— Ну, что там?
   — Ничего не вижу… Эй, святые отцы, вы спите? Господин, прошу простить… Эге! Да здесь же не заперто…
   Покачнувшись, женщина грузно прислонилась к стене. Неотрывно глядя вверх, она ждала мужа. И лишь миг спустя после того, как он, изжелта-бледный, шатаясь, вышел из комнаты гонца и судорожно ухватился за перила, она истошно завизжала.
   Два монаха, словно вспугнутые коричневокрылые враны, выскочили из правой комнаты, бессмысленно тараща заспанные глаза…

Глава 2. К НАМ ЕДЕТ РЕВИЗОР

   Деревья были огромны. Они стояли плечом к плечу, словно потсдамские гренадеры, и на их фоне аккуратный двухэтажный коттеджик на стилизованных курьих ножках смотрелся трогательно, но отнюдь не чужеродно. В отличие от махины аэроджипа, доставившего меня сюда. Знаменитого «UFO-XXII/12-00» с девятнадцатью золотыми звездочками вдоль фюзеляжа.
   Комфорт и скорость. Супер и экстра. Короче говоря, индивидуальный заказ.
   Да уж. Хорошо быть генералом…
   Впрочем, ничего генеральского в облике Маэстро сейчас не было. Скорее наоборот: потрепанные джинсы, немолодые, утратившие цвет кроссовки и легкий, пушистый даже на взгляд домашний свитер.
   — А поворотись-ка, сынку, — отеческим тоном пропело с крыльца непосредственное начальство. — Так. Угу. А иди-ка сюда…
   Вне службы Маэстро, как правило, демократ. Особенно на лоне природы.
   Мы обнялись.
   На ощупь его свитер был еще пушистее, чем казался.
   — Прошу! — Меня подхватили под локоток и повели по ступенькам, продолжая при том неумолчно ворковать. — Я там приготовил кое-чего. Ты ж с дороги, ты ж небось перекусить хочешь…
   Маэстро был прав. Как выяснилось, я хотел.
   И любой на моем месте захотел бы, увидев это самое «кое-чего»…
   На круглых и овальных блюдах симметричными квадратиками были размещены закуски: севрюжка горячего копчения и она же — холодного, перламутрово-розовая семужка, полупрозрачная белорыбица, грустноглазая селедка, украшенная репчатым луком; копченые, вяленые и вареные колбасы нескольких сортов (я отметил свою любимую, хоботную, с тонкими ободками сальца по краешку; нигде ни у кого, кроме Маэстро, не приходилось видеть такую). Несколько сортов салата, свежие помидоры, огурцы, зелень, восточные соления. Крабы замысловато выложены на подносе, с таким расчетом, чтобы каждую часть можно было подцепить вилкой, не нарушая всей композиции, отдаленно напоминающей то ли кальмара, то ли осьминога. В вазах — фрукты: яблоки, апельсины, киви, виноград, ананасы, разрезанные продолговатыми бледно-медвяными дольками; и каждая ваза — изысканный, виртуозный натюрморт.
   Коньяки, настойки, вина сухие и крепленые.
   Водка…
   — Ну, за прогресс!
   Он, не садясь, разлил по рюмкам нечто благоухающее, хихикнул — и меня пробила мелкая противная дрожь. Смеющийся Маэстро — это бывает, в этом ничего страшного нет. Но хихикающий Маэстро — это уже из области ночных кошмаров.
   Благоухающее, однако, пошло хорошо.
   — Закусывай, закусывай. Салатик очень рекомендую… — Маэстро становился все веселее, как тогда, в Кашаде. — Еще? За тех, кто не с нами… — Его уже несло. — Вот, грибочки попробуй; сам солил, без автоматики. Не хочешь? — И вдруг жутковатая улыбочка радушного вампира исчезла без следа; скулы отвердели и в голосе отчетливо скрежетнули генеральские нотки. — Сыт, стало быть? Хорошо. К делу.
   Он указал на невысокий диванчик, стоящий как раз напротив стенного визора.
   — Садись и смотри. Вопросы потом. От винта! — негромко скомандовал шеф визору, и темный экран вспыхнул.
   Лицом к объективу — осанистый мужчина лет шестидесяти, в смокинге, при галстуке и помятой орхидее в петлице. Фон — неоштукатуренная кирпично-красная стена, тронутая пятнами плесени. Освещение тусклое, неживое: либо окна плотно зашторены, либо, еще вероятнее, их нет вовсе, но лицо сидящего высвечивает сильная лампа, направленная, правда, не в упор.
   — Узнаешь? — хмыкает Маэстро.
   Отделываюсь невнятным междометием. Склерозом, слава богу, не страдаю. Передо мной — Хомяк. Он же — его превосходительство господин генеральный администратор Департамента, доставшийся нам по наследству от прежнего менеджмента, исключительный мудак по жизни, хотя и грех так говорить о мертвых. Тем паче о трагически погибших. Чуть больше месяца назад, аккурат перед моим уходом в отпуск, бедняга не справился с управлением при посадке; аэроджип винтом вошел в площадку для гольфа, и от господина главного администратора, как мне шепнули на ушко, не осталось материала на реставрацию; так что в последний путь мы провожали кучку добротно обгоревших костей в наглухо запертом палисандровом гробу с бронзовыми ручками и мозаичным портретом усопшего на крышке. Помнится, Маэстро сказал тогда, утирая скупую мужскую слезу, что злой рок лишил его, главу Департамента, правой руки, и он не солгал, ибо при всей своей невероятной скользкости покойник был редкостным спецом и, надо признать, тянул на себе весь воз текущих конторских дел.
   Там, на экране, будущий труп выглядит вполне авантажно: аккуратная, несколько старомодная прическа, холеная, досиня выбритая физиономия сорвавшего банк бурундука… вот только вместо обычной полуулыбки — кривой полуоскал, и блеклые, всегда прищуренные глазки по-совиному круглы.
   Удивиться, впрочем, не успеваю, потому что где-то за кадром возникает негромкий уверенный голос Маэстро:
   — Хорошо. А теперь повтори еще раз. Громко и по порядку.
   Хомяк сглотнул.
   — Я, Резник Игорь Иосифович, генеральный администратор Департамента Экспериментальной Истории, находясь в здравом уме и твердой памяти, считаю необходимым добровольно и без всякого принуждения сообщить…
   — Ну, это формальности. Без этого обойдемся. — Маэстро прокрутил пленку минуты на полторы вперед. — А вот теперь слушай внимательно.
   — …обратились ко мне как к лицу, имеющему право второй подписи…
   Хомяк очень хотел говорить четко и размеренно, но все равно время от времени срывался, жалко всхлипывал. Он называл имена, ничего мне не говорившие, сыпал цифрами, которые невозможно было удержать в памяти, ссылался на официальные документы, но это ничуть не придавало ясности монологу, напоминающему поток шизофренического сознания, и поток этот, разрастаясь, убаюкивал.
   Постепенно я начал понимать. Не все, разумеется; чтобы понимать все, следовало бы с юности изучать бухгалтерию, экономику и прочие полезные премудрости. Но то, о чем говорил Хомяк, совершенно отчетливо пахло.
   А потом изображение пропало, по экрану побежала рваная черно-белая рябь.
   Замерла в левом нижнем углу цифирь секундомера.
   Визор отключился.
   — Вопросы? — негромко сказал Маэстро.
   — Что с ним? — поинтересовался я. Шеф приподнял брови.
   — Как что? Умер. Ты, между прочим, присутствовал на похоронах.
   — Но…
   — Никаких «но», — Маэстро скривил губу. — Разбился при посадке и лежит там, куда положили. А когда положили, неважно. Вопросы по сути есть?
   — Надеюсь, на старости лет ты не потребуешь от меня изучать бухгалтерию? — хмыкнул я.
   — Не волнуйся, не потребую. Я насчет общих впечатлений.
   — А общие впечатления таковы, что, похоже, в Департаменте приворовывают. Так?
   — Приворо-овывают? — задумчиво протянул Маэстро и замолчал на пару секунд, словно пробуя слово на вкус. — Можно, наверное, сказать и так. А можно и иначе. А если совсем точно, то обули нас всех, как последних лохов. Слушай внимательно.
   Он помассировал виски, поморщился, и я вдруг понял: передо мной сидит смертельно усталый человек, уже почти сломавшийся под тяжестью невидимого, но совершенно непосильного груза.
   — Хочу сообщить тебе пренеприятнейшее известие. К нам едет ревизор.
   Я хотел было усмехнуться, но воздержался. И правильно сделал. Потому что Маэстро даже не собирался шутить. А затем не до шуток стало и мне.
   Нас действительно «обували». Как малолеток. Четырнадцать лет подряд, почти со дня вступления в должности. Документация, правда, оформлялась чисто, но средства расходились непонятно куда, оседая на счетах физических лиц, в большинстве своем не имевших никакого отношения к Департаменту; кое-что, разумеется, оставалось и Хомяку, кое-что расходилось по мелочам, но на общем фоне эти миллиончики и миллионишки гляделись невинными шалостями, заслуживающими разве что устного выговора без занесения. Судя по всему, партнеры Игоря Иосифовича имели руку на самом верху, очень мускулистую и волосатую, поскольку под конец окончательно обнаглели и практически перестали маскироваться. Тем более что визировали и подписывали документы вовсе не эти анонимы, а руководство Департамента — с мягкой подачи господина генерального администратора…
   — А теперь — все. Амба. Новая метла по-новому метет. — Маэстро неопределенно ткнул пальцем в потолок. — Короче, сам понимаешь.
   Я кивнул.
   — Начнут не с Департамента. Слава богу, хоть об этом удалось договориться. Но скоро доберутся и до нас. И тогда…
   Я снова кивнул.
   Ситуация хреновая. Контора, оказывается, по горло в дерьме. Руководство ни в чем не замешано, но в такой бред никто не поверит. Тем более, новой метле нужны громкие дела, желательно с разоблачениями. Шефу светят нары, лет пятнадцать, и это в самом лучшем случае. Членам коллегии, ясное дело, влепят поменьше, но ненамного. Со всеми вытекающими последствиями.
   — Надо латать дырки. Срочно, и своими силами, чтобы не было слива. — Шеф пожевал губами. — Я прощупал ситуацию; молодые или завязаны в систему, или полное дубье. Так что заняться штопкой придется нам. — Он испытующе смотрит мне в глаза. — В бой, можно сказать, идут одни старики.
   Не отвожу взгляда.
   — Ничего. Старый конь борозды не портит. Какие будут указания?
   — Никаких. Своим отделом и займешься.
   Вот это уже интересно. Где-где, а в моем отделе полная чистота, уж за это я могу поручиться. Последние десять лет все силы, не считая повседневной рутины, уходят на реализацию проекта «Айвенго», а там все прозрачно; отчеты, письменные и аудиовизуальные, поступают еженедельно, через спутник слежения.
   Напомнить об этом, однако, не успеваю.
   — Держи, — негромко говорит шеф, протягивая голубоватый листок с алым грифом в правом верхнем углу.
   Ого! Бумага, не пластик. Значит — «Секретно, категория XL». Допуск на уровне руководства Департамента, не ниже генерального администратора. У меня, как начальника отдела, такого нет.
   Маэстро ободряюще подмигивает.
   — Читай, читай! И я читаю…
   ОТЧЕТ
   При разработке программного обеспечения (ПО) системы «Мобильный информатор» учитывались следующие основные факторы:
   а) дальность связи и ограниченная массой и габаритами пропускная способность каналов связи исключают передачу всего объема информации и требуют выделения наиболее значимых сведений;
   б) мобильность информатора позволяет ему получать данные из зон наибольшей социальной активности, что требует целенаправленного поиска таких зон.
   Поэтому в ПО введены сведения, необходимые для социального анализа, в объеме стандартного курса обучения, и предусмотрено пополнение этих сведений на базе результатов анализа.
   Для версии «Багряный рыцарь» учтена также возможность спонтанного контакта с аборигенами. С учетом указанной выше (п. «б») нацеленности информатора на зоны повышенной социальной активности это потребовало включения в ПО дополнительных средств для защиты от контакта. В связи со сложностью системы «информатор — окружающая среда» предсказать все контактные ситуации практически невозможно. Поэтому средства защиты от контакта реализованы в виде единой подпрограммы ЗЩКОНТ, обращения к которой встроены во все модули анализа ситуаций и выбора вариантов действия. В эту же подпрограмму включены и средства защиты от причинения аборигенам ущерба действием (защита от ущерба бездействием с запретом на контакт принципиально несовместима и в ПО не реализована).
   Описанные действия информатора возможны лишь при ошибках в ЗЩКОНТ. Однако повторное тестирование контрольной копии ПО с учетом имеющихся сведений таких ошибок не выявило. Приходится предположить повреждение аппаратуры, что, в свою очередь, предполагает нарушение технологий сборки и/или использование некондиционных материалов в процессе изготовления действующей модели ПО «Мобильный информатор» (версия «Багряный рыцарь»), в связи с чем рекомендуется указать техническому отделу на необходимость строгого соблюдения вышеуказанных условий.
   Анализ ЗЩКОНТ на уровне машинного кода позволяет считать наиболее вероятным вариантом повреждения обнуление байта 0С75А2А8ВЗ, содержащего поле режима-адресации команды перехода по нарушению защиты (кристалл 12 постоянного запоминающего устройства — ПЗУ). Такое обнуление могло вызвать, например, попадание в информатор искрового заряда (молнии) в момент исполнения указанной команды при поврежденной системе электрозащиты. Возможно, именно повреждение электрозащиты вызвало первичный аварийный сигнал. Тройное резервирование ПЗУ в данной ситуации бесполезно, т. к. комплексы работают синхронно и разрушен будет во всех комплектах один и тот же байт.
   Прогон ПО с обнулением указанного байта показал, что в этом случае средства социального анализа неизбежно вызывают включение информатора в активные действия на стороне социальных низов. Ввиду совпадения результатов прогона с данными, полученными от исполнителя, причину аварии можно считать выявленной с весьма высокой степенью достоверности (99, 9999%).
   Выводы
   1. При доработке ПО «Мобильный информатор» средство блокировки нежелательного поведения следует дублировать с последовательным контролем. Требуемые ресурсы в памяти имеются.
   2. В силу отмеченного в п.1 фактора объединение в подпрограмме ЗЩКОНТ защит от контакта и непричинения ущерба действием представляется неприемлемым.
   3. Указанное объединение создает при повреждении
   ЗЩКОНТ опасность атаки на исполнителя при попытке ремонта. Поэтому рекомендуется дистанционное отключение объекта аварийным кодом или (если модуль обработки аварийного кода также поврежден) разрешение процессоров электромагнитным импульсом достаточной мощности, что возможно благодаря повреждению электрозащиты.
   Справку подготовил старший эксперт лаборатории системных программ технического отдела ИЭИ
   Анатоль ван Массер.
   Внизу, как положено, росчерк покойного профессора, оттиск личной печатки Хомяка и дата… семилетней давности.
   В первый момент ничего не понимаю. Затем перечитываю текст, задерживаясь на каждой строке.
   Ага, вот оно!
   И даже заботливо подчеркнуто:
   «…нарушение технологий сборки и/или использование некондиционных материалов в процессе изготовления…»
   Кладу листок с отчетом на широкую ручку дивана и чувствую волну жара, медленно поднимающегося к сердцу.
   Нарушения технологий быть не могло. Это ясно. Значит, проект «Айвенго» с самого начала лепили из первого попавшегося дерьма, тратя копейки, и поздно спрашивать, на чьих счетах осели бюджетные средства. Значит, меня водили за нос, как новорожденного теленка. Мало того. Семь лет назад спутник слежения дал сигнал о поломке объекта, но информация не пошла дальше господина генерального администратора. Хомяк не счел нужным ставить меня в известность, и все эти семь лет на баланс отдела аккуратно поступали деньги, уходя в никуда. Мне же доставались только липовые отчеты — письменные, которые, оказывается, годны только на подтирку, и аудиовизуальные, не годные вообще ни на что…
   Жар схлынул, сменившись морозным ознобом.
   Стоимость объекта — один миллиард восемьсот миллионов с мелочью. Новыми. Плюс семь лет работы вхолостую — по тридцать восемь с небольшим миллионов в квартал новыми же. Итого, даже округляя вниз, два миллиарда восемьсот тридцать шесть миллионов. Треть годового бюджета Конфедерации.
   С учетом смягчающих обстоятельств — четвертак на латониевых копях Антарктиды.
   Плюс огласка.
   Я представил себе лица дочерей и понял: выход есть.
   — Господин генерал-лейтенант, — глотка была шершава, как пемза, слова продирались наружу с ощутимой болью. — Прошу…
   — Ма-алчать! — Голос шефа хлестнул от окна — наотмашь, пощечиной. — Застрелиться решил, юнкер? Может, еще и с признанием, курсистка гребаная? Не выйдет! — Маэстро чуть смягчил рык. — Думать надо, а не истерики закатывать. Я, кстати, уже подумал…
   Последняя фраза прозвучала без всякого пафоса, скорее, пожалуй, буднично, именно это обыденное спокойствие привела меня в чувство; именно таким тоном говорил мой взводный в развалинах Кашады, за три минуты до начала прорыва.
   — Выпей, юнкер, — короткий кивок в сторону стола. — Можешь из фужера, не помешает. А поговорим позже, когда народ подтянется. Кстати, вот и народ. Взгляни!
   …Что и говорить, зрелище было уникально красивым.
   Два аэроджипа, спаркой вынырнув из легких перистых облаков, прочертили над лесом щегольской вираж, зависли над посадочной площадкой, помедлили и синхронно приземлились обочь генеральского летуна.
   Ни дать ни взять почетный караул.
   Или конвой.
   Слева — обтекаемый матово-зеленый «Клен», модель из последних, очень и очень не дешевая, хотя, разумеется, классом куда ниже представительского «UFO».
   На фюзеляже — тройка бубен.
   Смуглянка…
   Справа — хищно вытянутый, акулоподобный «Дутар», сверхскоростник выпуска пятилетней давности, кошмар туриста и мечта гонщика.
   Вокруг кабины обвился кольцами желтый дракон.
   Ромео…
   Вся группа «Тэта» в сборе, не считая погибших при исполнении и Кузнечика. Но мертвые мертвы, а моему первому заму по должности не положено присутствовать на коллегии Департамента.
   — Прибыли. Пойду встречать, — сказал Маэстро, и голос его вновь сделался не по-хорошему еесел. — Ты уже в курсе, так что иди пока наверх, отдохни. Потом посидим все вместе. Помозгуем. Глядишь, и споемся. Ведь не впервой, а?
   Он искоса поглядел на меня. Я кивнул.
   — Не впервой. Споемся.

ЭККА ВТОРАЯ, свидетельствующая о том, что нет в мире ничего прочнее памяти детских лет

   Пурпурные, с золочеными грифонами на полотнищах ворота дворца Великого пребывания широко распахнулись. На площадь выехал всадник, поднял серебряную трубу, приставил ее к пунцовым устам, и протяжные звуки понеслись по ближним улицам, скликая людей лицезреть выезд владыки. Следом за всадником показалась конная, потом пешая императорская стража, за нею — знаменосцы. На посеребренных древках проплывали полотнища с изображением алого феникса, белого единорога, черного орла, золотого сокола, а за этими и многими иными знаменами несли огромное синее полотнище с изображением золотой змеи, впившейся в собственный хвост, — штандарт Вечности, главный стяг Империи. Лошади в золоченой упряжи, крытые златоткаными попонами, тянули повозку, искусно выполненную в виде пятиярусного храма Единого — каждый ярус окрашен в один из пяти изначальных цветов: синий цвет небес, желтый цвет светила, белый цвет воды, черный цвет земли и красный цвет крови. С золотых, слегка загнутых вверх карнизов свешивались хрустальные колокольчики и подвески из жемчуга, горного нефрита, бесценного глубоководного перламутра. По углам квадратной повозки на высоких стойках блестели чешуей золотые вислоусые драконы. За повозкой двигались носильщики, плавно и бережно держа на мускулистых плечах крытые носилки; из окошек надменно выглядывали холеные лица сановников. Блистая зерцалами, замыкала шествие конная и пешая стража. Люди вставали на колени вдоль обочин улицы, били земные поклоны, благоговейно простирали руки к императорскому экипажу с наглухо затянутыми занавесями…
   Вновь запела труба, но на сей раз трели ее были нежны, зовущи.
   «Расходитесь, почтенные мужи, — звенело серебро, — возвращайтесь в свои лавки и мастерские, в пекарни и харчевни; пусть каждый из вас займется своим делом, и да пребудет с вами благодать Вечного! Оставайтесь на месте, прекрасные женщины Новой Столицы, — переливалось в воздухе серебро, — ибо так угодно владыке!»
   Словно волна пробежала по коленопреклоненной толпе.
   Горожане поднимались, отряхивали брюки и платья. Мужчины, пятясь и кланяясь, отступали к стенам домов и торопливо, бочком-бочком исчезали в проулках. Дамы охорашивались, расправляли пышные юбки и, откинув вуали, кокетливо закручивали локоны за ушки. Некоторые прелестницы, по молодости лет балованные, а потому вольнодумные, пытались улизнуть вслед за мужчинами, но не тут-то было: окрыленные надеждою отцы и супруги удерживали строптивых локтями и щипали их за бочок, раздраженно шипя: «Не ерепенься, дура, не убудет от нас за разок-то. А ежели даст Вечный счастья, ноги тебе мыть буду! — И, подумав, добавляли: — И воду пить!»
   Право на Выбор есть Право на Выбор.
   Тут уж не до целомудрия…
   В царствование нынешнего владыки — жизнь! здоровье! сила! — не часто выпадает простонародью такой случай. Всезнающая молва уверяет: Император хоть и молод, хоть и хорош собою, однако, в отличие от батюшки, покойного Гьона Целомудрика, за глаза прозванного Жеребищем, не сластолюбив, чем весьма огорчает ухоженных дворцовых красавиц. Похоже на правду! Ведь за девять лет лишь дважды пользовался он Правом на Выбор, а по достоверным слухам, подумывал даже его и отменить.
   Однако — не отменил, ибо даже низшие из верноподданных имеют право на толику монаршей милости, и семейство избранницы обретает ее с лихвой: купцам — льготы, ремесленникам — дворцовые заказы, шляпы со значком в виде лихо закрученного рога, указывающие на особый статус обладателя, и обряд посвящения Вечному первого ребенка, рожденного после Дня Выбора, в личном святилище Императора.
   Какой почет! Какая слава! Какой явный знак благоволения Вечного! Какая возможность утереть нос кичливым соседям и удачливым конкурентам!
   Вот и стоят милые дамы по обочинам, сидят в носилках, выглядывают из крытых лектик, и каждая норовит так повернуть свое хорошенькое (или не очень) личико, чтобы владыка увидел его в самом выгодном ракурсе, и только окошечко одного-единственного, строгого — ни украшений, ни гербов — чернолакового паланкина по-прежнему завешено неподвижной тяжелой тканью.
   Радостно, звонко вскрикивают трубы. Тягучий шепоток предвкушения пробегает по замершим обочинам.
   Выбор сделан!
   Из прорезей глухой драпировки императорского экипажа на миг вынырнула тонкая бледная рука. Повинуясь знаку, к загадочному паланкину устремляется вернейший евнух владыки; он заглядывает за шторку, он всплескивает пухлыми ладонями в знак восхищения, а вокруг уже гудит, и шелестит, и отчетливо слышны горестные всхлипы вперемежку с возмущенным ропотом: «Нечестно! Император любит тайны больше, чем женщин, это всем известно…» — «Так вы уж постарайтесь, голубушка, узнайте, кто эта змея бесстыжая…» — «Муж меня со свету сживет. Он, бедный, уж так надеялся…» — «Никакого проку от тебя, говорит, хоть тут помоги…» — «И выдрой ругается, представляете, милочка?..»
   Тем временем шестеро плечистых слуг окружили паланкин, растянули над ним огромный, затейливо расшитый плат, готовясь набросить его — по обычаю — на избранную незнакомку; а с верхнего яруса экипажа уже спустилось на прочных канатах, пропущенных через хитроумно скользящие валики, изукрашенное вьющимися стеблями кресло. Счастливица так быстро проскользнула к нему, что незадачливые соперницы не успели ничего разглядеть; минута — и кресло, подтягиваемое за нижние концы канатов четырьмя парами мощных рук, взлетело к пятому ярусу и скрылось в широком окне за распахнувшимися на миг завесами.
   Пышная процессия ожила и, оставляя позади кукование городских красавиц, их уязвленную гордость и растоптанные надежды их мужей, двинулась по раз и навсегда установленному маршруту под торжествующие трели трубы:
   — Радуйтесь, жители Новой Столицы! Выбор сделан!
   …Чистым серебром гремело и переливалось небо. Император поковырял мизинцем в ухе.
   — Звенит, — пожаловался он гостье. — Ну, раздевайся, что ли.
   — Догола? — приятным баском поинтересовалась та.
   Владыка хмыкнул.
   — Хоть личико открой, красавица… Красавица повиновалась.
   Из-под густой вуали вынырнула короткая, аккуратно подстриженная бородка, а затем и все личико — потное, раскрасневшееся, сияющее озорной улыбкой.
   — Ну, здравствуй, Рыжий…
   И не разверзлось небо, потрясенное неслыханным кощунством, не рухнули молнии Вечного на голову святотатца…
   — Здравствуй, Дылда, — откликнулся владыка. — А тебе идет!
   «Гостья», злобно запыхтев, принялся выпутываться из обширных, хитроумно скроенных кринолинов.
   — А, зар-раза, всех Светлых тебе в ноздрю, и как это бабы такое носят? — рычал он. — Ненавижу!
   — Кого, Ллиэль? — невинно спросил Император, привычно поправляя медно-красные пряди. — Только не говори, что баб, все равно не поверю.
   Ллиэль, он же — Дылда, промолчал.
   Крыть было нечем: альковные похождения эрра копьеносной Каданги давно уже стали притчей во языцех…
   Молчание затянулось
   — Ну? — изволил поторопить Император.
   — Не нукай, не кобыла, — огрызнулся дан-Ка-данга, усугубляя предшествующие святотатства. — Ты бы сперва, как положено, накормил, напоил…
   — Держи, проглот! — В лицо Одному-Из-Семи полетел персик, да не простой, а особый, из тех, что лишь в тайных садах произрастают: невероятно огромный, неописуемо душистый, мохнатый до того, что казался бородатым не менее «гостьи».