Когда я вернулся домой с заседания Совета, Кэти не было. Я слышал голоса сына и его няни из комнаты, где он спал, и подумал.
   — Мастер Джон Уорд Близ, уж я постараюсь, чтобы ты вступил в свет богатым человеком. У тебя будет неплохое состояние, а может быть и титул. Тебе здорово повезло, мой маленький Джон. А теперь я должен подумать о доме, в котором ты будешь жить.
   Я достал большой лист бумаги и принялся делать набросок нашего будущего дома, тщательно обдумывая детали.
   Я еще трудился, когда вернулась Кэти. На ней была одна из накидок из ее свадебного гардероба — на Востоке ей редко представлялась возможность носить эти прекрасные вещи — и я испытал огромное чувство радости при мысли о том, что теперь я смогу наконец создать для моей жены подобающее ее красоте обрамление. Я заметил, что она чем-то взволнована, но я сам был буквально переполнен радостными новостями и не придал этому обстоятельству особого значения.
   — Думаю, сегодня нам следует устроить праздничный ужин, — сказал я, пытаясь сдержать рвущуюся наружу радость, — на ужин у нас будет пирог, соловьиные языки, лучшее вино, какое только найдется в доме. У нас есть для этого причины.
   — В самом деле? — с рассеянным видом спросила она.
   Я с жаром принялся рассказывать ей все, что произошло на заседании Совета.
   — Это именно то, чего я так желал, дорогая, — с энтузиазмом говорил я. — Со временем я стану богатым человеком, почти таким богатым, каким и должен быть муж, которого ты заслуживаешь. Тебе больше не придется покидать Англию. Я уже думаю о новом доме для нас. Но дело даже не в этом. Подумай о перспективах, которые у меня появятся. Ведь мы собираемся создавать великую империю, о которой говорили Джон и сэр Сигизмунд. И я собираюсь принять в этом самое непосредственное участие.
   — Конечно, Роджер, — только и ответила она.
   Я показал ей свой набросок. По завещанию отца, Кэти досталось имение Берчаллз Ист Фарм с большим каменным домом. Его я изобразил на чертеже, придав ему более современный и импозантный вид. По моему проекту к зданию следовало пристроить крылья. Это значительно расширило бы его площадь. Пристройки доходили бы до самого изгиба небольшой речки, и создавалось впечатление, что дом как замок окружает ров с водой. Глаза Кэти засияли от удовольствия.
   — Как мило! — воскликнула она. — Я и не представляла, что все это можно устроить так красиво. Мне очень нравится.
   — Сможешь ты быть счастлива в таком доме?
   Она помолчала несколько мгновений. Потом сказала.
   — Отложи-ка на несколько минут свои наброски, милый. Мне нужно сказать тебе нечто весьма важное. Королевская семья возвратилась в Лондон, и я сегодня днем виделась с королевой.
   Так вот почему она казалась такой озабоченной!
   — Она была рада тебя увидеть? — спросил я.
   — Мне показалось, что рада. Она беседовала со мной больше часа. Буквально засыпала меня вопросами. О нашей жизни на Востоке, о тебе, о ребенке.
   — Надеюсь ты сказала ей, как я благодарен ей.
   — Разумеется. Она рассмеялась и сказала, что Его Величество еще далеко не смирился с твоим возвращением. Но тебе не стоит тревожиться. Она и ее Добрый Пес позаботятся об этом.
   — Ее Добрый Пес? — Я был естественно очень озадачен. — Что это значит? Кто это такой?
   Кэти немного помолчала.
   — Своим Добрым Псом королева называет сэра Джорджа Вилльерса. Как раз в это время он явился на аудиенцию, и королева велела мне оставаться, пока беседовала с ним.
   — Уверен, что это большая честь. Поэтому ты и ведешь себя так странно.
   — Он очень красив и любезен. Гораздо приятнее, чем граф Сомерсетский.
   — Тогда надеюсь, он не кончит тюрьмой, как тот, — я внимательно посмотрел на нее.
   — Кэти, мне кажется, этот новый фаворит понравился тебе.
   Она ответила задумчиво.
   — Нет, пожалуй, нет. Но у него какой-то дар сеять вокруг себя веселье и радость. Ты бы слышал, как много теперь смеха в королевских покоях! Королеве он нравиться, Роджер. Говорят, что она взяла его ко двору для того, чтобы избавиться от того, другого. Ее Величество сказала, что скоро он будет назначен королевским конюшим.
   — Еще одна история быстрого возвышения благодаря выдающимся способностям, — не без сарказма произнес я. У меня были все основания гордиться собственной карьерой, и достиг я всего лишь благодаря собственным усилиям, а потому испытывал легкое презрение ко всем придворным интригам. — Ну что же, если у кормила власти обязательно должен стоять смазливый молодой человек, мне по крайней мере приятно слышать, что новый фаворит приятнее и любезнее прежнего.
   Кэти казалось вдруг потеряла интерес к этой теме. Неожиданно она заговорила о тайнике, в котором я здесь когда-то скрывался. Я рассказывал ей о днях, проведенных в этом мрачном подземелье, и поэтому, естественно, ее любопытство было вполне оправдано. Я решил, что не будет особого вреда, если я покажу ей тайный ход, тем более что в конечном итоге хозяином этого дома все равно должен был стать я. Мы вошли в альков, и я нажал ногой на скрытую дверь люка. Она медленно открылась.
   Кэти взглянула в темное отверстие и зябко повела плечами.
   — Как глубоко этот ход идет вниз? — спросила она.
   — До первого этажа. Внизу расположена низенькая комнатушка. В ней едва можно выпрямиться во весь рост. Если король неожиданно изменит к нам свое отношение, ты, я и наш маленький Джон всегда можем укрыться там на некоторое время.
   Я произнес это шутливым тоном, но глаза Кэти расширились от ужаса.
   — Одна мысль об этом приводит меня в трепет! — воскликнула она. — Закрой, пожалуйста, поскорее этот люк. Я не могу смотреть на него без страха. — Потом она слабо улыбнулась и произнесла. — Какое мужество нужно иметь, чтобы провести там в одиночестве целую неделю!
   — Дорогая, я провел там неделю отнюдь не потому, что я такой храбрец. Напротив, загнал меня туда страх. Я знал, что это единственное в Лондоне место, где я могу чувствовать себя в безопасности.
   — Не будем спорить о твоем мужестве. Я ведь видела, как ты дрался на дуэли. Как я ненавидела всех тех людей, которые собрались тогда там. Ведь никто из них не помешал тебе рисковать жизнью. Я была уверена, что ты будешь убит. — Она снова улыбнулась. — Если бы ты только остановился тогда на дороге после дуэли. Я хотела попросить тебя взять меня с собой. Я махнула тебе, но ты проскакал мимо. Я даже не была уверена, что ты заметил меня.
   Я взял обе ее ладони в свои и нежно сжал.
   — Как бы мне хотелось тогда посадить тебя в седло перед собой. Но это было невозможно, любимая. Я не мог подвергнуть тебя такой опасности. То, как все случилось позднее…
   — А устроила это я сама.
   — То, как все устроила ты, оказалось гораздо удачнее. На свете не было человека счастливее меня, когда я вошел в эту каюту и увидел там тебя.
   — Я чуть с ума не сошла от волнения перед твоим приходом. «А что если он все-таки не любит меня? Что если я ему совсем не нужна», — без конца повторяла я про себя. Корабль опаздывал на сутки, и я не знала ни минуты покоя. Я уже решила сбежать на берег, прежде, чем ты поднимешься на корабль.
   Память об этом дне была еще свежа у нас обоих. Мы сидели и умиротворенно улыбались, молча глядя друг на друга.
   Я мысленно благодарил судьбу за дары, которые она мне преподносила в последнее время и строил планы на будущее. Я построю башни по бокам нового дома, перестрою центральную часть здания. Переделаю вход, установлю боковую лестницу.
   — Роджер!
   — Да, дорогая?
   — Я должна кое-что сказать тебе. И почти боюсь этого. Мне так хочется продолжать жить так, как мы жили до сих пор.
   — Все это звучит очень таинственно. Что ты имеешь в виду?
   — Какое твое самое сокровенное желание, разумеется, кроме того, чтобы в нашей семье все было благополучно.
   — На этот вопрос ответить очень легко. Я хочу, чтобы Джон был прощен и тоже мог вернуться домой.
   Она одобрительно кивнула головой.
   — Я так и думала. Теперь мне легче сказать то, что я собиралась. Королева придумала способ осуществить это. Но от тебя потребуется большая жертва, дорогой. Всем нам придется принести большую жертву.
   Я не понимал, о чем она ведет речь.
   — Быть может Ее Величество хочет, чтобы я уговорил Джона вернуться?
   — Нет, все далеко не так просто. Ее Величество сказала, что король по-прежнему решительно настроен против Джона, и никакие попытки переубедить его пока успехом не увенчались. Теперь это будет зависеть от сэра Джорджа Вилльерса.
   — Вилльерс! — Я начинал испытывать тревогу. — Какое он имеет отношение к этому?
   — Боюсь, очень большое. Королева считает, что только он один может заставить короля изменить свое мнение. Но перед этим следует убедить сэра Джорджа выступить в качестве ходатая и сделать это придется тебе.
   Я рассмеялся.
   — Кэти, у меня столько же шансов убедить сэра Джорджа Вилльерса, как и прочесть древние персидские манускрипты. Я не знаю его и скорее всего никогда не увижу.
   Тут нашу беседу прервал шум из соседней комнаты. Кэти бросилась туда и не возвращалась довольно долго. Когда она наконец вернулась, я понял, что ее мысли заняты уже другим.
   — Джону нездоровиться. Уверена, это от жареной баранины, которую он ел утром. Не нужно было ему ее давать.
   — Но Кэти, — возразил я, — не может же он питаться одним молоком. Разве ты хочешь, чтобы он вырос каким-то недомерком?
   Она энергично замотала головой.
   — Ты не прав. Ведь ему еще двух лет нет. Я уверена, что ему нельзя давать так много мяса. Подумай, все время то говядина, то баранина! К счастью сейчас у него ничего серьезного. Думаю, это просто молочница. Я дала ему лекарство, и он уснул, бедный ягненочек.
   Против лекарств, которые давали нашему сыну я обычно возражал, так же энергично, как Кэти против закармливания его мясом. Подумать только: порошок из толченых крабьих глаз и мела! Однако сегодня я промолчал, так как видел, что Кэти и так достаточно расстроена и встревожена.
   — Мы говорили о сэре Джордже Вилльерсе, — напомнил я ей.
   — Ах, да. — Казалось, ей не очень хочется продолжать этот разговор.
   — Королева сказала, что именно тебе следует убедить его, Роджер. Только в этом случае он обратится к королю с просьбой о помиловании Джона.
   — Дорогая, твой сэр Джордж Вилльерс скоро станет конюшим Его Величества. Затем он несомненно получит титул графа или даже герцога. Я же собираюсь стать скромным купцом и все свое время посвятить морской торговле. Поэтому идея о нашем близком знакомстве вряд ли осуществима и даже абсурдна.
   — Не так абсурдна, как может тебе показаться. Ее Величество может все устроить. Точнее она уже все устроила, дорогой.
   Впервые я почувствовал серьезную тревогу. Что она имеет в виду? Что устроила королева?
   — Королева нарочно послала за ним, пока я находилась у нее. Она решила все заранее, и мне все равно не удалось бы переубедить ее. Дорогой, когда он станет королевским конюшим, ты будешь назначен одним из его конюших. Он дал согласие сразу же, как только королева попросила его об этом. Это очень почетный пост и возможно ты сразу же будешь возведен в рыцарское достоинство.
   Я еще не вполне оценил всю степень грозящей мне катастрофы.
   — Но Кэти, этот пост означает, что я должен буду постоянно находиться при дворе. Я ведь не смогу принять его и продолжать заниматься своей теперешней работой.
   — Роджер, — с некоторым раздражением произнесла она, — мне кажется, ты меня не понимаешь. Разумеется, тебе придется оставить свою работу.
   Я не мог воспринять все это достаточно серьезно и потому сказал.
   — Ты наверное шутишь. Я не понимаю тебя.
   — Королева считает, что когда ты станешь конюшим, ты будешь постоянно видеть сэра Джорджа. Вы станете друзьями и настолько сблизитесь, что он не сможет отказать тебе в просьбе относительно Джона. Он восхищается Джоном. Он сам ей это говорил.
   Я судорожно стал подыскивать какие-то отговорки.
   — Ее Величество очень добра, и пожалуйста не подумай, что я не ценю ее усилий, но как мы можем быть уверены, что из этого что-нибудь получиться? Ведь Вилльерс новый человек при дворе. Он может потерять расположение короля как и Карр.
   — По мнению Ее Величества, к тому времени, когда ты как следует узнаешь Вилльерса, он будет в таком фаворе у короля, что сможет добиться всего, чего захочет. Она в этом совершенно не сомневается. — Кэти понимающе взглянула на меня. — Мне этого хочется не больше чем тебе, Роджер, но я… я боюсь, — это единственный выход.
   Я поднялся и начал расхаживать по комнате. Я тоже опасался, что королева права. А так у нас появлялся шанс. Если Вилльерс войдет в фавор, то вскоре наш глупый и слабовольный монарх уже ни в чем не сможет оказать ему. Если Вилльерс восхищался Джоном, не так уж сложно будет убедить его использовать свое влияние в интересах нашего друга. Но в этом случае я вынужден буду поставить крест на своей карьере коммерсанта. Я должен буду жить при дворе, отказаться от мысли построить собственный дом. Жалованья конюшего только и хватит на то, чтобы вести тот образ жизни, к какому привыкли придворные.
   Многие из них были в долгах как в шелках и, не имея побочных доходов, даже не надеялись когда-нибудь выплатить их. Если одновременно с местом я получу и титул, то особого удовлетворения он мне тоже не принесет, ибо я буду считать его незаслуженным.
   — Кэти, — сказал я, останавливаясь перед нею, — ты понимаешь, какие последствия это будет иметь? Для нас обоих? И для нашего сына?
   — Да, — ответила она. — Думаю, понимаю. Я предпочитаю другой образ жизни. Я не хочу возвращаться к придворной жизни.
   — Ее Величество делает это для того, чтобы вернуть тебя назад?
   — Думаю, отчасти — да. Но она в самом деле озабочена судьбой Джона и хочет помочь ему. Я собираюсь сказать королеве, что не хочу возвращаться ко двору, но ведь я хорошо знаю тебя, любимый. Тебя будет мучить совесть, если ты не сделаешь все, что в твоих силах для Джона.
   Она была права. Я был перед Джоном в неоплатном долгу, как же я мог упустить хотя бы малейший шанс помочь ему?
   — Сначала я собиралась вообще ничего не говорить тебе, — продолжала жена. — Я сумела бы убедить королеву оставить все, как есть.
   Я обнял ее и прижал к себе.
   — Я рад, что ты подумала об этом. Да иначе ты и поступить не могла.
   Я снова принялся мерить комнату шагами. В соседней комнате послышался какой-то шорох, и Кэти бросилась туда, посмотреть, что случилось. К тому времени, когда она вернулась, я более или менее привел свои мысли в порядок.
   — Это решение будет означать, что мне придется вести жизнь придворного, — сказал я. — Общаться с различными клевретами, ежедневно выстаивать часы в приемной человека, который сам будет домогаться милостей короля. Суетливая, пустая, никчемная жизнь. Мы будем вовлечены во всяческие интриги, а если не поостережемся, то и в скандалы. Мы вынуждены будем всюду таскаться за королем, куда бы он не направился и жить в тесных комнатушках, куда нас поселят. Мужчины станут домогаться твоей любви, а я бессилен буду что-либо предпринять. Если это будут весьма высокопоставленные господа…
   — Ну, я уверена, что определенные действия ты все равно предпримешь, — улыбнулась она.
   — Думаю, да. И тогда все наши жертвы пропадут напрасно. Нам придется лгать, льстить, не обращать внимания на обман и предательство. Это означает, что наш маленький Джон вырастет в этой атмосфере. И наши другие дети, тоже, если, конечно, они у нас будут.
   — Я знаю, Роджер. Я думала об этом. Поэтому я и не хотела тебе говорить.
   Я рассмеялся.
   — А ведь это как раз та самая жизнь, которую хотели для меня мать и тетя Гадилда. В их глазах это означало великолепие, богатство и честь. Я сбежал в море, чтобы избежать всех этих благ, а теперь все это обрушилось на меня разом. Ирония судьбы, верно? Как ты думаешь, эта новость их порадовала бы?
   — Думаю, не больше, чем меня. Быть может это слишком высокая плата за дружбу? Ведь в конце концов нам и о себе подумать нужно.
   — Я всегда считал, что мы живем в замечательное время, — сказал я. — Ну, а теперь мои глаза наконец раскрылись. Ничего замечательного в нашей эпохе нет. Это жестокий, продажный, проклятый век.
   — Ты не прав, Роджер, — горячо возразила мне Кэти. Мы живем в прекрасном мире. Мы нашли друг друга, у нас есть наш маленький Джон. Разве этого мало?
   — Быть может нам следовало бы уехать в Америку. Это по крайней мере далеко отсюда. — Я потрепал ее по щеке. — Думаю мне следует принять предложение королевы. Мы оба не простим себе, если я откажусь. Я почувствовал это с самого начала. Какой же я друг, если не способен сделать для Джона даже этого? Кто знает, может быть, на это уйдет не так уж много времени… Вдруг этот новый красавчик сумеет добиться того, что мы задумали намного быстрее… Прости меня, если я сделал этот выбор таким нелегким для тебя.
   Я взял со стола свой набросок и разорвал его на мелкие клочки.

48

   Судьба, однако, распорядилась иначе, и мне так и не пришлось явиться ко двору. Несколько дней спустя в доме сэра Сигизмунда появился небрежно одетый грубовато-добродушный на вид человек и громким голосом заявил, что желает видеть «некоего Роджера Близа». Я как раз собирался выйти по делам, поэтому отвел его в уголок холла и сообщил, что я и есть Роджер Близ, но очень тороплюсь и потому не может ли он поскорее изложить причину своего визита.
   — Я — капитан Джон Смит, — заявил он. — Вы несомненно слышали обо мне. — Я — величайший путешественник нашего времени. Объездил весь Восток, побывал в Виргинии и испытываю сожаление, что променял величественные первобытные леса Нового Света на этот город, погрязший в преступлениях и грехе.
   Как я позднее убедился, это была его обычная манера изъясняться. В его речах и манерах причудливо сочетались напыщенность, немалая эрудиция и хвастовство.
   — Если вы Роджер, то я должен передать вам привет. От Джона Уорда.
   — В таком случае вы для меня самый желанный гость, — взволнованно ответил я. — Вы, как я понимаю, видели его.
   — Да, я видел его. Примерно два месяца назад. В Тунисе.
   — Я хочу услышать о нем все. Давайте найдем место, где нам никто не помешает и спокойно побеседуем за бутылкой вина.
   Это предложение понравилось капитану Смиту и когда мы удобно расположились за столиком близлежащей таверны, он начал свой длинный рассказ.
   — Удивительный человек, этот Джон Уорд. Гроза морей, — сказал капитан. — Он произвел на меня очень сильное впечатление. Он напомнил мне одновременно дружелюбно настроенного Юпитера в наряде из бархата и кружев и Ноя, которому воспретили построить ковчег, и он вынужден плавать вокруг горы Арарат на обыкновенном плоту.
   — Но как он поживает? Он здоров?
   Капитан Смит мрачно взглянул на меня.
   — Насколько мне известно, капитан Уорд мертв.
   История, которую он мне поведал изобиловала таким количеством отступлений от темы и туманных метафор, что я предпочитаю изложить ее своими словами.
   Джон Уорд находился у причалов Гулетты, когда какой-то европеец спустится на берег с каботажного судна, прибывшего из Триполи. Уорд проложил себе дорогу через толпу вопящих и жестикулирующих туземцев и уже через несколько секунд оказался рядом с вновь прибывшим.
   — Вы — англичанин. Вам здорово повезло, что я оказался здесь, иначе они могли бы разорвать вас на куски. Я — капитан Уорд.
   Европеец взглянул на враждебно настроенную толпу.
   — Я сомневался, стоит ли мне спускаться на берег. Думаю, вы правы насчет того, что мне повезло. Я сразу же догадался, что вы Уорд.
   Догадаться было не трудно, так как бывший предводитель флибустьеров был одет так же роскошно, как всегда, а на его шляпе сиял огромный бриллиант.
   — Думаю, нам лучше покинуть набережную. Не нравится мне это толпа, — сказал Уорд.
   Когда они отошли на порядочное расстояние от толпы, незнакомец спросил.
   — Как вы догадались, что я англичанин? Плащ на мне венецианский, туфли — испанские, а этот ятаган я вывез из Турции.
   — Святой Олаф, дружище, да в вас по лицу за милю узнаешь соотечественника. Как вас зовут?
   — Капитан Джон Смит.
   — Я слышал о вас. Вы путешественник и пишите книги.
   Смит ухмыльнулся.
   — Я самый выдающийся путешественник в мире. Что же до моих писаний, то здесь я далеко не так честолюбив.
   — Поедемте со мной. Во-первых, мне приятно снова видеть английское лицо, а кроме того, гак будет безопаснее для вас самого. Местное население вообще враждебно относится к белым, а сейчас они настроены еще более фанатично, чем всегда.
   Они переплыли через озеро, а затем верхом пересекли городские предместья, добравшись наконец до дворца, расположенного под стенами города. По пути Смит забросал своего спутника многочисленными вопросами.
   — Вы очевидно пользуетесь здесь неприкосновенностью?
   — Да, я весьма полезен бею. Но в настоящее время наши отношения значительно ухудшились и сказать, что моя жизнь в безопасности было бы сильным преувеличением.
   — Вы по-прежнему плаваете?
   — Нет, я отставной пират. — Джон невесело усмехнулся. — К этому меня вынудили обстоятельства. Моя первоначальная команда распалась, а набрать и подготовить новую из иностранцев у меня не хватило терпения, хотя по началу я носился с этой идеей. Я продал «Королеву Бесс» бею, который использует ее для личных целей.
   — Могу я спросить, что вы получили взамен?
   — Нечто гораздо менее осязаемое. Право жить в Тунисе, не меняя религию. — Он горько покачал головой. — Нечестивцы покрасили «Королеву» в карминный цвет, будто это не боевой корабль, а старая шлюха. Я не появляюсь в порту, когда она приходит в гавань. Не могу смотреть на флаги, которыми ее украсили.
   Когда они подошли к дворцовым воротам, Смит с удивлением оглядел огромный замок.
   — Не говорите мне, что это ваш дворец, Уорд.
   — Он мой, — равнодушно ответил Уорд. — Несколько лет назад здесь произошла страшная трагедия, и я поклялся не жить здесь больше. Но я знавал здесь и хорошие времена. Поэтому в конце концов решил поселиться здесь навсегда.
   Он улыбнулся своему спутнику.
   — Дворец приобретен мною на испанское золото. Я довольно богатый человек, Смит.
   Смит был весьма наблюдательным человеком, и от его взгляда не могла укрыться ни одна мелочь. Дворец имел очень внушительный вид, но на всем лежала печать небрежения. Под фонтаном Смит заметил каблук чьей-то желтой туфли. Там же валялась голубая перевязь для шпаги и разбитый стеклянный бокал. Трава на лужайке была не скошена. На стенах тоже можно было заметить следы запустения. Внутри в комнатах ощущался слабый запах плесени.
   Смит внимательно вгляделся в хозяина дворца и увидел, что Уорд тоже находится далеко не в лучшей форме. Он сильно растолстел, лицо стало одутловатым, под глазами появились большие мешки.
   — А что у вас есть, кроме денег? — поинтересовался гость.
   — Определенная власть. Бей советуется со мной по многим вопросам. Я живу в роскоши и наслаждаюсь всем, чем только может наслаждаться человек. Сам английский король может мне позавидовать. Когда-то я решил, что если мне придется жить с неверными, я не стану отказывать себе ни в чем. И не отказываю. У меня даже гарем есть.
   — До меня дошли обрывки слухов об этом, — с любопытством произнес Смит. Во время своих странствий по Востоку он многое повидал, но о жизни гаремов он знал все-таки довольно мало.
   В это время к ним присоединился Джоралемон Сноуд. Джор явно сам заботился о своем гардеробе. Серый камзол из домотканного сукна был весь испещрен ручной штопкой. Он сильно похудел. Щеки у него впали. Нос заострился.
   Быстро темнело. Был накрыт стол. Все трое уселись за него на балконе. Там я часто обедал с Кристиной. Было так душно и влажно, что гость дышал с явным трудом. Джоралемон произнес длинную молитву. Когда он закончил, Джон произнес: «Аминь», и все принялись за еду. Еда была непривычная для Смита, но очень вкусная. Начали с густого коричневого цвета супа с белыми пятнышками, разбросанными по поверхности. Джон щедро сдобрил его тертым имбирем. Смит, хотя и был знаменитым путешественником, пробовал это блюдо не без колебаний. Тем не менее он нашел его ароматным и приятным на вкус.
   — Поваром у меня служит испанец, который принял ислам, — объяснил хозяин, — но готовить этот мерзавец умеет. Правда английские блюда ему не удаются.
   Затем принесли целиком зажаренного молочного барашка. Поджаристая золотистая корочка хрустела, но мясо было нежное и сочное. Потом подали огромную карфагенскую пулярку. Оба эти блюда отличались каким-то особым пикантным вкусом. Джон объяснил, что дело здесь в особо приготовленной чесночной приправе. На десерт были поданы великолепные пирожные и печенье, а также пахнущий гвоздикой шоколад в изящных чашечках. Таких прекрасных вин, какие они пили за ужином, Смит еще не пробовал.
   Было нестерпимо душно. Смит с которого градом лил пот, ел очень мало. Джоралемон весь ужин просидел молча и почти не прикасался к еде. Зато Джон ел за четверых, без устали осушая свой кубок.
   — Он погубит себя чревоугодием, — подумал Смит, глядя на нездоровый цвет его лица и внушительный живот. При этом он испытывал легкую грусть: ведь в Англии Джона Уорда все еще почитали великим героем.