Панова Вера Федоровна
Кружилиха

   Вера Федоровна ПАНОВА
   Кружилиха
   Роман
   СОДЕРЖАНИЕ:
   КРУЖИЛИХА. Роман
   Глава первая. ЛИСТОПАД
   Глава вторая. ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР
   Глава третья. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛУКАШИНА
   Глава четвертая. УЗДЕЧКИН И ТОЛЬКА
   Глава пятая. ДЕТИ ЗАВОДА
   Глава шестая. ТЕТРАДКИ
   Глава седьмая. НАКАНУНЕ ПОБЕДЫ
   Глава восьмая. МАТЬ
   Глава девятая. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НОННЫ
   Глава десятая. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НОННЫ. ПРОДОЛЖЕНИЕ
   Глава одиннадцатая. ВОСКРЕСЕНЬЕ
   Глава двенадцатая. НЕПРИЯТНОСТИ ЛИЧНЫЕ И СЛУЖЕБНЫЕ
   Глава тринадцатая. ЛЮБОВЬ
   Глава четырнадцатая. НОЧЬЮ
   Глава пятнадцатая. КОНЦЫ И НАЧАЛА
   В прозрачном золоте, в воздушно-алом сиянье над широкой рекой поднимается солнце. Вместе с солнцем поднимается в небо медленный, торжественный гудок. Он заглушает грохот паровозов, шум машин, человеческие голоса, - и беззвучно проходят паровозы по заводскому двору, беззвучно сбрасывают свой груз подъемные краны, беззвучно шевелят губами люди... Могучий гудок долго плывет по реке, его слышат в городе, который стоит в девяти километрах от Кружилихи.
   По гудку к проходным устремляются люди. Одни пришли пешком из поселка, другие приехали трамваем, большинство - поездами. Длинные поезда подвозят и подвозят людей к полустанку - из города, из пригородов. Только остановится поезд, народ высыпает из вагонов и спешит к заводу - и приливает, приливает, приливает толпами к проходным. Тулупы, ватники, кожанки, шинели, штатские пальто, меховые шубки. Платки, ушанки, шлемы-буденовки, вязаные шапки. Мужчины и женщины, брюнеты и блондины, высокие и малорослые, веселые и печальные, озорные и скромные, - десять тысяч людей добрых всякого роду-племени сошлось на завод на дневную смену.
   Гудок утихает медленно, он словно спускается с высот - ниже, ниже, припадает к земле, распластывается по ней, замирает где-то в недрах глухой басовой нотой. Протекли, разлились по цехам людские потоки. Только охрана осталась в проходных... Смена началась.
   Глава первая
   ЛИСТОПАД
   В морозный январский вечер генерал Листопад, директор Кружилихи, отвез жену в больницу.
   Больница была хорошая, лучшая в городе. Мирзоеву, шоферу, приказано ехать с особой осторожностью.
   - Чтобы как по воздуху! - сказал Листопад.
   И Мирзоев, который во время беременности Клавдии был отмечен как самый внимательный из шоферов, превзошел самого себя: не ехали - плыли.
   - Мы тебя, Клаша, словно на руках перенесли, - сказал Листопад, помогая жене выйти из машины.
   Стояли у чугунных решетчатых ворот. За воротами был двор с большими белыми деревьями, и в глубине двора - родильный корпус. Над входом в корпус неярко горел фонарь. От ворот к крыльцу, между высокими, в рост человека, сугробами, была расчищена дорожка-ущелье. По этому ущелью Листопад довел Клавдию до крыльца. Она шла быстро, возбужденная; Листопад слышал ее дыхание. Он сжал ее локоть и сказал:
   - Не волнуйся, все будет хорошо.
   - Я вовсе не волнуюсь, с чего ты взял? - сказала Клавдия.
   В вестибюль вошли вместе, а дальше Листопада не пустили. Пожилая женщина в белом халате и очках завладела Клавдией, а ему велела уходить и взять с собой Клавдину шубку. Шубка новая, котиковая, предмет забот и восторгов Клавдии.
   - В самом деле, - сказала Клавдия, - возьми ее домой, а будешь нас забирать - привези, не забудь.
   Она радостно засмеялась, и Листопад улыбнулся, представив себе, как повезет отсюда Клашу с ребенком... Он записал номер телефона дежурного врача. Клавдия крепко поцеловала его в губы и пошла вверх по лестнице, сопровождаемая женщиной в очках. Листопад вернулся в машину.
   - Вот, - сказал он с притворной досадой, садясь рядом с Мирзоевым, а шубу кладя на заднее сиденье, - вечно наградят какой-нибудь чепухой на постном масле. Никогда не женись, Ахмет, канитель с ними. Придется в театр тащиться с шубой.
   В театре происходило в этот вечер совещание городского партактива.
   Листопад опоздал. Идя через фойе, он видел в приоткрытую дверь тесные ряды голов в партере и слышал голос Макарова, первого секретаря горкома партии. Судя по долетавшим фразам, Макаров начал доклад уже давно. Через кулисы Листопад прошел на сцену, в президиум. Люди за длинным красным столом потеснились и дали ему место посредине. Сейчас же Зотов, директор авиазавода, прислал ему записку: "Ты что опаздываешь?" Листопад на том же листке написал ответ: "Жену отвозил в родильный". И видел, как записка пошла по рукам и как все читавшие сочувственно улыбались... Зотов перегнулся за спиной соседа к Листопаду и сказал громким шепотом:
   - Причина уважительная. Поздравляю.
   - Рано! - так же шепотом ответил Листопад, но про себя подумал, что это может произойти каждую минуту.
   Надо будет позвонить в больницу из театра после конца заседания...
   Он ждал прений. Доклад интересовал его мало: все, что говорил Макаров, предварительно обсуждалось на бюро горкома, и некоторые цифры для доклада Листопад посылал Макарову сегодня утром. Листопад руководил заводом с сорок второго года и был в городе свой человек.
   Листопад всматривался в зал. Где там его люди - коммунисты Кружилихи? Рябухина, парторга, здесь нет: он в госпитале, на той неделе ему оперировали флегмону, вызванную засевшим в голени осколком. Вчера Листопад говорил по телефону с профессоршей. Профессорша сказала, что Рябухин еще не раз вернется на операционный стол, потому что возни с осколками, застрявшими в его голени, хватит лет на двадцать... Заехать завтра проведать Рябухина. А приятель Уздечкин где? Вон он, приятель Уздечкин, сидит крайним в пятом ряду и хмуро смотрит в лицо докладчику, а сам думает о Листопаде и до смерти хочет посмотреть на него, но удерживается. И нарочно сел с краю, чтобы ловчее было выходить к трибуне, когда придет время выступать.
   Ах, Уздечкин, Уздечкин, ведь сломаешь себе шею дурацким своим упрямством. Доведешь меня до крайности - что с тобой, Уздечкин, будет? Думаешь, тебе рабочие верят больше, чем мне? Не век тебе сидеть на выборной должности. Специальность у тебя пустяковая, да и забыл ты ее за эти годы. Вернуться на производство при твоей амбиции тебе будет ой нелегко!..
   У Уздечкина на лице напряженная гримаса, он бледен, худ и некрасив, как все болезненные и плохо побритые люди. И Листопад, который любил все красивое, здоровое и веселое, посматривал на Уздечкина морщась...
   Зато приятно смотреть на старика Веденеева: он пришел на актив в черной тройке превосходного сукна, хотя и старомодной. На нем белоснежный крахмальный воротничок и темный галстук, усы и седые виски аккуратно подстрижены. Вид именинника. Молодец, Никита Трофимыч! Знай наших. Вот какие у нас на Кружилихе рабочие-кадровики!
   Никита Трофимыч сегодня и вправду именинник: он получил известие о старшем сыне Павле (младший убит в сорок третьем году). Павел вылечился, ему сделали протез, он прислал письмо отцу и в свою цеховую парторганизацию. Пишет, что скоро приедет. И старик Веденеев, забыв свою гордую сдержанность, сияет от счастья... Да, в такую годину хоть без ноги, но возвращается сын, - большое счастье...
   Макаров закончил доклад и сошел с трибуны. Когда он садился на свое место в президиуме, его умный, чуть лукавый взгляд скользнул по лицу Листопада. Листопад понял: Макарову наперед известно все, что будет сейчас говорить Уздечкин. Поддержит он Уздечкина или не поддержит?
   Выступали коммунисты - главным образом рабочие Кружилихи и авиазавода. Они говорили о вещах, которые в газетах называются производственными неполадками.
   Листопад и сам знал, какие у него неполадки. Это были участки, куда он еще не добрался и где требовалось его вмешательство. Старик Веденеев рассказал о том, что новый пресс, о котором столько было разговоров, до сих пор не пущен.
   - Мы через партийную организацию и технические совещания неоднократно обращали внимание директора, - сказал он, посмотрев в сторону Листопада.
   Листопад кивнул головой: верно, обращали. На секунду ему стало досадно, что всплыла история с прессом. Два месяца назад Зотов чуть не оборвал у него телефонный провод - христом-богом молил: уступи мне пресс, я в следующем квартале получу, отдам. Листопад не уступил. Теперь Зотов обижен. Он пишет записку: "Ты что же как собака на сене: мне не дал и сам не пользуешься..."
   Ладно. Пойдет пресс, не завтра - послезавтра пойдет.
   После Веденеева выступила работница с авиазавода и рассказала, что многие жилища у них в очень плохом состоянии и дирекция не принимает мер. Зотов нахмурился, перестал писать, закачался на стуле... Листопад хотел было написать ему ядовитую записочку, но не успел: на трибуну взошел Уздечкин.
   Знакомство Листопада с Уздечкиным произошло меньше года назад. Когда Листопад принял завод, председатель завкома Уздечкин был призван в армию. На фронте его тяжело контузило, он долго лечился, в действующую его обратно не пустили, а послали в Омск, на политработу. Он писал на завод отчаянные письма, прося его выручить и забрать домой. Рябухин занялся этим делом и выхлопотал Уздечкину разрешение вернуться на завод, где его вскоре снова выбрали председателем завкома.
   Уздечкин осмотрелся и пришел к Листопаду с кучей претензий.
   - Нет, в это вы не путайтесь, будьте любезны, - сказал ему Листопад. - Это предоставьте мне.
   - Извините, товарищ директор, - сказал Уздечкин, - разве вы не знаете, что это прямая функция профсоюза?
   - Не знаю, - сказал Листопад, которому Уздечкин сразу не понравился. - Это ваша забота - знать свои функции.
   - А социалистическое соревнование вы с нас спросите? - осведомился Уздечкин.
   - Не я спрошу, - ответил Листопад, - фронт спросит.
   - Этот разговор, - сказал Уздечкин, - придется продолжить в другой обстановке.
   - Не к чему, - сказал Листопад, - потому что ничего нового вы от меня не услышите.
   С того дня, разгораясь и накаляясь, шла эта борьба. Листопада она иногда раздражала; Уздечкина сжигала, как чахотка.
   Листопаду говорили, что у Уздечкина большое несчастье: жена его пошла на фронт санитаркой и погибла в самом начале войны; остались две маленькие девочки, подросток - брат жены и больная старуха - теща; Уздечкин в домашней жизни - мученик. Листопад был равнодушен к этим рассказам, потому что Уздечкин ему не нравился.
   Что он делает, этот человек! Он вытаскивает из нагрудного кармана гимнастерки целую стопку листков. Кажется, он намерен делать доклад длиннее, чем у Макарова...
   Худыми пальцами он пытается застегнуть пуговицу, пуговица отрывается, он роняет ее на пол. Кто-то в президиуме нагибается и подает ему пуговицу.
   - Вопрос, товарищи, не в прессе, - говорит Уздечкин, - пресс - это, в общем, мелочь. Вопрос гораздо глубже и принципиальнее...
   Фу-ты, как скучно начал. Ближе к делу. Говори прямо, как я тебя зажимаю...
   - Что я обнаружил, вернувшись на завод? Обнаружил прежде всего, что дирекция не имеет контакта с завкомом и не стремится к этому контакту...
   Врешь, прежде всего ты обнаружил, что завод перевыполняет программу из месяца в месяц. При старом директоре не вылезали из наркомата, плакались - скиньте процентов пятнадцать, не управляемся, мощности не хватает...
   - Никакой согласованности у нас, по сути дела, нет, а есть только единоначалие, точнее сказать - единовластие, еще точнее - директорское самодержавие...
   Смотри, какая точность...
   - Никогда наш завком не занимал в жизни предприятия такое ничтожно малое место, как сейчас...
   Кто ж тебе виноват, голубчик? Сумей занять большое место. Сумей...
   - Прежний директор считался с нами, он умел поддерживать престиж профсоюза на заводе...
   Да своего-то престижа не поддержал, вот беда. Сняли за непригодность...
   - Товарищ Листопад пытается подменить собой профсоюзную организацию...
   - Факты! Факты! - с легким нетерпением говорит Макаров.
   - Пожалуйста. Товарищи, вот здесь записаны факты за один только последний год...
   Он потрясает перед залом пачкой листков. Губы у него серые.
   Зотов оставил свой блокнот и с приоткрытым ртом смотрит на Уздечкина. Прищурившись, зорко смотрит Макаров. Все смотрят. Такого выступления за годы войны не слышали на городском активе.
   Уздечкин перечисляет невыполненные предложения технических конференций. Порядочно - штук двадцать. Есть очень дельные. Черт его знает, и в самом деле: почему они не выполнены? Одни - потому, что параллельные проекты разрабатываются у главного технолога, другие как-то забылись за более срочными делами...
   - Вывод такой, что директор плохо прислушивается к голосу масс...
   Печальный вывод.
   - ...зато каждое требование главного конструктора выполняется моментально, как будто это приказ наркомата...
   Да, старичка берегу, что верно, то верно.
   - У главного конструктора ревматизм или там подагра, так он перенес работу отдела к себе на квартиру. Инженеры ходят к нему заниматься. Товарищи, это же недопустимое явление: что за частная контора в условиях социалистического производства!
   А уйдет главный конструктор на пенсию - лучше будет? Другого такого не скоро сыщешь.
   - Или возьмем историю с начальником литейного цеха Грушевым. Завком против того, чтобы его премировали; а директор премирует, что называется, каждую пятницу. Лично я высказывался и против награждения его орденом.
   - Почему? - спрашивает Макаров.
   - Потому что у рабочих определенное мнение о нем. Потому что Грушевой думает только о своей выгоде, как бы выдвинуться... Но директор к нам не прислушался.
   А мне некогда разбираться, о чем Грушевой думает. Цех Грушевого систематически перевыполняет программу по взрывателям, и я представляю Грушевого к награде, - просто и ясно.
   - ...Если требуются средства на наши культурно-массовые или бытовые мероприятия, то директор отпускает неохотно, и приходится долго просить и доказывать. И в то же время за победу над командой "Спартак" он дал каждому из наших футболистов по тысяче рублей, а вратарю две тысячи...
   - Нет, правда? - Зотов живо поворачивается к Листопаду. - Ух, черт!.. - говорит он с восхищением.
   - Невозможно определить, чем руководствуется директор в своих симпатиях и антипатиях. Между прочим, для него не существует различия между людьми, пролившими кровь за родину, и людьми, которые всю войну просидели в тылу...
   - Демагогия! - крикнули в зале. Крикнул старик Веденеев, у которого младший сын убит на фронте, а старший возвращается без ноги...
   У Зотова на лице нескрываемое удовольствие. Вот так п р о п е с о ч и в а ю т директора Кружилихи! Ну и ну!
   - ...Таким образом получается, что завкому директор не оставляет на производстве ничего, кроме организации социалистического соревнования...
   - Ну, это не мало... - замечает Макаров. - Это не мало. Дай вам бог справиться...
   - ...и тут мы бесправны. Когда доходит до оценки показателей, является директор и отстраняет нас. И работники, которых мы намечаем, остаются в тени, а на первое место выдвигаются люди, угодные директору...
   - Потому что у меня другая мерка, чем у вас! - кричит Листопад, первый раз не сдержавшись. - Потому что я сужу человека по его труду, мне дела нет, в скольких там ваших комиссиях он состоит!..
   - Вы слышали, товарищи! - кричит Уздечкин. - Директору дела нет до общественной работы!
   - Демагогия! - опять кричат из зала.
   - Тише! - кричат другие. - Дайте ему говорить! Не мешайте ему!
   - Товарищ Листопад, - говорит Макаров, - вы получите слово - скажете.
   Что тут говорить? Нечего говорить. Факты не выдуманные. Уздечкин еще не знает многого. Например: что начальник ОРСа держит в области агентов. Их обязанность - сообщать о ходе колхозных поставок государству. Как только колхоз выполнил все поставки и получил право продавать свои продукты - мы тут как тут: заключаем договоры, забираем картошку, овощи... Через несколько дней, получив официальные сведения от организаций, в колхоз являются снабженцы авиационного и других заводов. Ан уже поздно Кружилиха все лучшее прибрала к рукам. Зато и вы, многоуважаемый председатель завкома, картошку кушаете и в ус не дуете...
   Рассказывать об этом здесь не станешь. Лучше бы вообще смолчать. Все было, все. Зажимал, нарушал, подменял. Только не из желания самодержавно властвовать: от несчастной страсти непременно самому во все вмешаться, собственными руками поднять всякое дело, хоть большое, хоть маловажное. Может, оно и не очень разумно. Даже, наверно, совсем неразумно, да что поделаешь: такой характер.
   Но с другой стороны: если бы он вел себя так антиобщественно и антипартийно, как излагает Уздечкин, - неужели тот же Рябухин, тот же Макаров не сказали бы ему об этом? Сказали бы.
   Сейчас придется выйти на трибуну и что-то ответить. Насчет технических предложений, почему не выполнены. К слову: не выполнено двадцать, а выполнено за этот же год больше четырехсот... Пошутить насчет футболистов, чтобы в зале засмеялись... Насчет взаимоотношений с Уздечкиным: сослаться на Рябухина, что вот Рябухин работает же и не жалуется, что ему крылья связывают... В заключение чуть-чуть - мягко, сострадательно, деликатно - намекнуть, что у Уздечкина нервы не в порядке...
   Он вышел на авансцену - большой, широкий, с набором разноцветных орденских колодочек на груди, в блистательной генеральской форме, которая стесняла его тело и которую он надевал только для официальных выходов, очень сильный и, несмотря на это, выражением глаз похожий на ребенка.
   - Товарищи, - начал он доверительно.
   Коммунисты, вожаки среди рабочих, люди, создающие на заводе общественное мнение, должны уйти с собрания, простив своему директору его прегрешения и веря в него по-прежнему!
   - А все-таки ты собака на сене, - говорил после собрания Зотов, натягивая свою генеральскую шинель. - Прямо обидно, ей-богу. Нет, серьезно, когда пустишь пресс?
   - Пущу.
   - Чего ждешь?
   - Человека.
   - За человеком остановка?
   - Тебе хорошо: кадрами себя обеспечил?
   - Ну, где там, тоже, знаешь... Хочешь, я дам тебе человека на пресс? Ей-богу, дам. Он пойдет. Дать?
   - Давай.
   - Только уговор: ты мне за него уступи своего Грушевого. У тебя в литерном ведь уже налажено дело.
   Листопад засмеялся:
   - Он не пойдет.
   - Нет, я серьезно. Ух, он злой на работу! Я ему знаешь какие создам условия... Давай!
   - Я тоже серьезно. Не выйдет, ваше превосходительство. Мне самому нужен Грушевой.
   Листопаду хотелось знать, что думает Макаров о выступлении Уздечкина. В своем заключительном слове Макаров пространно говорил о роли профсоюзов в социалистическом соревновании и даже не обмолвился о происшедшем инциденте... Макаров прошел через вестибюль, разговаривая с двумя рабочими авиазавода. Он поймал взгляд Листопада, но не остановился.
   Из комнаты театрального администратора Листопад позвонил по телефону в больницу. Ему сказали:
   - Ваша жена помещена в четырнадцатой палате, второй этаж. Она чувствует себя хорошо. Нет, еще не родила. Даже схваток нет. Вы ее рано привезли. Она вам велела кланяться. Позвоните утром.
   Вот тебе раз, оказывается рано, а Клавдия торопила. Что-то ей показалось, она - сразу в больницу. Паника от неопытности. Следующего придется рожать - будет уже смыслить кое-что...
   Среди ночи он проснулся один на широкой постели и, еще не открывая глаз, подумал: вдруг Клаша уже родила? Которое сегодня число? Одиннадцатое января пошло с полуночи. Это будет день рождения сына: одиннадцатое января... Ему захотелось позвонить в больницу, но он сдержал себя и позвонил только утром, как ему велели.
   Женский голос спросил, кто говорит. Он назвал себя и спросил, как обстоят дела у его жены - Листопад, Клавдия Васильевна, четырнадцатая палата. Женский голос повторил торопливо: "Листопад? Подождите минуточку, я сейчас", - и трубка замолчала. Листопад ждал. Прошло много времени. Какие-то голоса переговаривались около аппарата, а трубка все молчала. Наконец ее взяли, и мужской, густой ровный голос сказал:
   - Товарищ Листопад? Я прошу вас сейчас же приехать в больницу.
   - Что случилось? - спросил Листопад. - Не рожает?
   Голос повторил нарочито ровно:
   - Приезжайте в больницу.
   Таким голосом не зовут на радость.
   - Несчастье? - спросил Листопад.
   - Да. Несчастье.
   На секунду у него помутилось в глазах.
   - Может быть, надо что-нибудь... достать? привезти?
   - Ничего не надо. Приезжайте.
   Трубку повесили.
   С вечера она была очень весела и смеялась над собой, что поторопилась. Схваток не было. Два раза она чувствовала небольшую боль... Она поужинала и уснула. Утром стали ее будить - она была мертва. И неродившийся ребенок был уже мертв.
   Главный врач рассказал об этом очень подробно. Он употреблял слова: "гипертония", "сосудистая система", "сердечная периферия". Взяв лист бумаги, он нарисовал много разветвляющихся линий, чтобы объяснить, отчего умерла Клавдия. Листопад следил за проворным кончиком его карандаша и ничего не понимал. Произошла ужасная, подлая, оскорбительная бессмыслица...
   - Она когда-нибудь болела дистрофией? - спросил главный врач.
   - Должно быть, - сказал Листопад. - Она перенесла ленинградскую блокаду... Да, конечно, болела.
   - А на приливы крови к голове она не жаловалась? - спросил главный врач.
   - Ни на что она не жаловалась, - сказал Листопад и пошел от врача, глядя себе под ноги.
   Тело Клавдии привезли на Кружилиху и положили в Доме культуры. Все устраивал завком. Из института, где училась Клавдия, прибежали озябшие, заплаканные девушки - ее подруги. Они принесли венки и институтское знамя, убрали Клавдию... Листопад ни во что не вмешивался.
   На гражданскую панихиду явилась Маргарита Валерьяновна, жена главного конструктора. Перекрестившись и пошептав, она поцеловала Клавдию в губы и в руку, потом подошла к Листопаду и обняла его.
   - Ужасно, - сказала она, - когда такое юное существо... - и заплакала.
   Он не отвечал и продолжал смотреть на Клавдию.
   Веки Клавдии были окружены глубокими впадинами и казались очень большими, и вся она была не такая, как в жизни. В жизни у нее всегда были немного раскрыты губы, а теперь они сомкнуты плотно и строго, потому что челюсть подвязана: навечно подвязана, никогда уже не раскрыться милым губам... В жизни Клавдия ходила растрепанная, волосы у нее были пушистые, светлые, каждый волосок блестел на солнце, а сейчас она причесана гладко, с аккуратным пробором посредине, и приглаженные волосы кажутся более темными и делают лицо более взрослым, и гордым, и умным...
   Листопад смотрел на это прекрасное новое лицо и все тяжелее чувствовал ужасную, несправедливую обиду, неизвестно кем причиненную.
   Он не привык к таким обидам: жизнь его до сих пор баловала. От сознания вопиющей нелепости и непоправимости того, что произошло, у него чернело в глазах и спирало дыхание. Хоть бы все поскорее уж кончилось!.. А предстоял еще путь на кладбище, погребение, - эти девушки, ее подруги, вздумают еще, чего доброго, говорить речи на могиле...
   Ему вспомнилось: месяца два назад, не больше, - Клавдия, растрепанная, с приоткрытым красивым ртом, сидит на диване и шьет что-то маленькое, а он рассказывает ей о своей матери.
   - Ты любишь свою маму, - сказала Клавдия, слушавшая внимательно, как слушают дети.
   - Люблю, - сказал Листопад задумчиво.
   - И, наверно, не пишешь ей. Все сыновья такие - ленятся писать. Покойный брат редко-редко маме писал.
   - Нет, я пишу, - сказал Листопад. - Как что важное у меня случится, я ей пишу. Вот - написал же, когда женился; сразу написал и послал твою карточку... Но, конечно, я оторвался от них. Мать умрет - телеграммы дать не догадаются. Письмом сообщат: такого-то числа умерла, такого-то числа похоронили, чтобы я поминал. И все.
   И Клавдия слушала с участием, и в добрых, живых глазах ее блеснули слезы, - и вот прошло два месяца. Клавдия лежит в гробу, и придется писать матери о ее смерти...
   Последний раз все подошли к Клавдии, гроб закрыли крышкой и понесли из комнаты. Маргарита Валерьяновна пробормотала испуганно: "Ногами, ногами!.." Гроб поставили на грузовик, убранный венками и гирляндами из сосновых веток. На другом грузовике ехал заводской оркестр с желтыми трубами. Похоронный марш они играли в медленном, торжественном ритме, а грузовики мчались полным ходом, и это было как бред...
   После похорон Маргарита Валерьяновна уговаривала Листопада ехать к ним. Листопад отказался и поехал домой.
   Квартиру прежнего директора он отдал главному конструктору, а сам жил с Клавдией в двух комнатах в старом заводском доме.
   Широкая мраморная лестница с пологими ступенями вела наверх, на просторную площадку. Площадка была вымощена серыми и белыми плитками. Стены белые, очень высокие; свет из громадного окна, отражаясь от них, резал глаза. Шаги по каменным плиткам звучали звонко, резко, пустынно. В обе стороны от светлой площадки расходился длинный сумрачный коридор. По левую сторону он был похож на туннель; далеко-далеко, в конце этого темного туннеля, светлело овальное окно. Стены туннеля были симметрично прорезаны высокими дверными нишами... С правой стороны коридор, разбежавшись, упирался в дверь, обитую черной клеенкой: там находилась директорская квартира. Листопад вошел, отперев дверь английским ключом.
   (С одиннадцатого числа он здесь не был. Как ушел тогда утром в больницу, так и не заходил сюда, пропадал на заводе.)
   Комнаты очень большие, холодные, - топили плохо.
   В одной был кабинет Листопада, а в другой - Клашино царство: какие-то коробочки - не поймешь для чего, какие-то флакончики - бог знает с чем, и тетрадки со стенографическими записями, которых Листопад не умел прочитать, и книги, которые он прочитать не успевал... Старые туфли валялись под кроватью. На большом зеркале висел чулок; в зеркале отражалась недоштопанная дыра на пятке; тут же торчала игла.