- Низко кланяемся вашим милостям и милости просим!..
   Между тем княгиня, потянув за рукав Богуна, увела его в соседнюю комнату.
   - Слышь, Богун, - сказала она торопливо, - на долгие разговоры у меня времени нету. Видала я, что ты на этого молодого шляхтича взъелся и ссоры с ним ищешь?
   - М а т и! - ответил казак, целуя старухину руку. - Свет широкий, ему одна дорога, мне другая. Я его не знаю и знать не хочу, только пусть он княжне ничего не шепчет, не то, как ты меня тут видишь, так и он мою саблю увидит.
   - Гей, сбесился, сбесился! А чем это ты думаешь, казаченьку? Что с тобою? Хочешь нас и себя погубить? Это ведь жолнер Вишневецкого и наместник, человек не простой, ибо от князя к хану с посольством ездил. Если волос с его головы упадет под нашим кровом, знаешь что будет? Воевода взор свой обратит на Разлоги, за него отомстит, нас на все четыре стороны выгонит, а Елену в Лубны возьмет - и что тогда? С ним тоже задираться станешь? Лубны воевать пойдешь? Попытайся, если кола захотел попробовать. Казаче непутевый!.. Глядит шляхтич на девку или не глядит, да только как приехал, так и уедет. И дело с концом. Так что изволь держать себя в руках, а не желаешь - поезжай, откуда приехал, потому как беду на нас накличешь!
   Казак покусывал ус, сопел, но, однако же, понял, что княгиня говорит дело.
   - Они завтра уедут, мать, - сказал он, - а я уж сдержуся; пускай только чернобровая к ним не выходит.
   - А тебе что за дело? Хочешь, чтобы подумали, что я взаперти ее держу? Так выйдет же она, потому что я того желаю! А ты у меня в дому не распоряжайся, не хозяин небось!
   - Не серчайте, княгиня. Коли иначе не можно, так я буду для них слаще халвы турецкой. Зубом не скрипну, за саблю не схвачусь! Хоть бы меня злоба сожрала, хоть бы душа стоном зашлась! Будь по-вашему!
   - А вот это разговор, соколик! Возьми торбан, сыграй, спой, у тебя и на душе легче станет. А теперь ступай к гостям.
   Они вернулись в горницу, где князья, не зная, чем занять гостей, всё уговаривали их чувствовать себя как дома и в пояс кланялись. Скшетуский сразу же резко и гордо поглядел в глаза Богуну, но не обнаружил в них ни дерзости, ни вызова. Лицо молодого атамана светилось вежливой радостью, столь хорошо изображаемой, что она могла обмануть самый недоверчивый взгляд. Наместник внимательно приглядывался к атаману, так как раньше, в темноте, толком его не разглядел. Увидел он молодца стройного, как тополь, смуглолицего, с пышными черными висячими усами. Веселость на лице Богуна пробивалась сквозь украинскую задумчивость, точно солнце сквозь туман. Чело у атамана было высокое, но закрытое черной чуприною в виде челки, уложенной отдельными прядками и над густыми бровями постриженной ровными зубчиками. Орлиный нос, изогнутые ноздри и белые зубы, сверкавшие при каждой улыбке, придавали всему лицу выражение несколько хищное, но вообще был это тип красоты украинской, пылкой, броской и задорной. На диво превосходная одежа заметно отличала степного молодца от облаченных в кожухи князей. На Богуне был жупан из тонкой серебряной парчи и алый кунтуш; цвета эти носили все переяславские казаки. Бедра ему опоясывал креповый кушак, с которого на шелковых перевязях свисала богатая сабля; причем и сабля, и костюм меркли рядом с заткнутым за пояс турецким кинжалом, рукоять которого столь была усеяна каменьями, что сыпала во все стороны несметные искры. Человека, так одетого, всякий бы наверняка счел скорее панычем высокородным, чем казаком; к тому же свобода держаться и господские его манеры тоже не обнаруживали низкого происхождения. Подойдя к пану Лонгину, он выслушал историю о пращуре Стовейке и обезглавлении трех крестоносцев, а затем повернулся к наместнику и, словно между ними ничего не произошло, спросил совершенно непринужденно:
   - Ваша милость, как я слышал, из Крыма возвращаешься?
   - Из Крыма, - сухо ответил наместник.
   - Бывал там и я. И хотя в Бахчисарай не заглядывал, но заглянуть надеюсь, ежели некоторые благоприятные подтвердятся известия.
   - О каких известиях, сударь, говорить изволишь?
   - Ходят слухи, что, если король наш милостивый войну с турчином начнет, князь-воевода в Крым с огнем и мечом пожалует, и слухам этим рады по всей Украйне и на Низовье, ибо если не под его началом погуляем мы в Бахчисарае, тогда под чьим же еще?
   - Погуляем, истинный бог! - откликнулись Курцевичи.
   Поручику польстило уважение, с каким атаман отзывался о князе, поэтому он улыбнулся и сказал уже более мягким тоном:
   - Твоей милости, как я погляжу, мало прославивших тебя походов с низовыми.
   - Маленькая война - маленькая слава, великая война - великая слава. Конашевич Сагайдачный не на чайках, но под Хотином ее добывал.
   В эту минуту отворилась дверь, и в комнату, ведомый под руку Еленой, тихо вошел Василь, самый старший из Курцевичей. Это был человек в зрелом возрасте, бледный, исхудалый, с напоминающим византийские лики отрешенным и печальным лицом. Длинные волосы, рано поседевшие от горестей и страданий, падали ему на плечи, вместо глаз видны были две красные ямы; в руке он держал медный крест, которым стал осенять комнату и всех присутствующих.
   - Во имя бога и отца, во имя спаса и святой-пречистой! - заговорил слепой. - Если вы апостолы и благую весть несете, добро пожаловать под христианский кров. Аминь.
   - Извините, судари, - буркнула княгиня. - Он не в своем уме.
   Василь же, осеняя всех крестом, продолжал:
   - Яко стоит в "Трапезах апостольских": "Пролившие кровь за веру спасены будут; погибшие ради благ земных, корысти ради или добычи прокляты будут..." Помолимтесь же! Горе вам, братья! Горе и мне, ибо за-ради добычи творили мы войну! Господи, помилуй нас, грешных! Господи, помилуй... А вы, мужи, издалека притекшие, какую весть несете? Апостолы ли вы?
   Он умолк и, казалось, ждал ответа, поэтому наместник немного погодя отозвался:
   - Недостойны мы столь высокого чина. Мы всего лишь солдаты, за веру умереть готовые.
   - Тогда спасены будете! - сказал слепой. - Но не настал для нас еще день избавления... Горе вам, братья! Горе мне!
   Последние слова сказал он, почти стеная, и такое безмерное отчаяние написано было на его лице, что гости не знали, как себя повести. Тем временем Елена усадила слепого на стул, а сама, выскользнув в сени, тут же возвратилась с лютней.
   Тихие звуки пронеслись по комнате, и, вторя им, княжна запела духовную песню:
   Ночью и днем я взываю в надёже!
   Снижди к слезам и моленьям усердным,
   Грешному стань мне отцом милосердным,
   Смилуйся, боже!
   Слепец откинул голову назад, вслушиваясь в слова, действовавшие на него, казалось, как целительный бальзам, ибо с измученного его лица постепенно исчезало выражение боли и страха; потом голова несчастного упала на грудь, и он остался сидеть, словно бы в полусне или полуоцепенении.
   - Если песню допеть, он и вовсе успокоится, - тихо сказала княгиня. Видите ли, судари, безумие его состоит в том, что он ждет апостолов; и, кто бы к нам ни приехал, он тотчас же выходит спрашивать, не апостолы ли...
   Елена между тем продолжала:
   Выведи, господи, дух удрученный,
   Он заплутал в бездорожной пустыне;
   Он одинок, как в безбрежной пучине
   Челн обреченный.
   Нежный голос ее звучал все сильнее, и - с лютней в руках, с очами, вознесенными горе, - она была так пленительна, что наместник глаз с нее не сводил. Он загляделся на нее, утонул в ней и позабыл обо всем на свете.
   Восхищение наместника было прервано старой княгиней:
   - Довольно! Теперь он нескоро проснется. А пока что прошу ваших милостей повечерять.
   - Пожалте на хлеб и соль! - эхом отозвались на слова матери молодые Булыги.
   Господин Розван, будучи галантнейшим кавалером, подал княгине руку, что увидев, пан Скшетуский двинулся тотчас к княжне Елене. Сердце, точно воск, растаяло в нем, когда он ощутил на своей руке ее руку. Глаза его засверкали, и он сказал:
   - Похоже, что и ангелы небесные не поют сладостнее, любезная панна.
   - Грех на душу берешь, рыцарь, равняя пение мое с ангельским, ответила Елена.
   - Не знаю, беру ли, но верно и то, что охотно дал бы я себе очи выжечь, лишь бы до смерти пение твое слушать. Однако что же я говорю! Слепцом не смог бы я видеть тебя, что тоже мука непереносимая.
   - Не говори так, ваша милость: уехавши от нас завтра, завтра нас и позабудешь.
   - О, не случится это, ведь я, любезная панна, так тебя полюбил, что до конца дней своих иного чувства знать не желаю, а этого - никогда не избуду.
   Яркий румянец залил лицо княжны, грудь стала сильней вздыматься. Она хотела что-то ответить, но только губы ее задрожали, - так что пан Скшетуский продолжал:
   - Ты сама, любезная панна, тотчас забудешь меня с этим пригожим атаманом, который пению твоему на балалайке подыгрывать станет.
   - Никогда! Никогда! - шепнула девушка. - Однако ты, ваша милость, берегись его: это страшный человек.
   - Что мне там какой-то казак! Пусть бы и целая Сечь с ним вместе была, я на все ради тебя готов. Ты для меня драгоценность бесценная, ты свет мой, да вот узнать бы - взаимностью ли отвечают мне.
   Тихое "да" райской музыкой прозвучало в ушах пана Скшетуского, и тотчас показалось наместнику, что в груди его не одно, а десять сердец бьется; мир предстал взору посветлевшим, точно солнечные лучи осветили все вокруг; пан Скшетуский ощутил в себе неведомую дотоле силу, словно бы за плечами его распахнулись крылья. За столом несколько раз мелькнуло лицо Богуна, сильно изменившееся и побледневшее, однако наместник, зная о взаимном к себе чувстве Елены, соперника теперь не опасался. "Да пошел он к дьяволу! - думал Скшетуский. - Пусть же и мешать не суется, не то я его уничтожу!" Но, вообще-то говоря, думал он совсем про другое.
   Он чувствовал, что Елена сидит рядом, что она близко, что плечом своим он почти касается ее плеча; видел он румянец, не сходивший с пылко горевшего лица, видел волнующиеся перси, очи, то скромно опущенные долу и накрытые ресницами, то сверкавшие, словно две звезды. Елена, хоть и затравленная Курцевичихой, хоть и проводившая дни свои в сиротстве, печали и страхе, была, как ни говори, пылкой украинкою. Едва упал на нее теплый луч любви, она сейчас же расцвела, точно роза, и проснулась для новой, неведомой жизни. Она вся сияла счастьем и отвагой, и порывы эти, споря с девичьей стыдливостью, окрасили ланиты ее прелестным румянцем. А пан Скшетуский просто из кожи вон лез. Он пил, позабыв меру, но мед не опьянял уже опьяневшего от любви. Никого, кроме девы своей, он за столом просто не замечал. Не видел он, что Богун бледнел все сильней и сильней, то и дело касаясь рукояти кинжала; не слышал, как пан Лонгин в третий раз принимался рассказывать о пращуре Стовейке, а Курцевичи - о своих походах за "турецким добром". Пили все, кроме Богуна, и лучший к тому пример подавала старая княгиня, поднимая кулявки то за здоровье гостей, то за здравие милостивого князя и господина, то, наконец, за господаря Лупула. Еще разговаривали о слепом Василе, о прежних его ратных подвигах, о злосчастном походе и теперешнем умопомрачении, каковое Симеон, самый старший, объяснял так:
   - Сами, ваши милости, посудите, ежели малейшая соринка глазу глядеть мешает, то разве же большие куски смолы, в мозги попавши, не могут разум помутить?
   - Очень тонкое оно instrumentum*, - рассудил пан Лонгин.
   Между тем старая княгиня заметила изменившееся лицо Богуна.
   _______________
   * приспособление (лат.).
   - Что с тобою, сокол?
   - Душа болит, м а т и, - хмуро ответил тот, - да казацкое слово не дым, так что я его сдержу.
   - Т е р п и, с и н к у, м о г о р и ч  б у д е.
   Вечеря была закончена, но мед в кулявки наливать не переставали. Пришли тож и казачки, позванные для пущего веселья плясать. Зазвенели балалайки и бубен, под звуки которых заспанным отрокам надлежало развлекать присутствующих. Затем и молодые Булыги пустились вприсядку. Старая княгиня, уперев руки в боки, принялась притопывать на одном месте, да приплясывать, да припевать, что завидя и пан Скшетуский пошел с Еленою в танец. Едва он обнял ее, ему показалось, что сами небеса прижимает он к груди. В лихом кружении танца длинные девичьи косы обмотались вокруг его шеи, словно девушка хотела навсегда привязать к себе княжеского посланца. Не утерпел тут шляхтич, улучил момент, наклонился и украдкою жарко поцеловал сладостные уста.
   Поздно ночью, оставшись вдвоем с паном Лонгином в комнате, где им постлали, поручик, вместо того чтобы лечь спать, уселся на постели и сказал:
   - С другим уже человеком завтра, ваша милость, в Лубны поедешь!
   Подбипятка, как раз договоривший молитву, удивленно вытаращился и спросил:
   - Это, значит, как же? Ты, сударь, здесь останешься?
   - Не я, а сердце мое! Только dulcis recordatio* уедет со мною. Видишь ты меня, ваша милость, в великом волнении, ибо от желаний сладостных едва воздух oribus** ловлю.
   _______________
   * сладостное воспоминание (лат.).
   ** устами (лат.).
   - Неужто, любезный сударь, ты в княжну влюбился?
   - Именно. И это так же верно, как я сижу перед тобою. Сон бежит от очей, и только вздохи желанны мне, от каковых весь я паром, надо думать, выветрюсь, о чем твоей милости поверяю, потому что, имея отзывчивое и ждущее любови сердце, ты наверняка муки мои поймешь.
   Пан Лонгин тоже вздыхать начал, показывая, что понимает любовную пытку, и спустя минуту спросил участливо:
   - А не обетовал ли и ты, любезный сударь, целомудрие?
   - Вопрос таковой бессмыслен, ибо если каждый подобные обеты давать станет, то genus humanum* исчезнуть обречен.
   Дальнейший разговор был прерван приходом слуги, старого татарина с быстрыми черными глазами и сморщенным, как сушеное яблоко, лицом. Войдя, он бросил многозначительный взгляд на Скшетуского и спросил:
   - Не надобно ли чего вашим милостям? Может, меду по чарке перед сном?
   _______________
   * род человеческий (лат.).
   - Не надо.
   Татарин приблизился к Скшетускому и шепнул:
   - Я, господин, к вашей милости с поручением от княжны.
   - Будь же мне Пандаром! - радостно воскликнул наместник. - Можешь говорить при этом кавалере, ибо я ему во всем открылся.
   Татарин достал из рукава кусок ленты.
   - Панна шлет его милости господину эту перевязь и передать велела, что любит всею душою.
   Поручик схватил шарф, в восторге стал его целовать и прижимать к груди, а затем, несколько успокоившись, спросил:
   - Что она тебе сказать велела?
   - Что любит его милость господина всею душою.
   - Держи же за это талер. Значит, сказала, что любит меня?
   - Сказала.
   - Держи еще талер. Да благословит ее господь, ибо и она мне самая разлюбезная. Передай же... или нет, погоди: я ей напишу; принеси-ка чернил, перьев да бумаги.
   - Чего? - спросил татарин.
   - Чернил, перьев и бумаги.
   - Такого у нас в дому не держат. При князе Василе имелось; потом тоже, когда молодые князья грамоте у чернеца учились; да только давно уж это было.
   Пан Скшетуский щелкнул пальцами.
   - Дражайший Подбипятка, нету ли у тебя, ваша милость, чернил и перьев?
   Литвин развел руками и вознес очи к потолку.
   - Тьфу, черт побери! - сказал поручик. - Что же делать?
   Татарин меж тем присел на корточки у огня.
   - Зачем писать? - сказал он, шевеля угли. - Панна спать пошла. А что написать хотел, то завтра и сказать можно.
   - Если так, что ж! Верный ты, как я погляжу, слуга княжне. Возьми же и третий талер. Давно служишь?
   - Эге! Сорок лет будет, как князь Василь меня ясырем взял; и с того времени служил я ему верно, а когда ночью уезжал он неведомо куда, то дитя Константину оставил, а мне сказал: "Чехла! И ты девочку не оставь. Береги ее пуще глаза". Лаха иль алла!
   - Так ты и поступаешь?
   - Так и поступаю; в оба гляжу.
   - Расскажи, чего видишь. Как здесь княжне живется?
   - Недоброе тут задумали, Богуну ее хотят отдать, псу проклятому.
   - Эй! Не бывать этому! Найдутся заступники!
   - Дай-то бог! - сказал старик, раскидывая горящие головешки. - Они ее Богуну хотят отдать, чтобы взял и унес, как волк ягненка, а их в Разлогах оставил, потому что Разлоги ей, а не им, после князя Василя оставлены. Он же, Богун этот, на такое согласен, ведь по чащобам у него сокровищ больше спрятано, чем песка в Разлогах; да только ненавидит она его с тех пор, как при ней он человека чеканом разрубил. Кровь пала меж них и ненавистью проросла. Нет бога, кроме бога!
   Уснуть в ту ночь наместник не мог. Он ходил по комнате, глядел на луну и обдумывал разные планы. Теперь было ясно, что замышляют Булыги. Возьми за себя княжну какой-нибудь соседний шляхтич, он бы востребовал и Разлоги, и был бы прав, так как они принадлежали ей, а то и поинтересовался бы еще отчетом по опеке. Вот почему Булыги, сами давно оказачившиеся, решили отдать девушку казаку. От этой мысли пан Скшетуский стискивал кулаки и порывался схватить меч. Он решил разоблачить низкие козни и чувствовал в себе силы совершить это. Ведь попечительство над Еленою осуществлял и князь Иеремия: во-первых, потому что Разлоги были пожалованы старому Василю Вишневецкими, а во-вторых, потому что сам Василь писал из Бара князю, умоляя о попечении. Лишь будучи занят обширными своими трудами, походами и предприятиями, воевода до сих пор не сумел озаботиться опекою. Но достаточно будет ему напомнить, и справедливость восторжествует.
   В божьем мире уже светало, когда Скшетуский повалился на постель. Спал он крепко и скоро проснулся с готовым решением. Они с паном Лонгином спешно оделись, поскольку телеги стояли уже наготове, а солдаты пана Скшетуского сидели в седлах, готовые к отъезду. В гостевой горнице посол подкреплялся похлебкою в обществе Курцевичей и старой княгини; не было только Богуна: спал ли он еще или уехал - было неясно.
   Поевши, Скшетуский сказал:
   - Сударыня! Tempus fugit*, вот-вот и на коней сядем, но прежде чем от всего сердца поблагодарить за гостеприимство, хотел бы я об одном важном деле с вашей милостью, сударыня, и с их милостями, сыновьями твоими, доверительно переговорить.
   _______________
   * Время бежит (лат.).
   На лице княгини изобразилось удивление; она поглядела на сыновей, на посла и на пана Лонгина, словно бы по их виду собираясь угадать, о чем речь, и с некоторою тревогой в голосе сказала:
   - Покорная слуга вашей милости.
   Посол хотел удалиться, но она ему не позволила, а сама с сыновьями и наместником перешла в уже известные нам, увешанные доспехами и оружием сени. Молодые князья расположились в ряд за спиною матери, а она, стоя перед Скшетуским, спросила:
   - О каком же деле, ваша милость, говорить желаешь?
   Наместник быстро, почти сурово, поглядел на нее.
   - Прости, сударыня, и вы, молодые князья, что противу обычая, вместо того чтобы через достойных послов действовать, сам в деле своем ходатаем буду. Увы, другой возможностью не располагаю, а раз чему быть, того не миновать, то без долгого кунктаторства представляю вашей милости, сударыня, и вашим милостям, как опекунам, мою покорную просьбу соблаговолить княжну Елену мне в жены отдать.
   Если бы в минуту эту, в зимний этот день, молния ударила в майдан Разлогов, она бы произвела на княгиню с сыновьями впечатление меньшее, чем слова наместника. Какое-то время они с изумлением глядели на гостя, а тот, прямой, спокойный и на удивление гордый, стоял перед ними, словно бы не просить, но повелевать намеревался. Не зная, что ответить, княгиня принялась спрашивать:
   - Как это? Вам, сударь? Елену?
   - Мне, любезная сударыня. И это мое твердое намерение!
   С минуту все молчали.
   - Жду ответа вашей милости, сударыня.
   - Прости, милостивый государь, - ответила, несколько придя в себя, княгиня, и голос ее стал сух и резок. - Просьба такого кавалера - честь для нас немалая, да только ничего из этого не получится, ибо Елену обещала я уже другому.
   - Однако подумай, сударыня, как заботливая опекунша, - не будет ли это против воли княжны и не лучше ли я того, кому ты ее, сударыня, обещала.
   - Милостивый государь! Кто лучше, судить мне. Возможно, ты и лучше, да нам-то что, раз мы тебя не знаем.
   На эти слова наместник выпрямился еще горделивей, а взгляды его сделались ножа острее, хотя и оставались холодными.
   - Зато я знаю вас, негодяи! - рявкнул он. - Хотите кровную свою мужику отдать, лишь бы он вас в незаконно присвоенном имении оставил...
   - Сам негодяй! - крикнула княгиня. - Так-то ты за гостеприимство платишь? Такую благодарность в сердце питаешь? Ах, змей! Каков! Откуда же ты такой взялся?
   Молодые Курцевичи, прищелкивая пальцами, стали на стены, словно бы выбирая оружие, поглядывать, а наместник воскликнул:
   - Нехристи! Прибрали к рукам сиротское достояние, но погодите! Князь про это уже завтра знать будет!
   Услыхав такое, княгиня отступила в угол сеней и, схватив рогатину, пошла на наместника. Князья тоже, похватав кто что мог - саблю, кистень, нож, - окружили его полукольцом, дыша, как свора бешеных волков.
   - Ко князю пойдешь? - закричала княгиня. - А уйдешь ли живым отсюда? А не последний ли это час твой?
   Скшетуский скрестил на груди руки и бровью не повел.
   - Я в качестве княжеского посла возвращаюсь из Крыма, - сказал он, и ежели тут хоть одна капля крови моей будет пролита, то через три дня от места этого и пепла не останется, а вы в лубенских темницах сгниете. Есть ли на свете сила, какая бы вас могла спасти? Не грозитесь же, не испугаете!
   - Пусть мы погибнем, но подохнешь и ты!
   - Тогда бей! Вот грудь моя.
   Князья, предводительствуемые матерью, продолжали держать клинки нацеленными в наместникову грудь, но видно было, что некие незримые узы не пускали их. Сопя и скрежеща зубами, Булыги дергались в бессильной ярости, однако удара никто не наносил. Сдерживало их страшное имя Вишневецкого.
   Наместник был хозяином положения.
   Бессильный гнев княгини обратился теперь в поток оскорблений:
   - Проходимец! Мелюзга! Голодранец! С князьями породниться захотел, так ничего же ты не получишь! Любому, только не тебе, отдадим, в чем нам и князь твой не указчик!
   На что пан Скшетуский:
   - Не время мне свое родословие рассказывать, но полагаю, что ваше княжеское сиятельство преспокойно могло бы за ним щит с мечом таскать. К тому же, если мужик вам хорош, то уж я-то получше буду. Что же касается достатков моих, то и они могут с вашими поспорить, а если даром Елену мне отдавать не хотите, не беспокойтесь - я тоже вас оставлю в Разлогах, расчетов по опеке не требуя.
   - Не дари тем, что не твое.
   - Не дарю я, но обязательство на будущее даю и в том ручаюсь словом рыцарским. Так что выбирайте - или князю отчет по опеке представите и от Разлогов отступитесь, или мне Елену отдадите, а имение удержите...
   Рогатина медленно выскальзывала из княгининых рук и наконец со стуком упала на пол.
   - Выбирайте! - повторил пан Скшетуский. - Aut pacem, aut bellum!*
   _______________
   * Или мир, или войну! (лат.).
   - Счастье же, - несколько мягче сказала Курцевичиха, - что Богун с соколами уехал, не имея желания на ваших милостей глядеть; он уже вечор что-то заподозрил. Иначе без кровопролития не обошлось бы.
   - Так ведь и я, сударыня, саблю не для того ношу, чтобы пояс оттягивала.
   - Да разве гоже такому кавалеру, войдя по-доброму в дом, так на людей набрасываться и девку, словно из неволи турецкой, силой отбирать.
   - А отчего же нет, если она в неволе холопу должна быть продана?
   - Такого, сударь, ты про Богуна не говори, ибо он хоть родства и не знает, но воин прирожденный и рыцарь знаменитый, а нам с малолетства известен и как родной в доме. Ему девку не отдать или ножом ударить - одна боль.
   - А мне, любезная сударыня, ехать пора, поэтому прощения прошу, но еще раз повторяю: выбирайте!
   Княгиня обратилась к сыновьям:
   - А что, сынки, скажете вы на столь покорнейшую просьбу любезного кавалера?
   Булыги поглядывали друг на дружку, подталкивали один другого локтями и молчали.
   Наконец Симеон буркнул:
   - Велишь бить, м а т и, так будем, велишь отдать девку, так отдадим.
   - Бить - худо и отдать - худо.
   Потом, обратившись к Скшетускому, сказала:
   - Ты, сударь, так нас прижал, что хоть лопни. Богун - человек бешеный и пойдет на все. Кто нас от его мести оборонит? Сам погибнет от князя, но сперва нас погубит. Как же мне быть?
   - Ваше дело.
   Княгиня какое-то время молчала.
   - Слушай же, сударь-кавалер. Все это должно в тайне остаться. Богуна мы в Переяслав отправим, сами с Еленой в Лубны поедем, а ты, сударь, упросишь князя, чтобы он нам охрану в Разлоги прислал. У Богуна поблизости полтораста казаков, часть из них у нас на постое. Сейчас ты Елену взять не можешь, потому что он ее отобьет. Иначе оно быть не может. Поезжай же, никому не говоря ни слова, и жди нас.
   - А вы обманете.
   - Да кабы мы могли! Сам видишь, не можем. Дай слово, что секрет до времени сохранишь!
   - Даю. А вы девку даете?
   - Мы ж не можем не дать, хотя нам Богуна и жаль...
   - Тьфу ты! Милостивые государи, - внезапно сказал наместник, обращаясь к князьям, - четверо вас, аки дубы могучих, а одного казака испугались и коварством его провести хотите. Хоть я вас и благодарить должен, однако скажу: не годится достойной шляхте так жить!
   - Ты, ваша милость, в это не мешайся, - крикнула княгиня. - Не твое это дело. Как нам быть-то прикажешь? Сколько у тебя, сударь, жолнеров против полутораста его казаков? Защитишь ли нас? Защитишь ли хоть Елену, которую он силой умыкнуть готов? Не твоей милости это дело. Поезжай себе в Лубны, а что мы станем делать - это знать нам, лишь бы мы тебе Елену доставили.
   - Поступайте, как хотите. Одно только скажу: если тут княжне какая кривда будет - горе вам!
   - Не говори же с нами так, не выводи ты нас из себя.
   - А не вы ли над нею насилие учинить хотели, да и теперь, продавая ее за Разлоги, вам и в голову не пришло спросить - будет ли ей по сердцу моя персона?