- П а н е! - воскликнул он, складывая просительно руки. - З а р а д и с п а с а  и  с в я т о й - п р е ч и с т о й  п о м о ж i т е! Н е д а й т е, щ о б  в i н  т у т к и  щ е з  я к  с о б а к а. Я с т а р и й, н е  з д у ж а ю, а  л ю д е  д а л е к о...
   Шляхтичи переглянулись. Озлобления против Богуна в их сердцах уже не осталось.
   - И впрямь негоже его здесь бросать как собаку, - первым пробормотал Заглоба. - Коли приняли вызов, значит, он для нас уже не мужик, а воин, каковому всяческая надлежит помощь. Кто со мной его понесет, любезные господа?
   - Я, - ответил Володыёвский.
   - Кладите на мою бурку, - предложил Харламп.
   Минуту спустя Богун уже лежал на бурке Харлампа. Заглоба, Володыёвский, Кушель и Ельяшенко ухватились каждый за свой конец, и шествие, замыкаемое Селицкими и Харлампом, медленно двинулось по направлению к корчме.
   - Живучий, черт, еще шевелится, - пробормотал Заглоба. - Господи, да скажи мне кто, что я с ним нянчиться буду и на руках таскать, я б таковые слова за издевку принял! Чересчур мягкое у меня сердце, сам знаю, да себя переделать не можно! Еще и раны ему перевяжу... Надеюсь, на этом свете нам больше не встретиться: пускай хоть на том добром вспомянет!
   - Думаешь, не выкарабкается? - спросил Харламп.
   - Он-то? Да я за его жизнь гроша ломаного не дам. Видно, так было написано на роду, а от судьбы не уйдешь: улыбнись ему счастье с паном Володыёвским, от моей бы руки погибнул. Впрочем, я рад, что так оно получилось, - и без того уже меня душегубцем безжалостным прозывают. А что прикажете делать, если вечно кто-нибудь мешается под ногами? Пану Дунчевскому пришлось отступного заплатить пятьсот злотых, а русские имения, сами знаете, нынче не приносят доходу.
   - Да, там у вас все подмели вчистую, - сказал Харламп.
   - Уф! Тяжелешенек наш казак - дух сперло!.. - продолжал Заглоба. Вчистую подмели - это верно, но я все ж надеюсь, сейм воспомоществованье окажет, не то хоть зубы клади на полку... Ох, и тяжел, дьявол!.. Гляньте-ка, ваши милости, опять кровавит. Беги, пан Харламп, к корчмарю да вели намять хлеба с паутиной. Покойничку нашему не больно поможет, но рану перевязать - всякого христианский долг, все ж ему помирать будет легче. Живей, сударь!
   Харламп поспешил вперед, и, когда атамана наконец внесли в корчму, Заглоба, не мешкая, со знанием дела и большой сноровкою занялся перевязкой. Он остановил кровь, залепил раны, после чего, обратившись к Ельяшенке, молвил:
   - А в тебе, старик, здесь нужды нету. Скачи быстрее в Заборов, проси, чтоб к его высочеству допустили, и письмо отдай, да расскажи, что видел, все в точности опиши, как было. Соврешь, я узнаю, потому как у их королевского высочества в большом доверье, и голову тебе повелю снести. И Хмельницкому кланяйся: он меня знает и любит. Похороним мы твоего атамана как должно, а ты делай свое дело, да остерегайся темных углов - еще прибьют где-нибудь ненароком, не успеешь и объяснить, кто таков да зачем едешь. Будь здоров! И пошевеливайся!
   - Дозволь, ваша милость, остаться, хотя бы покуда он не остынет.
   - Езжай, говорят тебе! - грозно сказал Заглоба. - Не то прикажу мужикам силком в Заборов доставить. И привет не забудь передать Хмельницкому.
   Ельяшенко поклонился в пояс и вышел, а Заглоба объяснил Харлампу и Селицким:
   - Казака я нарочно отправил - нечего ему здесь делать... А ежели его и вправду по дороге прирежут, что легко может статься, всю вину ведь на нас свалят. Заславцы да прихвостни канцлера первые крик подымут, что, мол, люди русского воеводы, преступив закон, вырезали казацкое посольство. Но ничего, умная голова сто голов кормит! Нас шелопутам этим, дармоедам, гладышам голыми руками не взять, да и вы, судари, при надобности засвидетельствуете, как все было на деле, и подтвердите, что он сам нас вызвал. Еще нужно здешнему войту наказать, чтобы его земле предал. Они знать не знают, кто он таков: сочтут шляхтичем и похоронят по чести. И нам, пан Михал, пожалуй, пора ехать - должно еще реляцию князю-воеводе представить.
   Хриплое дыхание Богуна прервало разглагольствования Заглобы.
   - Эвон, уже душа наружу рвется! - заметил шляхтич. - И на дворе темнеет - ощупью придется на тот свет добираться. Но коль он бедняжки нашей не обесчестил, пошли ему, господи, вечный покой, аминь!.. Поехали, пан Михал... Ото всей души отпускаю ему его прегрешенья, хотя, признаться, чаще я у него, нежели он у меня на пути становился. Но теперь уж всему конец. Прощайте, любезные судари, приятно было со столь благородными кавалерами свести знакомство. Не забудьте только в случае чего дать показанья.
   Глава XIII
   Князь Иеремия принял известие о гибели Богуна в поединке весьма спокойно - тем паче когда узнал, что есть сторонние люди, не из его хоругвей, готовые в любую минуту засвидетельствовать, что вызван был Володыёвский. Случись это не в канун объявления королем Яна Казимира, когда борьба соперников еще продолжалась, противники Иеремии во главе с канцлером и князем Домиником, вне всякого сомнения, не преминули бы это происшествие обернуть против него, невзирая ни на каких свидетелей и их заявленья. Но после отказа Карла от престола умы были заняты совсем другим, и яснее ясного было, что вся эта история канет в забвенье.
   Извлечь ее на свет мог разве только Хмельницкий, чтобы показать, какие ему беспрестанно чинят обиды. Однако князь справедливо полагал, что королевич, отвечая гетману, упомянет в письме либо прикажет передать от своего имени устно, при каких обстоятельствах погиб его посланец, Хмельницкий же не посмеет усомниться в истинности монаршьих слов.
   Князя заботило лишь одно: как бы из-за его людей не затеялось политической свары. С другой стороны, он даже порадовался за Скшетуского, потому что теперь и впрямь куда вероятнее стало спасение княжны Курцевич. Теперь можно было надеяться ее отыскать, отбить или выкупить - а за расходами, сколь они ни велики могли оказаться, князь бы, надо думать, не постоял, желая любимого своего рыцаря избавить от страданий и вернуть ему счастье.
   Володыёвский с немалым страхом шел к князю: будучи далеко не робкого десятка, он, однако, как огня боялся сурового взгляда Иеремии. Каково же было изумление его и радость, когда князь, выслушав реляцию и поразмыслив над тем, что случилось, снял с пальца дорогой перстень и молвил:
   - Выдержка ваша, милостивые судари, всяческой похвалы достойна: напади вы на него первыми, на сейме мог бы шум подняться со всеми пагубными отсюда последствиями. Если же княжна отыщется, Скшетуский по гроб жизни будет вам благодарен. До меня дошли слухи, любезный пан Володыёвский, будто, как иные языка за зубами, так ваша милость сабли в ножнах удержать не может, что само по себе заслуживает наказанья. Но поскольку ты за своего друга дрался и перед лицом заправского рубаки не уронил чести нашего мундира, прими на память об этом дне сей перстень. Знал я, что ты хороший солдат и отменный фехтовальщик, но, похоже, лучших мастеров превосходишь.
   - Он-то? - воскликнул Заглоба. - Да он самому черту с третьего выпада рога отрубит. Ежели ваша светлость когда-либо мне прикажет снести голову, прошу не поручать этого никому иному: от его руки, по крайней мере, прямиком на тот свет отправлюсь. Он Богуну надвое грудь разрубил, а потом еще дважды по мозгам проехал.
   Князь питал слабость к добрым воякам и рыцарские подвиги ценил всего выше, поэтому усмехнулся довольно и спросил:
   - А встречался тебе кто-нибудь, в сабельном бою столь же искусный?
   - Только Скшетуский однажды меня поцарапал, но и я в долгу не остался - это когда твоя княжеская милость нас обоих под замок посадить изволил; а из прочих, возможно, мне бы не уступил пан Подбипятка, потому как силой обладает сверхчеловеческой, и, пожалуй что, еще Кушель, будь у него глаз поострее.
   - Не верь ему, ваша светлость, - сказал Заглоба, - никто против него устоять не может.
   - А долго Богун держался?
   - Да уж, тяжеленько мне с ним пришлось, - ответил Володыёвский. - Он и левой рукой умел не хуже правой.
   - Богун сам мне рассказывал, - вмешался Заглоба, - что для сноровки целыми днями с Курцевичами рубился, да и я видел в Чигирине, как он управлялся с другими молодцами.
   - Знаешь что, - с деланною серьезностью обратился к маленькому рыцарю князь, - езжай-ка ты, сударь, в Замостье, вызови на поединок Хмельницкого и одним махом освободи Речь Посполитую от всех бед и напастей.
   - Только прикажи, ваша светлость, тотчас и поеду, лишь бы Хмельницкий не отказался, - ответил Володыёвский.
   А князь между тем продолжал:
   - Мы шутим, а мир на глазах гибнет! Но в Замостье, любезные судари, вам и впрямь поехать придется. Я получил известие из казацкого стана, будто, едва огласят об избрании королем Казимира, Хмельницкий снимет осаду и уйдет на Русь, и поступит так из подлинного либо притворного к его величеству уважения, а возможно потому, что под Замостьем его силу нам легко сломить. Посему отправляйтесь и уведомьте Скшетуского о случившемся - пусть на поиски княжны едет. Скажите ему, чтобы из моих хоругвей, оставленных при старосте валецком, отобрал столько людей, сколько для экспедиции будет потребно. Впрочем, я ему через вас пошлю разрешение на отпуск и письмо дам, ибо от всего сердца желаю, чтобы счастье наконец ему улыбнулось.
   - Твоя светлость нам всем как отец родной, - сказал Володыёвский, - и мы тебе до гробовой доски верой и правдой служить будем.
   - Не знаю, не придется ли вскоре всем, кто мне служит, пояса затянуть, - заметил князь, - ежели мои заднепровские имения разграблены будут. Но покамест все, что мое, - ваше.
   - И наши состояния, хоть и мелкопоместны мы, всегда в твоем распоряжении! - воскликнул пан Михал.
   - И мое в том числе! - добавил Заглоба.
   - Пока в этом нет нужды, - ласково ответил князь. - Надеюсь, если я последнее потеряю, Речь Посполитая хотя бы детей моих не оставит.
   Князя, видимо, в ту минуту осенило прозренье. В самом деле, немногим более десяти лет спустя Речь Посполитая отдала его единственному сыну лучшее, что имела, - корону, но покамест Иеремии и впрямь грозила потеря всего огромного состоянья.
   - Ловко отделались! - сказал Заглоба, когда они с Володыёвским вышли от князя. - А ты еще и повышение получишь, уж будь уверен. Ну-ка, покажи перстень. Ого! Да ему не меньше ста червонцев цена - больно уж хорош камень. Спроси завтра на базаре у какого-нибудь армянина. При таких деньгах ешь-пей вволю, да и прочие радости доступны. Что скажешь, а, пан Михал? Слыхал солдатскую поговорку: "Вчера жил, завтра сгнил!" Смысл-то ее каков: живи сегодняшним днем, а вперед заглядывать не старайся. Коротка жизнь человеческая, ох, коротка, пан Михал. Главное, ты теперь крепко князю запал в душу. Он бы дорого дал, чтоб Скшетускому голову Богунову презентовать, а ты взял да преподнес на блюде. Жди теперь великих милостей, уж поверь моему нюху. Мало ли князь рыцарям в пожизненное владение деревень роздал, а то и подарил навечно? Что твой перстень! И тебе должно кой-чего перепасть, а там, того гляди, князь какую свою сродственницу отдаст тебе в жены.
   Володыёвский так и подпрыгнул.
   - Откуда тебе, сударь, известно...
   - Что известно?
   - Я хотел сказать: что это вашей милости в голову взбрело? Разве такое возможно?
   - А почему бы и нет? Иль ты не шляхтич? Или шляхтич шляхтичу неровня? Мало, что ли, у магнатов родни среди шляхты? А сколько барышень из своих домов они повыдавали за достойнейших своих придворных? Кажется, и Суффчинский из Сенчи на дальней родственнице Вишневецких женат. Все мы братья, пан Михал, да-да, братья, хоть и одни другим служим, ибо все потомки Яфета, и отличье лишь в том, у кого какая должность да состоянье, а это дело наживное, сам знаешь. Говорят, в других местах больше делается между шляхтичами различий, но там и шляхта доброго слова не стоит! Я понимаю, собаки промеж собою разнятся: легавые вислоухи, борзые поджары, гончие голосом берут, но мы как-никак не собачьего племени все же, шляхте такое не пристало - упаси бог благородное наше сословие от эдакого позора!
   - Оно верно, - согласился Володыёвский, - но ведь Вишневецкие чуть ли не королевский род.
   - А ты разве не можешь королем быть избран? Да вздумайся мне, я бы первый за тебя подпись поставил: вон пан Зигмунт Скаршевский клянется, что за самого себя подаст голос, если только не заиграется в кости. Все у нас, слава богу, решается in liberis suffragiis*, и лишь бедность наша, а не происхождение нам помехой.
   _______________
   * в свободном голосовании (лат.).
   - То-то и оно! - вздохнул пан Михал.
   - Что поделаешь! Кто виноват, что нас ограбили подчистую? Того и гляди, протянем ноги; если Речь Посполитая не измыслит способа нас поддержать - погибнем всуе! И не диво, что самого наивоздержаннейшего по натуре своей человека в таковых обстоятельствах потянет к рюмке. Кстати, а не пойти ли нам, пан Михал, по стаканчику винца пропустить - может, на душе повеселей станет?
   Так беседуя, они дошли до Старого Мяста и завернули в винный погребок, где у входа толпилось десятка полтора челядинцев, охранявших хозяйские шубы и бурки. Там, усевшись за стол и велев подать себе штоф, друзья стали совещаться, что теперь, после гибели Богуна, делать.
   - Ежели Хмельницкий и вправду от Замостья отступит и настанет мир, княжна, почитай, наша, - говорил Заглоба.
   - Надо спешить к Скшетускому. Теперь уж мы от него ни на шаг, покуда девушки не отыщем.
   - Ясно, вместе поедем. Но сейчас-то до Замостья никак не добраться.
   - Что ж, обождем, лишь бы впредь господь милостью своей не оставил.
   Заглоба залпом осушил чарку.
   - Не оставит! - сказал он. - Знаешь, что я тебе скажу, пан Михал?
   - Что?
   - Богун убит!
   Володыёвский взглянул на приятеля с изумленьем:
   - Ба, кому ж, как не мне, об этом знать?
   - Дай тебе бог здоровья! Ты знаешь, и я знаю. Я глядел, как вы бились, а теперь гляжу на тебя - и все равно непрестанно хочется повторять это себе снова, потому как нет-нет, а подумается: такое только во сне бывает! Ух, какой камень с плеч свалился! Ну и узел ты разрубил своею саблей! Черт бы тебя побрал - просто слов не хватает! Боже милостивый! Нет, не могу удержаться! Поди сюда, дозволь себя еще раз обнять! Поверишь ли, я когда тебя впервые увидел, подумал: "Экий коротышка" А коротышка-то каков оказался - самого Богуна окоротил, не моргнувши глазом! Нет больше Богуна, и следа не осталось, прах один, убит насмерть, вечная ему память, аминь!
   И Заглоба бросился обнимать и лобызать Володыёвского, а пан Михал, растрогавшись, уже и Богуна готов был пожалеть; наконец, высвободившись из объятий Заглобы, он сказал:
   - Конца-то мы не дождались, а он живучий - ну, как оклемается?
   - Побойся бога, что ты городишь, сударь! - вскричал Заглоба. - Я хоть завтра поеду в Липков и препышные похороны устрою, только бы помер.
   - А какой толк ехать? Раненого ж ты добивать не станешь? Сабля - она не пуля: кто сразу дух не испустит, тот, глядишь, на ноги встанет. Сколько раз так бывало.
   - Нет, это никак невозможно! Он ведь уже хрипеть начал, когда мы с тобой уезжали. Ой, нет, быть такого не может! Я ж ему сам перевязывал раны: видел, как грудь разворотило. Ты его выпотрошил, точно зайца. Ладно, хватит об этом. Наше дело поскорей со Скшетуским соединиться, помочь бедняге, утешить, покуда он вконец от тоски не извелся.
   - Либо в монастырь не ушел; он мне сам говорил об этом.
   - И не диво. Я бы на его месте поступил точно так же. Да, не встречалось мне рыцаря доблестнее его, но и бессчастнее не встречалось. Тяжкие, ой, тяжкие ему господь послал испытанья!..
   - Перестань, ваша милость, - попросил слегка захмелевший Володыёвский, - а то у меня слезы на глаза набегают.
   - А у меня? - отвечал Заглоба. - Благороднейшая душа, а какой воин... Да и она! Ты ее не знаешь... ненаглядную мою девочку.
   И завыл густым басом, потому что в самом деле очень любил Елену, а пан Михал вторил ему тенорочком - и пили они вино, перемешанное со слезами, а потом, понурясь, долго сидели в угрюмом молчанье, пока Заглоба кулаком по столу не грохнул.
   - Чего это мы слезы льем, а, пан Михал? Богун-то убит!
   - И верно, - ответил Володыёвский.
   - Радоваться надо. Последние остолопы будем, если теперь ее не отыщем.
   - Едем, - сказал, вставая, маленький рыцарь.
   - Выпьем! - поправил его Заглоба. - Даст бог, еще деток ихних понесем к купели, а все почему? Потому что Богуна зарубили.
   - Туда ему и дорога! - докончил Володыёвский, не заметив, что Заглоба уже разделяет с ним честь победы над атаманом.
   Глава XIV
   Наконец под сводами варшавского кафедрального собора прозвучало "Te Deum laudamus" и "Монарх восшел на царствие", зазвонили колокола, грянули пушки - и надежда вселилась в сердца. Пришел конец междуцарствию, времени смутному и тревожному, особенно тяжкому для Речи Посполитой, потому что было это время всеобщего краха. Те, кого дрожь пронимала при мысли о нависших над страною опасностях, теперь, когда выборы прошли с редким единодушьем, облегченно вздохнули. Многим казалось, что не знающая примеров междоусобица окончилась раз и навсегда и новому королю остается лишь предать правому суду виновных. Чаянья эти подкреплялись и поведением самого Хмельницкого. Казаки под Замостьем, продолжая ожесточенно штурмовать замок, тем не менее заявляли во всеуслышание, что поддерживают Яна Казимира. Хмельницкий через посредство ксендза Гунцеля Мокрского слал его величеству верноподданнические письма, а с иными посланцами - нижайшие просьбы оказать милость ему и запорожскому войску. Известно также было, что король, следуя политике канцлера Оссолинского, намерен сделать казачеству немалые уступки. Как некогда, до разгрома под Пилявцами, все говорили только о войне, так теперь слово "мир" не сходило с уст. Блеснула надежда, что после полосы бедствий наступит долгожданная передышка и новый монарх залечит раны отечества.
   Наконец к Хмельницкому с письмом от короля был отправлен Смяровский, и вскоре разнеслась радостная весть, будто казаки, сняв осаду с Замостья, отступают на Украину, где будут спокойно ожидать королевских распоряжений и решенья комиссии, которая должна заняться рассмотрением их претензий. Казалось, гроза пронеслась, и над страною, предвещая тишину и покой, засияла семицветная радуга.
   Не было, правда, недостатка в дурных приметах и предсказаньях, однако среди наставшего благоденствия они оставлялись без внимания. Король отправился в Ченстохову, чтобы первым делом поблагодарить небесную заступницу за избрание на престол и вверить себя дальнейшему ее попеченью, а оттуда поехал на коронацию в Краков. За ним последовали сановники. Варшава опустела, в ней остались только exules* с Руси, те, кто еще не смел возвращаться в свои разграбленные имения, либо те, которым возвращаться было незачем.
   _______________
   * беглецы, беженцы (лат.).
   Князю Иеремии, как сенатору Речи Посполитой, надлежало сопровождать короля в Краков. Володыёвский же и Заглоба с одной драгунской хоругвью двинулись скорым маршем в Замостье, к Скшетускому, спеша порадовать друга известием об участи, постигшей Богуна, и затем вместе с ним пуститься на поиски княжны.
   Заглоба покидал Варшаву не без некоторого сожаленья, ибо среди съехавшейся туда без счету шляхты, в предвыборной кутерьме, будучи непременным участником вечных пирушек и драк, которые они с Володыёвским затевали, чувствовал себя как рыба в воде. Однако он утешался мыслью, что возвращается к жизни деятельной, сулящей новые приключения и возможности для хитроумных затей, в чем обещал себе не отказывать; к тому же у него имелось свое суждение об опасностях столичной жизни, которое он и выложил другу.
   - Конечно, мы с тобой, пан Михал, - говорил он, - премного отличились в Варшаве, однако сохрани нас бог задержаться долее, да-да, поверь, тут обабишься в два счета, как пресловутый карфагенянин, что от сладкого воздуха Капуи вконец ослаб. А от прекрасного пола и вовсе надобно бежать без оглядки. Кого хочешь до погибели доведут, потому как, заметь себе, ничего нет на свете коварней ихней сестры. Стареешь, а все равно тянет...
   - Это ты брось, сударь! - перебил его Володыёвский.
   - Да я сам себе частенько твержу, что пора бы угомониться, только кровь у меня еще горяча чрезвычайно. Ты у нас флегма, а во мне бес сидит. Впрочем, хватит об этом. Начинаем новую жизнь. Со мной не раз уже бывало такое: нет-нет, а на войну потянет. Хоругвь у нас - лучше желать не надо, а под Замостьем еще разбойничают мятежные шайки: даст бог, в пути не будет скучно. И Скшетуского наконец увидим, и великана нашего, журавля литовского, жердь долговязую Лонгина - с этим, почитай, сто лет не видались.
   - Никак, ты, сударь, соскучился, а ведь житья ему не дашь, когда доведется встретиться.
   - Да с ним говорить мученье сущее: мычит, а не телится, слова не вытянешь толком. Весь ум из башки в кулаки ушел. Не дай бог обнимет - без ребер останешься, зато самого любой младенец шутя обведет вокруг пальца. Слыханное ли дело, чтобы человек с таким состояньем такой был hebes?*
   _______________
   * тупой (лат.).
   - Неужто он и вправду столь богат?
   - Он-то? Да у него, когда мы познакомились, пояс был так набит, что и не опояшешься: он его точно копченую колбасу таскал. Точно палку - бери да размахивай, не погнется. Сам мне рассказывал, сколько у него деревень: Мышикишки, Пёсикишки, Пигвишки, Сырутяны, Чапутяны, Капустяны (недаром у хозяина-то башка капустная!), Балтупы - всех языческих названий и не упомнишь! Полповета его. Знатнее во всей Литве не сыскать рода.
   - Эх, это ты чересчур хватил!
   - Нисколько даже. Я лишь то повторяю, что от него слыхал, а он в жизни своей не сказал слова неправды - чтобы соврать, тоже ум нужен.
   - Ну, быть нашей Анусе знатной барыней! А вот касательно ума его я с тобой никак не могу согласиться. Человек он степенный и весьма рассудительный: при случае никто лучше не даст совета, а не шибко красноречив - что поделать. Не всякого господь наградил таким острым языком, как вашу милость. Да чего говорить! Светлая он душа и доблестный рыцарь, а лучшее тому доказательство, что ты сам его любишь и радуешься, что свидитесь вскоре.
   - Наказанье божье, вот кто он! - пробурчал Заглоба. - А радуюсь я в предвкушении, как Анусей его допекать стану.
   - Вот этого я тебе не советую делать - опасно. Сколь он ни кроток, а тут легко может из себя выйти.
   - И хорошо бы! Вот когда я ему, как Дунчевскому, обрублю уши.
   - Ой, не надо. Врагу не пожелаю с ним связываться.
   - Ладно, только б его увидеть!
   Последнее пожелание Заглобы исполнилось скорее, нежели он мог думать. Доехав до Конской Воли, Володыёвский решил устроить привал, поскольку лошади совсем притомились. Велико же было изумление друзей, когда, войдя на постоялом дворе в темные сени, они в первом же встречном шляхтиче узнали Лонгинуса Подбипятку.
   - Сколько лет, сколько зим! Как живешь-можешь! - вскричал Заглоба. Неужто из Замостья целехонек унес ноги?
   Подбипятка бросился обнимать и целовать обоих.
   - Вот так встреча! - радостно повторял он.
   - Куда путь держишь? - спросил Володыёвский.
   - В Варшаву, к его светлости князю.
   - Князя в Варшаве нет. Он поехал с королем в Краков, будет на коронации перед ним державу нести.
   - А меня пан Вейгер в Варшаву с письмом послал: велено узнать, куда княжьим полкам идти, - в Замостье в них, слава всевышнему, нужды больше нету.
   - Тем паче незачем тебе ехать: мы как раз везем надлежащие распоряженья.
   Пан Лонгинус помрачнел. Он всей душой стремился ко двору князя, надеясь повидать его придворных и в особенности некую маленькую особу.
   Заглоба многозначительно подмигнул Володыёвскому.
   - Ой нет, поеду я в Краков, - молвил литвин, немного поразмыслив. Раз приказано отдать письмо, я его отдам.
   - Пошли в дом, велим согреть себе пива, - сказал Заглоба.
   - А вы куда едете? - спросил по дороге пан Лонгинус.
   - В Замостье, к Скшетускому.
   - Нету его в Замостье.
   - Вот те на! А где он?
   - Где-то под Хорощином, разбойные громит ватаги. Хмельницкий отступил, но полковники его все на пути огню предают, грабят и убивают. Староста валецкий Якуба Реговского послал, чтобы он их поутишил.
   - И Скшетуский с ним?
   - В тех же краях, да они поврозь держатся, потому что великое затеяли соревнованье, о чем я вашим милостям потом расскажу.
   Между тем они вошли в комнату. Заглоба велел подогреть три гарнца пива и, приблизясь к столу, за который уже уселись Володыёвский с паном Лонгином, молвил:
   - А ведь тебе, любезнейший пан Подбипятка, неведома главная счастливая новость: мы с паном Михалом Богуна насмерть зарубили.
   Литвин так и подскочил на месте.
   - Братцы вы мои родненькие, неужто возможно такое?
   - Чтоб нам не сойти с этого места.
   - И вы вдвоем его зарубили?
   - Так точно.
   - Вот это новость! Ах ты, господи! - воскликнул литвин, всплеснув руками. - Вдвоем, говоришь? Как же это - вдвоем?
   - А вот так: сначала я его разными хитростями нас вызвать заставил, смекаешь? - а потом пан Михал первый вышел на поле и разделал его под орех, в куски - как пасхального поросенка, как жареного каплуна - изрезал. Понятно, теперь, любезный?
   - Так тебе, сударь, не пришлось с ним схватиться?
   - Нет, вы только на него поглядите! - воскликнул Заглоба. - Пиявки ты, что ль, себе приказывал ставить и от потери крови ума лишился? Что ж я, по-твоему, с покойником должен был драться или лежачего добивать?
   - Ты же сам сказал, сударь, что вы вдвоем его зарубили.