так мало от тебя останется.
   Гарри нервно посмотрел на часы. До закрытия камер оставалось около двадцати минут. Примерно столько же было в его распоряжении. Потом с ним будет покончено, как и предсказал ему Лэймар.
   — Хорошо, — сказал он. — Будет неплохо, если при этом вы стукнете меня по голове. Это здорово поможет делу, а я еще, пожалуй, и медаль получу.
* * *
   Дело было вовсе не в громадном росте Оделла. И не в том, что у него расщепленное небо, а в верхней губе дыра глубиной с Марианскую впадину. И не в том дело, что у него неимоверно длинные руки, а зубы черны, как гудрон. Не в том дело, что из-за своего физического уродства он мог дышать только ртом, при этом, когда он шел, это дыхание становилось таким шумным, что казалось, будто по железу водят грубым напильником.
   Больше всего в Оделле поражала форма головы. Это было странное, ромбовидной формы сооружение. Создавалось впечатление, что ее вынесло из туловища каким-то нелепым взрывом; из маленького, точечных размеров подбородка вырастал широкий бледный лоб, который венчала конусообразная шапка ярко-рыжих волос. Он был покрыт веснушками, как Гек Финн, но его глаза были начисто лишены какого-либо выражения.
   Он держал в руках мертвую кошку. Несколько минут назад он неосторожно сдавил животное своей лапищей. А теперь он изо всех сил тряс труп, стараясь вернуть кошку к жизни. Но она не оживала, а болталась в его руках, как пестрая тряпка.
   "Котик, — думал Оделл. — Котик, нет-нет. Ногин не мяу? Котик бай-бай. Котик, КОТИК, прыг! Котик, прыг, прыг, прыг! Котя-котик, прыг-прыг! Делл не люби котик нет-нет. Бэби-котик бай-бай".
   Ричард нервничал, наблюдая эту сцену. Времени в обрез, но, несмотря на это, Ричард был поражен: «Боте, что мог создать такое устрашающе несимметричное уродство? Такое не могло бы привидеться дате Уильяму Блейну».
   Оделла избегали все, даже черные и краснокожие воины из Н-Д-Н-З. Ибо каждому было известно, что Оделлу неведомо чувство страха. Даже в этом узилище, где поведенческие страсти ничем не ограничивались, он внушал всем страх, так как сам никогда его не испытывал. Управлять и сдерживать Оделла мог только Лэймар. Иногда он одалживал Оделла папаше Кулу, когда тому надо было кого-то наказать. Не обращая ни на кого внимания, Оделл входил в толпу черных, находил человека, который вызвал неудовольствие папаши, калечил его и, не меняясь в лице, уходил прочь.
   — Оделл, мы нужны Лэймару. Он послал меня за тобой. Пошли побыстрее.
   — Вот котик сяс дох, — бесстрастно заявил Оделл, лицо его обмякло и стало каким-то скучным, вероятно, до него не дошел смысл слов Ричарда. Сам же Ричард постепенно осознал, что хотел сказать ему Оделл: «Мой котик умер».
   Оделл поднял маленького котенка, безвольно висевшего в его огромной ручище. Шкурка котенка была странно влажной, как будто ее только что вылизали.
   Ричард почувствовал, что его сейчас вырвет. Оделл был убогим, огромным мальчиком-мужчиной с рыбьими мозгами, послушный и покорный, как старый пес. Он оставался таким до тех пор, пока Лэймар не приказывал ему вести себя по-другому.
   — Это очень печально, Оделл, но Лэймар велел нам прийти к нему сейчас же. Это срочно.
   — Отьно? — переспросил Оделл.
   — Быстро-быстро-Оделл, — сказал Ричард, подражая языку, на котором Лэймар общался с Оделлом.
   В затуманенных глазах Оделла блеснул огонек понимания.
   — Ысто-ысто, — повторил он и улыбнулся. От этого оскала провал в его черепе обозначился еще четче. Он сунул дохлого котенка за пазуху — Ричард снова захотел блевать — и бросился к выходу. Толпа расступилась перед ним. Никто не рискнул преградить путь Оделлу. Ричард поспешил следом в безопасном кильватере, благословляя судьбу и чувствуя себя почти героем.
* * *
   Они не дошли до камеры. Лэймар встретил их у двери, ведущей в корпус Д.
   — Отлично, ребята, нам пора, — сказал Лэймар.
   — Лэймар, я... — начал занервничавший Ричард.
   — Ричард, заткнись и будь паинькой. Оделл, если Ричард начнет болтать, сделай ему не говори.
   — Не-говои, Map, — повторил Оделл, в его глазах светилась преданная любовь, он повернулся к Ричарду с явным намерением раскроить тому череп.
   — Не-говои, Уи-чад, — сказал он.
   — Не-говои, — повторил за ним Ричард. Они направились в каптерку лейтенанта, где в это время никого не было. Сам лейтенант пил кофе в комнате отдыха охраны. В каптерке их ждал перетрусивший старик Гарри.
   — Лэймар, у меня есть документы, но я не уверен, что они сработают. По правилам на вас надо надеть ножные кандалы и наручники.
   — Тоже мне проблема, черт возьми, Гарри, мы их наденем.
   — Вы меня хорошенько стукнете?
   — Мы стукнем тебя по-настоящему.
   — В каптерке надо будет перевернуть все вверх дном. Там вы на меня нападете.
   — Ты скажешь им, что мы все сделали чисто. Нам некогда тратить время на погром в каптерке.
   — Ладно, Лэймар, будь по-твоему. А ты не продашь меня, если ничего не выйдет?
   — Все получится, Гарри. Это я, Лэймар, тебе говорю. Верь мне, Гарри. На-ка, возьми.
   Он протянул надзирателю короткое остро отточенное лезвие, запрессованное в пластиковую рукоятку.
   — Тебе не нужно оружие, Лэймар, — сказал Гарри. — Ты же не собираешься никого убивать, правда, Лэймар?
   — Нет, сэр, не собираюсь, — ответил Лэймар, — но я могу встретить кого-нибудь, и если у меня будет это проклятое лезвие, то человек, которого я встречу, поймет, что ему будет очень плохо, если я пущу эту штуку в ход. А пока возьми лезвие, ведь охрану не проверяют детектором металла. Гарри, давай поспешим, нам пора.
   Гарри с содроганием взял лезвие и опустил его в карман, сделав вид, что не понимает, для чего предназначена эта вещица.
   Трое заключенных быстро надели на себя ножные кандалы, поясные цепи и наручники. Без этого заключенным ни под каким видом не разрешалось покидать отсек камер — такова была старейшая и строжайшая мера безопасности в Мак-Алестере.
   — Теперь скажи мне, Лэймар, как мне провести сразу троих? По регламенту вас можно проводить через контрольный пункт только по одному.
   — Да ты только намекни им, что поймал на один крючок трех здоровых рыбин. Скажешь, что эти парни хотят кое-что сказать начальнику лично. Ты же станешь героем, Гарри.
   — И-воем, — как эхо повторил Оделл.
   Вот теперь Ричард был по-настоящему испуган.
* * *
   Гарри угрюмо вел троицу по коридору.
   — Гарри, достань-ка свою дубинку, — велел Лэймар. — Это будет солидно выглядеть.
   Гарри сглотнул слюну и сделал то, что потребовал Лэймар. В этот момент они встретили двух надзирателей, которые шли на развод.
   — Гарри, что это ты делаешь с этими типами?
   — Да знаешь, Лэймар с кем-то повздорил и хочет что-то спеть лейтенанту. Ни с кем больше он говорить не желает.
   — Может, споешь мне, Лэймар?
   — Парень, для этого ты еще соплей не набрал. Я хочу назвать начальнику кое-какие имена, но мне и моим парням нужна защита, а защитить нас может только начальник.
   — Смотри за ним в оба, Гарри. Лэймар слишком продувная бестия, чтобы стать стукачом. Клянусь тебе, он что-то задумал.
   — Лэймар хороший парень, правда, Лэймар? — спросил Гарри, с трудом шевеля пересохшими губами.
   — Лэймар — тот еще ублюдок. Ты не очень-то верь ему, Гарри. Чует мое сердце, что добром это не кончится.
   Тем не менее охранники проследовали дальше по коридору, они шли исполнять свою службу.
   Маленькая процессия достигла лестницы, ведущей к выходу из корпуса камер. Гарри достал свой радиотелефон.
   — Контроль? Это Майк-пять, э, веду троих заключенных — двух братьев Пай и их сокамерника, э...
   — Пида, — подсказал Ричард.
   — Пида, — повторил Гарри в микрофон.
   — Что за ерунда и блажь, Гарри? — прокаркало в ответ радио. — Лейтенант в курсе?
   — Скажи, что в курсе и пусть они, если захотят, проверят, — сказал Лэймар.
   Гарри снова, в который уж раз, судорожно проглотил слюну, побледнел и начал отчаянно врать в микрофон.
   — Да, лейтенант все знает. Можете проверить. Тут мои канарейки хотят ему что-то спеть.
   — Тебе нужен конвой?
   — Нет, я веду нежного новичка и двоих добрых стариков, вот и все. С ними не будет никакой головной боли.
   — Следи в оба за этим долбанутым Оделлом, у него ума не больше, чем у индюка, а злобности столько же.
   — Можно вести?
   — Можно, только приготовь документы. По железной лестнице Гарри повел их на проходную. На верхней ступени Лэймар оглянулся. Он увидел огромный куб корпуса, окруженный высокими стенами. Ряды камер разделялись прямыми коридорами. С постов охраны эти коридоры прекрасно просматривались, а при необходимости и простреливались из водометов и огнестрельного оружия.
   Лэймар еще раз посмотрел на корпус камер. На свой дом. Он знал здесь каждую камеру, каждый поворот, каждый закоулок и каждый потайной закуток. Это единственное место на свете, где он был по-настоящему счастлив. Это действительно был его дом. Родной дом.
   — Map, — подал голос Оделл, — мы идем домой к маме?
   — Да, Оделл. Оделл идет к маме. Делай, что я тебе скажу, и все будет хорошо.
   Лэймар понял, что Оделл испугался. Он покидал место, которое хорошо ему знакомо. Вероятно, он уже не помнил, как он жил на свободе, настолько ограниченным был его мозг. Тычком локтя Лэймар подбодрил Оделла.
   — Лэймар позаботится об Оделле и все сделает как надо, — успокоил он.
   На верхнем ярусе безопасности открылись бронированные ворота, главные ворота тюрьмы.
   Трое заключенных вступили в зону спецконтроля. К ним подошли охранники, положили каждого из заключенных на пол лицом вниз и провели по их телам сверху вниз специальными щупами-индикаторами металла. Кроме того, предварительно их обыскали. Детектор металла, суперсовременный «Гарретт супер сканнер», реагировал на булавочную головку и лезвие бритвы; спрятать от него что-либо металлическое было просто невозможно. В это время другие охранники проверяли документы у Гарри.
   — Гарри, эта закорючка не очень-то похожа на подпись лейтенанта, хотя, конечно, он с трудом может написать даже собственное имя.
   — Когда он напивается, у него рука начинает дрожать, — пояснил Гарри. — Если вы сомневаетесь, можете позвонить ему сами.
   Все дело повисло на волоске. Ричарду показалось, что кто-то перекрыл ему кислород и сдавил горло, ему стало нечем дышать. Но Лэймар, казалось, ничуть не волновался.
   — Вы, придурки, если вы будете и дальше так давить мне на психику, то ведь я могу и передумать. Не слишком-то долго я смогу удерживать желание что-то вам сказать. Я и правда могу передумать.
   — Лэймар, в тебе дерьма больше, чем в самом вонючем нужнике, — сказал один из охранников. — Веди их, Гарри. Что-то не верится мне, что Лэймар стал стукачом. Я думал, Лэймар, что ты крепкий орешек.
   — Старею, — ответил Лэймар, — твердости уже не хватает. Может быть, начальник создаст мне тепличные условия и буду я жить, как в деревенском клубе. Может, я даже бабу себе заведу.
   — Выводи их к черту отсюда, — грубо проговорил надзиратель, — может, этот чертов начальник и знает, за каким дьяволом они ему сдались.
   Гарри провел их через зал, расположенный за пунктом контроля. Казалось, они попали в совершенно другой мир. Зал был светлым и прохладным. В нем было просторно и много воздуха, хотя на окнах и навешены защитные решетки и ячеистые сетки. Сквозь ячейки металлической сетки видны зеленые поля юго-восточной Оклахомы. Сотни миль зеленой равнины и пологих холмов до самого Оклахома-Сити. Страна фермеров. И самое главное — горизонт! Ричард заметил его полоску между двумя красными башнями задних ворот тюрьмы, видных только из второго административного корпуса, в котором они сейчас как раз находились.
   Внешний мир — Ричард уже успел забыть о его существовании. Тотальная, огромная тяжесть тюремного заключения делала прошлую жизнь чем-то призрачным, ненастоящим. Все другое в этом мире постепенно исчезало из сознания заключенного. Ричард на короткое мгновение вспомнил сладкие образы своей жизни на свободе, удовольствия, которые он получал в то время, и свои идиотские призрачные гражданские права, которыми он тогда пользовался. Его охватила жалость к себе, и он еще раз осознал свою беспомощность.
   — Нам сюда. — Лэймар без напряжения, плечом, высадил боковую запертую дверь.
   Четверка оказалась в темном кабинете медицинского администратора тюрьмы доктора Бентина. Этот Бентин был женат на сестре какой-то важной персоны из сената и на работе последние недели не показывался в связи с очередным запоем. Весь персонал тюрьмы об этом прекрасно знал, но особа доктора Бентина являлась неприкосновенной.
   Лэймар быстро отобрал ключи у злополучного Гарри и освободил себя от цепей. После этого он передал ключи Оделлу, который проделал то же самое. Последним ключи получил Ричард. Пока Ричард возился с кандалами, Лэймар занял наблюдательный пост у окна. Они находились на втором этаже. "Боже, — подумал Ричард, — неужели придется прыгать с такой немыслимой высоты?"
   — Эге, чертов сын, он все еще здесь, — сказал Лэймар. — Припарковался, где и всегда. Значит, нам придется лететь на десять футов[5] меньше. Ты не боишься прыгать, Ричард? Здесь всего двадцать футов, а приземляться придется на мягкую крышу фургона.
   Ричард посмотрел вниз. В двадцати пяти футах под собой он увидел плоскую крышу белого фургона. Откуда Лэймар знал, что машина будет стоять здесь?
   — Этот парень приезжает сюда каждый вторник и привозит булочки и печенье для торговых автоматов в комнате охраны. Мы спрыгнем на крышу, я заведу эту колымагу, и мы слиняем. Хорошо, что охрана так любит печенье!
   Лэймар действительно знал об этой тюрьме все. От него здесь не было тайн.
   — Долго падать, — забубнил Оделл. — Бо-бо, Оделл-бона.
   — Нет, Оделл, ты сможешь спрыгнуть, ты же знаешь, что сможешь. Чтобы увидеть маму, надо спрыгнуть, ладно, Оделл? — Он обернулся к Ричарду: — Этот малыш очень любил свою маму. Она была единственным человеком, который хорошо к нему относился, пока не появился я. Его надо отвезти на ее могилу, пока его не убили. А теперь, Оделл, оторви-ка но всем чертям эту железную сетку от окна, чтобы мы могли выбраться отсюда. Да работай побыстрее, а то скоро сюда придут плохие люди и помешают нам.
   — Лэймар, ты хочешь, чтобы я сам себя связал, — сказал Гарри, — но я думаю, что это у меня не очень хорошо получится, я ведь не смогу как следует сам себя спеленать. Тебе придется скрутить меня как положено.
   — Не волнуйся, Гарри. Начинай вязать. Возьми свой ремень и шнур от занавески, а может, ты найдешь кусок пластыря? А мы с Одеялом пока оторвем сетку от окна. Ричард, ты расслабься, сынок, может быть, ты нам понадобишься.
   Но он не понадобился. Оделл сорвал занавеску, обмотал ею руки и выдавил стекло. Потом он разобрал врачебное кресло и вооружился металлической стойкой. Действуя ею как рычагом, он ослабил болты, которыми сетка крепилась к стене. Остальное он закончил голыми руками, исполинским усилием отогнув сетку от стены настолько, что в образовавшуюся щель мог свободно протиснуться человек.
   В это время Гарри Фант рыскал по кабинету в поисках пластыря, и ему действительно удалось его найти.
   — Вот этот пластырь подойдет, — сказал он. — Лэймар, может, я сам загоню себе в рот кляп?
   — Это прекрасная идея, Гарри. Ты же понимаешь, несколько штрихов сделают картину очень правдоподобной. Вот эта штука подойдет, правда, Ричард?