Не все члены Трибунала справлялись с данной обязанностью. Кое-кто из них выказывал достойные сожаления колебания. ЛиРобстат, Гурскорт… а, вот еще и этот непоследовательный человек, судья Зив ЛиДейнлер, решил пощеголять своей глупостью.
   — Возможно, это дело заслуживает расследования, — предложил он. — Некоторые мелкие послабления и уступки, сами по себе незначительные, обеспечат спокойствие и заставят замолчать недовольных.
   Гнас ЛиГарвол не дал воли гневу. Подобное не к лицу верному служителю Автонна. Он помедлил с минуту, выжидая, пока недостойное чувство сменится глубоким презрением, когда же он заговорил снова, в его голосе звучало только холодное недоумение.
   — Предложение нашего соратника огорчает меня, — признался он и увидел, как застывают в маске страха лица собравшихся. ЛиДейнлер замер в своем кресле. — Я с удивлением и грустью вижу, что среди членов Трибунала находятся сторонники попустительства. Подобная уступчивость хуже слабости. Это оскорбление Автонна, насмешка над Его справедливостью. Заключенные крепости Нул — воры, убийцы, бродяги, преступники всех мастей — заслужили наказание, которого не отбудут и за тысячу жизней, и все же Автонн в своем величайшем милосердии дарует им надежду на спасение. Трудом и страданием они могут загладить вину за свои прежние злодеяния. Несколько избранных среди них могут даже, путем долгих жертв и мученичества, прийти к возрождению. Снисходительность, уступки, поблажки — все, что легкомысленным невеждам кажется милосердием — лишает их этой надежды. Не смертным вторгаться в божественные замыслы Автонна. Что касается последних беспорядков, наш долг совершенно ясен. Следует выявить и покарать зачинщиков, принять дисциплинарные меры относительно остальных заключенных, а нынешнему коменданту крепости следует внушить, что управление тюрьмой должно осуществлять со всей твердостью, иначе ему не избежать судьбы своего предшественника. Эта кажущаяся суровость, хотя, без сомнения, и вызовет раздражение заключенных, в сущности является истинным милосердием. Надеюсь, все мы согласны в этом?
   Никто не возразил. Судьи, при всем своем несовершенстве, оказались способны признать Великую Истину, высказанную им в лицо. Гнас ЛиГарвол отложил в сторону донесение из крепости Нул и перешел к следующему вопросу.
* * *
   К несчастью, память вернулась. Инстинкт самосохранения подсказывал Треду, что воспоминания не принесут ему радости, но все же они возвращались. Медленно, неуверенно, преодолевая серьезное сопротивление, но через полгода он помнил все с беспощадной ясностью.
   Какое-то время от воспоминаний не было спасения. Одно было особенно настойчиво:
   Каменные мешки?
   Черные ямы под крепостью. Тем, кто попадет туда, уже никогда не увидеть света.
   Но Клыкач знал о них только по слухам, а слухи бывают обманчивы. Каменные мешки оказались не совсем черными, по крайней мере, не все и не всегда. Тот, в котором оказался Тред, в дневные часы был скорее серым. Он успел рассмотреть и навсегда запомнить каждую трещинку, каждое пятно на каменных стенах. Он пересчитал гранитные плиты пола и изучил узор ржавчины на решетке потолка. Он сплетал солому из подстилки во всевозможные узлы и косички, мастерил из нее фигурки птиц и зверей и расплетал каждую соломинку. Больше заняться было решительно нечем.
   Заключенные, признанные неисправимыми и попавшие в каменные мешки, не использовались на работах. Их извлекали на свет божий только чтобы отправить в котел. Быть может, находились мудрые пленники, которые пользовались бесконечным количеством свободного времени для самосовершенствования, но Тредэйн ЛиМарчборг к ним не принадлежал.
   Он не сразу поверил, что никогда больше не увидит солнечного света, не услышит человеческого голоса. Неделю за неделей он тщетно пытался выйти на контакт с невидимым хозяином руки, которая раз в день просовывала в камеру хлеб и воду, с невидимыми обитателями соседних камер, со стражниками, которые иногда заглядывали к нему сквозь решетку, прохаживаясь по коридору. Но все вопросы, мольбы, замечания, жалобы и требования оставались без ответа. Точно так же никто не обращал внимания на оскорбления, ругательства и крики. Наконец, сорвав горло и охрипнув, мальчик замолчал.
   Он с запозданием понял, что овощной погреб был совсем не плохим местом. Время, проведенное в компании старика за уроками колдовства, понемногу превращалось в его воспоминаниях в лучшие мгновения его жизни. И память о переполнявшей его тогда силе, потерянной навсегда, вовсе не облегчала сегодняшних мучений.
   Ледяной мост, протянувшийся к дальнему берегу озера. Тогда казалось, что еще чуть-чуть — и сбудется его заветная мечта…
   Не сбылась.
   А что теперь? Думать о прошлом — так и с ума сойти недолго. И если все время пялиться на стены, тоже легко рехнуться. Нужно было хоть чем-то заняться, и мальчику вновь вспомнились слова Клыкача:
   Я глотал все книги и рукописи, что попадали мне в руки, и до сих пор помню каждое слово.
   Тредэйн и сам прочел немало книг, хотя и не помнил их наизусть. Он никогда не был усердным учеником вроде Рава, но учителя находили его способным, и он помнил порядочно из того, что успел прочесть. Теперь, если постараться и быть терпеливым, можно восстановить в памяти прочитанные тома. Этого занятия хватит на много недель и месяцев.
   Итак, он ушел в себя и бродил по придуманным странам, которые скоро стали для него реальнее и ближе, чем стены камеры. Его внутренний мир был ярким и живым. В нем был интерес, риск, опасности — полная противоположность унылой реальности. Вскоре он проводил в мечтах едва ли не все время, пока бодрствовал. Разумеется, иногда приходилось возвращаться. Он неохотно уделял время еде и тому, чтобы размяться, насколько позволяла теснота каменного мешка. Покончив с самым необходимым, он снова уходил .
   Занятый исключительно внутренним миром, он почти не замечал однообразия заключения. Восстановив в памяти и тщательно обдумав каждую книгу, рукопись, памфлет, афишу или указ, какие ему приходилось читать, осмыслив, разжевав и переварив каждый слог, исчерпав пределы своей памяти и знаний, Тред был вынужден пойти дальше, углубившись в мир воображения. И тут он обрел свободу, о какой не мог и мечтать, пока не оказался в тюрьме. Он мог делать все, что хотел, отправиться куда угодно, с кем угодно, даже оживить умерших (одно из любимых его занятий). Он изменял мир по своей воле, распоряжался законами природы, перелетал безвоздушное пространство, бродя от звезды к звезде, исследовал весь существующий мир, а когда ему и это надоедало, создавал новые миры.
   Если бы загадочное кольцо Юруна был еще при нем, Тред легко подчинил бы его своей воле.
   Возвращаясь к жалкой действительности, он замечал, что время не стоит на месте. Башмаки давно стали малы и развалились, от одежды остались одни лохмотья, свалявшиеся волосы и грязные ногти сильно отросли, черная борода закрывала пол-лица. Тред не заметил, когда пробились первые волосы на подбородке, но равнодушно отметил, что, по-видимому, прошло много лет, раз они успели так вырасти. Должно быть, годы. Впрочем, время мало значило для него.
   Тюремщики, должно быть, думали, что он сошел с ума — если вообще помнили о его существовании. Но разум его не был поврежден, просто он находился далеко и был занят совсем другим.
 
   Верховному судье Гнасу ЛиГарволу,
   в Сердце Света, Ли Фолез.
   От полковника Клара Крешля,
   исполняющего обязанности
   коменданта крепости Нул.
 
   Верховный судья,
   Я вынужден сообщить вам о недавнем происшествии, повлекшем за собой несколько смертей. Как вам известно, введение в последние месяцы «постного дня» вызвало ожидаемое недовольство среди заключенных, в особенности среди уголовного контингента. Последовали многочисленные жалобы, протесты, мелкие нарушения порядка и разнообразные выражения недовольства, едва ли заслуживающие внимания Трибунала. Однако вчера вечером недовольство вылилось в открытый бунт. Наличествуют некоторые расхождения в изложении событий, предшествовавших столкновению, однако насколько удалось установить…
 
   Исполняющий обязанности коменданта Крешль, известный среди сослуживцев как Хорек, оставил фразу незаконченной и нахмурился. «Наличествуют расхождения… насколько удалось установить…» — неудачные выражения. В них сквозит какая-то уклончивость, нерешительность, слабость, в конце концов. Не следует выглядеть слабым в глазах верховного судьи ЛиГарвола, если хочешь сохранить свое положение. А Крешль твердо надеялся, что рано или поздно из его чина исчезнет унизительное «исполняющий обязанности», и он станет полномочным и постоянным комендантом крепости.
   Зачеркнув неудачную последнюю строку, Хорек исправил фразу:
 
   Последовательность событий, предшествовавших столкновению, представляется следующей. В начале второй, послеполуденной, смены на Костяном Дворе один из заключенных, имя которого пока не установлено, отложил скребок, заявив, что ослаб от голода и не может работать. Начальник смены — капитан Неви Гульц, опытный офицер с безупречной репутацией — приказал бунтовщику вернуться к работе. Заключенный упорно отказывался повиноваться, вследствие чего капитан Гульц нанес ему тяжелые телесные повреждения дубинкой…
 
   Исполняющий обязанности коменданта Крешль снова задумался. Последняя фраза может произвести ложное впечатление. Вычеркнув ее, он написал:
 
   Капитан Гульц был вынужден прибегнуть к телесному наказанию, во время которого заключенный, по-видимому, имевший слабое здоровье, скончался от приступа неизвестного заболевания.
   Неожиданная смерть товарища разъярила заключенных, которые сообща набросились на капитана Гульца, орудуя дубинками и ножами собственного изготовления…
 
   Хорек поразмыслил и поправился:
 
   …Орудуя дубинкой, которую они выхватили у капитана Гульца. При этом остальные офицеры открыли огонь по бунтовщикам, из которых ни один не остался в живых.
   В двадцать четыре часа порядок в тюрьме был восстановлен. Тем не менее, уголовники не смирились, и ясно, что возмущение не исчерпано. Враждебность неизбежно снова прорвется в ближайшем будущем, если заключенные не получат хотя бы видимости уступок. Отмена постного дня была бы чрезвычайно полезна для умиротворения…
 
   — Нет, нет! — вслух воскликнул Хорек. «Умиротворение заключенных»! Как могли ему, опытному офицеру, прийти в голову такие жалкие слова? И представить такое строгому взгляду верховного судьи?!
   Исполняющий обязанности коменданта ясно представил себе этот взгляд — холодный, пронизывающий, властный — и его бросило в холод. Прежние коменданты подвели верховного судью, не оправдали возложенного на них доверия. Они заслужили свою судьбу, и раньше он никогда их не жалел. Но сегодня Хорек впервые понял, как легко допустить ту же ошибку.
   Только он-то ее не допустит. Исполняющий обязанности коменданта Крешль — тонкий дипломат! Он знает, как вести себя с начальством.
   Внутренние осложнения в крепости Нул скоро утрясутся сами собой. Худшее уже миновало, и недовольство скоро исчерпает себя. Нечего паниковать.
   И ни к чему беспокоить верховного судью.
   Исполняющий обязанности коменданта Крешль скомкал незаконченное письмо и швырнул в огонь.
* * *
   Он странствовал в сверкающих глубинах густых лиловых зарослей, покрывавших дно океана мира, затерянного в космическом пространстве и в измерениях, недоступных человеческому восприятию.
   Но кто-то позвал его обратно. Тредэйн неохотно покидал лиловые джунгли, потому что их правители — разумные Плотности, огромные тела которых были сжаты до умеренных размеров под давлением толщи воды — вступили в династическую борьбу, отмеченную открытым смертоубийством и тайными «выталкиваниями на поверхность». Треду хотелось досмотреть до конца и узнать, кто победил. Однако зов был настойчивым, и каменные стены постепенно сомкнулись вокруг него.
   Он сразу понял, что вызвало его назад из подводных джунглей. Нечто новое — гул голосов, эхо торопливых шагов, треск выстрелов. Тредэйн не слышал подобных звуков уже… он не мог вспомнить, сколько времени. Заинтересовавшись происходящим, пленник прислушался. Шаги и голоса приближались. Гремели выстрелы, слышалась отборная брань — как видно, тюремная жизнь была далеко не такой спокойной, как ему казалось.
   Что-то подтолкнуло его укрыться в самом темном углу камеры. Спустя полминуты по коридору пробежали стражники, мельком заглянув в каменный мешок. Грянул выстрел, пуля ударила в стенку в метре от Тредэйна. Потом охранники удалились. Вероятно, к следующей клетке, откуда снова прозвучали выстрелы.
   Тредэйн не поверил, что это конец — и не ошибся. Еще мгновенье — и по коридору пронеслась лавина. Оборванная рассвирепевшая толпа прокатилась у него над головой — Треду видны были только ноги — но никто не задержался, чтобы повредить или помочь ему. Вероятно, бунтовщики — а это, конечно, были бунтовщики — даже не догадывались о его существовании.
   Уги снова бунтуют, как тогда… когда же это было? С тех пор прошли годы… или десятилетия? Они ничего не добьются, кроме смерти или суровых наказаний, и хорошо, что он заперт и не участвует во всем этом. Лучше вернуться в лиловые джунгли, благоразумно уверял себя Тред, но кровь стучала в ушах, а сердце билось мучительно быстро. Выйдя на середину камеры, он взглянул сквозь решетку, но увидел только сводчатый потолок. Косо падавший свет говорил, что до заката еще несколько часов. Прислушиваясь, он уловил далекие крики и звон колокола.
   Вот и все. Ему никогда не узнать, что стало с бунтовщиками, не услышать подробностей восстания. Хотя угадать не сложно. Колокол еще звонит. Скоро он смолкнет, и это будет означать, что все кончено.
   Он так увлекся происходившим наверху, что шорох у двери застал его врасплох. Тредэйн резко обернулся. Дневной паек принесли давным-давно, и у надзирателя не было причин возвращаться, если только разъяренная бунтом охрана не задумала перебить всех заключенных.
   Послышался скрежет засова, скрип проржавевших петель, Тред, не веря своим глазам, смотрел, как медленно отворяется никогда прежде не открывавшаяся дубовая дверь.
   На пороге стояли двое оборванцев. Явные заключенные. Судя по крепким телам, решительным движениям и свирепому блеску глаз, перед ним легендарные уги. Тред смотрел на них, онемев от изумления. Уги с не меньшим изумлением уставились на него самого.
   — Хрен Автоннов, — охнул один.
   — Оно живое? — поразился второй.
   Ясно, их поразил его вид, но уги быстро оправились, и первый коротко бросил ему:
   — Мы сматываемся.
   Должно быть, на его лице отразилось недоумение, потому что говоривший перевел:
   — Бежим отсюда. Понял?
   Отсюда? Тред промолчал.
   — Глухой, — предположил один.
   — Полоумный, — поправил другой.
   — Слушай, нам некогда.
   — Есть здесь кто еще?
   — Этот последний.
   — Хочешь выбраться, — обернулся к Треду первый, — давай за нами. Думай сам. — И оба исчезли.
   Бежать?
   Тред стоял, тупо глядя им вслед. Он мог бы решить, что все происходящее — плод его богатого воображения, если бы не оставшаяся открытой дверь. И Тред перешагнул через порог.
   Его освободители уже взбегали по лестнице в конце короткого прохода. Тред прибавил шагу, а потом побежал. Звон оружия и выстрелы зазвучали громче, отовсюду слышались грозные крики. В зале наверху кишел народ: заключенные и охрана. Кто-то куда-то бежал, кто-то тупо застыл на месте, кто плясал в обнимку, кто сцепился в смертельной схватке. Те, за кем следовал Тред, держались плотной кучкой. Их было пятеро, и они легко пробились сквозь обезумевшую толпу. Тред быстро догнал их и больше не отставал, понятия не имея, куда его ведут.
   Прочь отсюда.
   Они, кажется, точно знали, что делают. Пробежали по коридору, свернули в какой-то зал. Чудо, дверь наружу открыта!
   И стражи нет. А за дверью — дневной свет, которого он уже и не надеялся увидеть. Даже солнце проглядывает. Тред недоверчиво моргнул. Они пробежали через зал и выскочили в один из тесных, окруженных стенами крепостных дворов. Свежий воздух! Тред понял, что восстание охватило всю тюрьму — событие, небывалое за всю историю мрачной крепости.
   Он задумался, что вызвало бунт. Особая жестокость? Или, скорее, какая-нибудь мелочь, переполнившая чашу терпения заключенных?
   На стороне угов было численное превосходство и безрассудная ярость, на стороне тюремщиков — оружие и дисциплина. В конце концов охрана должна была взять верх, но пока что силы были примерно равны. Самая яростная схватка бушевала перед главными воротами на северной стороне двора. Перед ними выстроился двойной ряд солдат. Прорваться к воротам нечего было и думать, но десятки пленников все же рвались к ним — и умирали.
   Но освободители Треда не собирались к ним присоединяться. Пятерка угов, явно действуя по заранее составленному плану, быстро скрылась за углом здания, и ничего не понимающий Тред последовал за ними.
   Они оказались в маленьком, тихом закоулке. Обычно он просматривался с башни на стене, но сегодня часовой бросился на помощь страже у ворот, и сторожевая башня была пуста.
   И что дальше? На высокую стену не взобраться. Тредэйну, смекалка которого изрядно заржавела без постоянных упражнений, препятствие казалось непреодолимым.
   Но он напрасно беспокоился. У его спутников все было обдумано.
   Один из угов порылся под лохмотьями и извлек моток самодельной веревки, на конце которой уже была завязана петля со скользящим узлом. Он быстро размотал веревку и, почти не целясь, метнул ее. Петля попала на один из железных зубцов гребня, узел затянулся. Мастер-метатель разок дернул веревку, проверяя, одобрительно крякнул и, упираясь ногами в стену, ловко полез вверх.
   Остальные один за другим последовали его примеру. Тредэйн остался последним. Вот когда он порадовался, что каждый день уделял время физическим упражнениям. Он не совсем ослаб, и все же едва справился с задачей. Уже на полдороги дыхание стало срываться, и неудивительно. Он посмотрел на свои руки. Лохмотья одежды упали с плеч, обнажив кожу, серую, как овсянка, которой его кормили. Эта кожа обтягивала длинные палки, на которых не было ни грамма мышц.
   Ну и пугало!
   Он уже был у самого верха, когда во дворик ворвался один из заключенных, преследуемый по пятам стражниками. С первого взгляда оценив обстановку, бедняга радостно взвыл и метнулся к свисавшей веревке.
   Предводитель угов коротко выругался, свесился со стены и одним мощным рывком втянул Треда на самый верх.
   Двое стражников остановились и прицелились.
   Кто-то уже быстро сматывал веревку. Пленник, оставшийся внизу, отчаянно завопил.
   Раздались выстрелы, и одна пуля нашла цель. Раненый пошатнулся на стене и полетел вниз. Он остался лежать под стеной совершенно неподвижно. Веревка, выпавшая у него из рук, свешивалась теперь с наружной стороны стены.
   Оставшиеся в живых уги без промедления начали спуск. Тред снова остался последним и соскользнул по веревке, обдирая ладони. Когда его ноги коснулись земли, его спасители уже неслись…
   К лодочному сараю.
   Тредэйн стоял под открытым небом, чудом вырвавшись из-за тюремных стен, и некогда было удивляться неслыханной удаче — остальные были уже далеко, а отставать ни в коем случае нельзя. Он побежал следом, вниз по каменистому откосу до берега, вдоль него на запад, а вечернее солнце сквозь тонкую дымку согревало лицо, и чудесный запах рыбы, травы и воды касался ноздрей. Тред бежал вдоль берега, к причалу, над которым стоял лодочный сарай.
   Разумеется, он охранялся. Даже в разгар бунта, или особенно в разгар бунта, лодки не оставляли без присмотра. Двое часовых стояли у входа. Тредэйну они показались статуями. Оба с беспокойством поглядывали на крепость, откуда доносились громкие сигналы тревоги, сопровождаемые криками и выстрелами.
   На воду были спущены пара яликов и небольшая яхта. Причал отлично просматривается вооруженными часовыми. Спутников Треда это не смутило. Они молча крались вперед, укрываясь за камнями и сваями причала. Оказавшись в нескольких шагах от охранников, двое угов вытащили из-под лохмотьев тяжелые клинки неуклюжей ручной работы. Приподнявшись, оба одновременно метнули ножи.
   Как они умудрились смастерить и припрятать оружие? Некогда гадать. Ножи нашли каждый свою цель. Один вонзился часовому в горло, и тот умер мгновенно. Другой стражник бился на земле, пытаясь поднять мушкет.
   Уги бросились на него. Умирающий успел-таки один раз нажать курок, прежде чем удар самодельного клинка оборвал его жизнь. Уги подобрали ножи, прихватили оба мушкета и вернулись к причалу. Они быстро заняли один из яликов. Тред влез следом, вскользь удивившись их выбору. Яхта движется быстрее… но и гораздо заметнее, тут же сообразил он.
   Тред едва ли ожидал, что бесполезного слабака возьмут в лодку, но никто не остановил его.
   Они перерезали веревку и отчалили. Крепость Нул удалялась, очертания гранитных башен растаяли в тумане. До берега оставалось не больше трех миль. За час доберутся. Погони не видно, кажется, побег остался незамеченным, хотя двое стражников видели, как они перелезли через стену. Неважно. Там сейчас не до них. К тому времени, как бунт подавят, беглецы будут уже далеко.
   Дружные удары весел звучали удивительно мирно и успокаивающе. Тред оторвал взгляд от удалявшейся крепости, взглянул на блестевшую ртутью воду. В голове шевельнулись воспоминания. Где-то там, на дне, лежат останки Клыкача, подарившего ему надежду и уговаривавшего его не отчаиваться.
   …Когда-нибудь ты дождешься другого случая…
   Старик был прав.
   Где-то рядом с его костями лежит украденное волшебное кольцо. Совсем рядом, но его не вернешь. Он годами не думал об этом кольце, а теперь вот вспомнил его тяжесть на руке, струившуюся из него силу, и внезапно нахлынувшая тоска оказалась странно мучительной.
   Тред поднял глаза и удивился, заметив пробивающийся сквозь туман яркий луч. Свет шел от крепости Нул, скорее всего, с самой высокой башни. Должно быть, луч усиливался зеркалами и линзами, иначе не пробил бы туман.
   Спутники перебрасывались ругательствами.
   — Что это? — спросил Тред. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. Сколько же лет он не говорил вслух?
   Один из угов метнул на него удивленный взгляд, но ответил довольно охотно:
   — Сигнал береговому посту. Смотри. Вон там.
   Тред проследил взглядом за его движением. Как раз в это время с берега блеснул ответный луч. Уги в один голос выбранились.
   — Береговая стража предупреждена, — угрюмо сказал один из угов. — Теперь выпустят ястребов.
   Ястребов?
   Больше ему ничего не объясняли, и он не задавал вопросов. Еще двадцать минут — и лодка причалила к берегу. Перед ними была узкая полоса гальки. Дальше поднимался густой лес, окружавший озеро Забвения. За деревьями высились холмы, а за холмами, невидимый отсюда, лежал город Ли Фолез. Едва рассвело, и высоко в небе кружила на неподвижных крыльях черная тень.
   — Ястреб, — с ненавистью проговорил кто-то. Большая птица описала еще один круг и унеслась к северу.
   — Вот и все дела. Выследили, — заметил самый рослый из угов, который, судя по густо покрытой татуировками коже и властным повадкам, был предводителем беглецов. — Давайте в лес. Рассыпаться. Зададим этим птичкам хорошую гонку. И помните — столкнемся в Ли Фолезе — я вас знать не знаю.
   Его речь была встречена одобрительным ворчанием. Не тратя больше времени на разговоры, четверо угов бросились под защиту леса. Еще мгновение — и они скрылись за деревьями.
   Тред постоял еще немного, тупо глядя им вслед, потом, наконец, его заржавевший мозг начал работать. Он остался один, сам по себе. Пока он свободен, а ведь и мечтать об этом больше не смел. Места знакомые, он здесь бродил еще мальчишкой. Как же давно это было? В лесу можно укрыться, и лучше поспешить, потому что над ним снова парит внимательная тень. Ястребы, выпущенные береговой стражей, обыскивают берег. Можно не сомневаться, что скоро подоспеет и сама стража.
   Тень резко начала снижаться, и Тред бросился к лесу. Несколько шагов — и он стоит в прохладной сырой тени. Самую малость пахнет гнилью. Листья над головой сияют мягким теплым светом, а под ногами шуршит бурый ковер палой листвы. Осень.
   Его спутников и след простыл. Разбежались, надеясь добраться до Ли Фолеза. Сам он предпочел бы не возвращаться в город.
   Но куда деваться?
   Ни еды, ни крова, ни денег. Ни друга, ни волшебного кольца. Спрячусь в лесу, выстрою убежище и буду жить как таинственный отшельник, стану есть ягоды и пить дождевую воду… Кто-то — Тред не мог вспомнить, кто — говорил ему эти слова, давным-давно. Это было глупо тогда, глупо и сейчас. Проще простого умереть с голоду. Ничего не поделаешь, для начала надо добраться до города. Обманчивое чувство безопасности рухнуло, когда крупный ястреб пробил купол листвы и пронесся так близко, что Тред успел рассмотреть желтые глаза хищной птицы. Хриплый визг разорвал воздух, и птица снова скрылась. Но, как опасался Тред, ненадолго. Она скоро наведет на него своих хозяев. Если Тредэйна поймают, его ждет обычное наказание — ему отрубят ступни. Отрубленные конечности вернутся в крепость Нул вместе с бывшим хозяином, которого заставят очистить их от мяса, отварить в котле и смолоть в костную муку. Наказание столь же назидательное, сколь и экономичное.