— Ты еще не узнаешь меня?
   — Ты мой враг, — отвечал во сне Дремпи Квисельд, — Но я не знаю почему.
   — Тогда смотри , — шляпа и очки, скрывавшие лицо врача, исчезли.
   Спящий Квисельд увидел знакомое лицо и прошептал:
   — Дух ЛиМарчборга.
   — Я не дух .
   — Сон?..
   — И не сон .
   — Ты его сын, — вспомнил пораженный Квисельд. — Их было трое, а казнили только двоих. Ты младший сын ЛиМарчборга!
   — Теперь ты понимаешь?
   — Теперь — да. Ты отомстил за отца, за братьев и за моего господина.
   — Я наказал виновного , — невыразительно произнес Фламбеска-ЛиМарчборг. — Я восстановил справедливость .
   — Да, это справедливо, — согласился Квисельд. — Ты удовлетворен?
   — Пока — нет.
   — Понимаю. Желаю тебе успеха с верховным судьей.
   — Ты предаешь нового господина, как предал старого.
   — Нет. ЛиГарвол — это болезнь, от которой я вовремя излечился.
   — Ты утешаешь себя этой мыслью.
   — Нет. Я отдал бы все, чтобы доказать, что это правда. Я сожалею о прошлом и ненавижу себя за то, что сделал. Если бы только можно было что-нибудь исправить!
   — Так ты говоришь теперь. Но твое раскаяние столь же зыбко, как и твоя верность. Оно развеется первым порывом ветра.
   — Люди меняются, — настаивал Квисельд.
   — Ты просто видишь сон , — сухо возразил мститель.
   — Люди учатся.
   — Но ты и в жизни, и в смерти останешься тем, кем был: предателем и трусом.
   — Нет, — сказал Квисельд. — Нет. Нет.
   Его разбудил пинок под ребра. Фламбеска-ЛиМарчборг исчез. Почтенный Квисельд открыл глаза. Камеру заливал утренний свет. Четверо солдат смотрели на него сверху вниз.
   — Пора, — надменно произнес один из них.
   — А вы крепкий орешек, почтенный, — не без одобрения заметил другой. — Не часто нам приходится их будить.
   Квисельд встал, протирая заспанные глаза. Он еще не успел понять, что происходит, а его уже подхватили под локти, вытолкнули из камеры и потащили к лестнице.
   Наручников не было. Дремпи вспомнил, что осужденных никогда не заковывали, чтобы не мешать зрителям наслаждаться их причудливой агонией. От этой мысли ему стало дурно, однако это не остановило быстро шагающих стражников. Они волокли его с привычной ловкостью, не давая даже задуматься о сопротивлении или о чем бы то ни было еще. Между тем Квисельду просто необходимо было поразмыслить, прояснить кое-что, пока еще оставалось время.
   Это было важно, было как-то связано с Пфиссигом, но времени на размышления не было.
   Все происходило слишком быстро.
   Вниз по лестнице, по удивительно узкому коридору с низким потолком, где ожидал начальник тюрьмы, вырядившийся в шляпу с огромным плюмажем и форму, бессмысленно копирующую военный мундир. При начальнике торчало двое напыщенных адъютантов. Других пленников не было. Болтун ДеТретц давно мертв, а других сообщников у него не нашлось. Итак, почтенный Квисельд отправится в котел в одиночестве.
   Коридорчик перегораживала тяжелая деревянная дверь. Кто-то открыл ее, и в полутьму Сердца Света проник непрошеный солнечный луч. Квисельд невольно зажмурился, но тут же снова открыл глаза. Не так уж много оставалось ему времени наслаждаться светом. Его подтолкнули вперед, и Дремпи жадно вдохнул свежий летний воздух.
   Он моргнул, и картина перед глазами прояснилась. Он стоял на черно-белом помосте, примыкающем к стене Сердца Света. По краю помоста выстроился ряд Солдат Света. Впереди чернел огромный железный котел. Заглянуть в него отсюда не представлялось возможным, но Квисельд слышал, как кипит вода, и ощущал жар нагретого металла. Он отвернулся. Начальник тюрьмы разглагольствовал о его преступлениях и зачитывал приговор суда, но Квисельд не видел нужды прислушиваться — все это и так было ему известно.
   На дальнем краю помоста стояли высокие кресла, занятые городскими чиновниками и судьями Трибунала. Почетное место посередине было отведено ЛиГарволу, и Дремпи, впервые не дрогнув, взглянул в бесцветные глаза верховного судьи. Он твердо готов был встретить ненависть, презрение, угрозу, однако решимость его пропала втуне. Глаза судьи были пусты или заняты какой-то всепоглощающей мыслью. Он просто не видел пленника.
   Квисельд перевел взгляд на толпу, и увиденное — или скорее не увиденное — несколько удивило его. На лицах не было заметно привычного предвкушения. Молчаливые, встревоженные, горожане смотрели на происходящее с мрачным сомнением. Ни следа обычного праздничного настроя. На нескольких лицах ему померещилось даже сочувствие, и эти дружеские взгляды ободрили его, возвратив твердость.
   Он не станет молчать. Он….
   Начальник тюрьмы заканчивал чтение.
   В горле стоял комок, но он должен был найти слова, а времени не было, стража уже втаскивала его по дощатой лесенке на площадку, нависавшую над котлом. Солдаты знали свое дело, и все шло слишком быстро.
   Они не дадут ему отсрочки. Надо использовать последнюю возможность. Он должен…
   — Я должен… — Дремпи думал, что сказал это вслух, но из горла не вырвалась ни звука, а ведь сейчас самое время. Зрители затаили дыхание, они услышат его, стоит только начать говорить! Во рту пересохло, а губы смочить было нечем, но Дремпи заставил себя проглотить ком в горле, и над площадью зазвучал его голос, срывающийся и негромкий, но хорошо слышимый в боязливой тишине.
   — Я должен кое-что сказать.
   Каждый имеет право на последнее слово. По толпе пробежал шепоток: еле слышное проявление общего согласия. К удивлению Квисельда, стражники послушно остановились. Но много времени ему, конечно, не дадут. Не больше минуты. Он снова сглотнул и заговорил:
   — Я сейчас умру, и признаю, я заслужил эту смерть. Не тем, что пытался убить верховного судью, а тем, что тринадцать лет назад погубил своего прежнего господина, благородного ландграфа Джекса ЛиТарнграва. Я свидетельствовал перед Белым Трибуналом, будто видел, как они с его другом, Равнаром ЛиМарчборгом, занимались колдовством. Я поклялся, что видел это собственными глазами. Так вот, я ничего такого не видел. Это была ложь. Я выдумал это, потому что он , Гнас ЛиГарвол, так мне велел, — Дремпи Квисельд обвиняюще указал пальцем и столкнулся взглядом с верховным судьей. Прежде такой взгляд ужаснул бы его, но не сегодня.
   — Взгляните, вот он, верховный судья, восседает здесь, словно король справедливости на своем троне. Уверяю вас, он самозванец. Тринадцать лет назад он задумал покончить с моим господином и его другом, но не мог раздобыть против них улик, потому что они были невиновны. Только ЛиГарвола такие мелочи не останавливают. Он заставил жену ЛиМарчборга дать против него показания, а потом добился лжесвидетельства и от меня. Я послушался из страха и зависти. Он обещал, что я получу или состояние своего господина, если буду послушен, или котел за строптивость.
   Пфиссигу теперь не достанется дом ЛиТарнгравов. Жаль, но он толковый паренек и сам сумеет о себе позаботиться. Есть вещи поважнее. Безбоязненно взглянув в глаза верховного судьи, Квисельд продолжал, и признания лились из него легко и свободно.
   — Я проявил послушание, и мой господин погиб, а с ним и ЛиМарчборг, и его сыновья, и множество слуг, имен которых я, к своему стыду, даже не знал. Но это был еще не конец, нет. Теперь я был «почтенный Квисельд», богач, но я принадлежал Гнасу ЛиГарволу. И я по-прежнему был послушен ему, а это значило — поддерживать Белый Трибунал при дворе, вступить в Лигу Союзников и год за годом посылать в котел черт знает сколько невиновных. А теперь я и сам здесь, и это — справедливо. Я хотел бы, чтобы моя смерть могла исправить то зло, что я причинил, но его ничем не исправишь. Все, что я могу сделать — это сказать правду.
   И я сделал это, и я рад этому.
   Квисельд обернулся лицом к горожанам, в немом изумлении смотревшим на него.
   — Я клянусь вам последним своим дыханием, что все это — правда.
   Гнас ЛиГарвол махнул оцепеневшим палачам, и сильный толчок сбросил Дремпи Квисельда в котел.
   Его крик потерялся в реве толпы. Короткий удар горячего пара — и милосердная тьма поглотила его сознание.
 
   Окно башни, в которую поместили Тредэйна ЛиМарчборга, выходило на площадь Сияния. Из него открывался прекрасный вид на помост с котлом, были видны и палачи, и жертва. Тредэйн с интересом наблюдал за казнью, и когда Дремпи Квисельд, задержавшись у края котла, обратился к толпе, колдуну было слышно каждое слово. Услышанное оказалось более чем неожиданным. Глядя на грязную, оборванную, но полную достоинства фигуру приговоренного, он почувствовал, как болезненно сжалось сердце, и вдруг понял, что ему жаль Квисельда.
   В этот миг он даже уважал своего погибающего врага, а это никуда не годилось. Дремпи Квисельд — лжец и предатель, он получил то, чего давно заслуживал. Запоздалое раскаяние и краткий приступ отваги ничего не изменят. Тредэйн ЛиМарчборг наказал виновного. Он восстановил справедливость, и, наконец, настал час его торжества.
   Поразительно, каким пустым оказалось это торжество, каким мелким и бессмысленным.
   Но ведь справедливость — не пустой звук. Если что-нибудь в мире имеет смысл, то это справедливость! Не может быть мелким то, за что уплачена такая цена! Мгновение агонии в котле? Что это в сравнении с вечностью в пламени Сияния?
   Справедливость стоит любой цены, снова и снова уверял себя Тредэйн.
   Квисельд сказал свое слово, его тело швырнули в котел, и мысли Тредэйна обожгло огнем.
   Управлять сознанием других обходится дорого , предупредил его Ксилиил. Тредэйн не забыл об этом, но его разум сосредоточился почти что помимо его воли, направляя колдовскую силу, которая мгновенно погрузила Квисельда в беспамятство.
   Тело коснулось воды и без борьбы погрузилось на дно. Возможно, жар убил Квисельда прежде, чем он захлебнулся. Как бы то ни было, он ничего не почувствовал, и зрители, предвкушавшие волнующее зрелище, были, видимо, разочарованы.
   Однако толпой властвовали другие чувства. Горожане гудели, как пчелы. В их голосах слышалось беспокойство, возмущение, недоумение, гнев. Кажется, люди сочувствовали казненному и даже восхищались им. Тредэйн с трудом разбирался в их чувствах, он и себя-то с трудом понимал. Столько жертв принесено во имя справедливости, во имя мести! Ни страх, ни сомнения не остановили его, и вот в миг победы он тратит драгоценные крупицы силы, чтобы избавить подлого врага от мучений.
   Тредэйн решительно не мог себя понять. Он знал только, что этот бессмысленный поступок принес ему некоторое облегчение. Однако долго раздумывать ему не дали. Дверь заскрипела, и на порог с опаской шагнули перепуганные Солдаты Света, тыча ему в лицо амулетами с изображением Автонна.
   Тредэйн покорно дал себя заковать. Железные обручи охватили его запястья, лодыжки и шею. Надежно, как они полагали, заковав пленника, солдаты заметно успокоились. Кто-то даже рискнул отпустить робкую шуточку, выводя приговоренного, безразлично шагавшего навстречу своей судьбе.
   Через открытую дверь его вытолкнули к солнечному свету и воздуху, пропитанному запахом вареного мяса. Завидев его, толпа заволновалась, и Тредэйн ощутил на себе взгляды множества глаз. В нескольких шагах от него еще кипел котел, но стража провела узника мимо, к стоящей торчком квадратной плите над черным провалом в мостовой. Тредэйн отлично помнил этот провал. К его поблескивающей черноте солдаты его и подвели, приковали к утопленным в камне скобам и оставили.
   Тринадцать лет назад на этом месте стоял его отец, а сам он смотрел на него из окна камеры. Теперь ему было куда лучше видно. Площадь Сияния была полна народу, но Тредэйну казалось, что он в одиночестве стоит над черной бездной. Начальник тюрьмы выступил вперед, чтобы зачитать имя и титул осужденного, перечень его преступлений и приговор.
   — Благородный ландграф Тредэйн ЛиМарчборг…
   При этом имени по толпе прошла рябь, а сам Тредэйн одарил говорящего удивленным взглядом. За все эти годы он ни разу не подумал, что унаследовал титул, который должен был достаться старшему брату. А если и думал об этом, то полагал, что давно лишен всех званий и привилегий. Однако, как видно, дреф так и не скрепил своей печатью соответствующий указ. Забавно узнать об этом именно здесь и сейчас.
   Главным пунктом обвинения было колдовство. Приговор — Искупление.
   Глашатай замолчал. Верховный судья Гнас ЛиГарвол, доселе сидевший неподвижно, шагнул вперед, воздел руки и заговорил.
   Гулкие слова древнего призыва, срываясь с его губ, заставили толпу то замирать, то трепетать. Даже у Тредэйна, понимавшего, как работает механизм, перехватило дыхание. Верховный судья не ведал, что творил, но вызубренное наизусть и повторенное звучным голосом заклятие привело в действие черные линзы, тайно установленные под помостом колдуном Юруном столетие назад.
   ЛиГарвол говорил, и летний воздух над сценой сгущался и темнел. Вот он закрутился вихрем, успокоился и начал светиться. Потайные линзы, уловив ожидание зрителей, лепили из мерцающего тумана облик мнимого благодетеля человечества — Автонна. На лице его была вселенская печаль, сила и мудрость, во взгляде — любовь и страдание, из бесчисленных ран истекала темная кровь.
   Толпа вздохнула, кто-то зарыдал; Даже Тредэйн был поражен красотой и мощью фантома и замер, на мгновение очарованный увиденным.
   В прозрачных глазах судьи горела неподдельная страсть. ЛиГарвол обращался к подобию Автонна, и его голос, произносивший пылкую речь, гулко разносился над площадью.
   Едва уловимое свечение в темноте под камнями заставило Тредэйна очнуться. Изобретение Юруна всего в нескольких футах от него готовилось к подзарядке, а этот процесс, едва он начнется, почти невозможно будет остановить.
   Напрягая все силы, Тредэйн сосредоточенно послал к черным линзам Юруна собственные желания и волю, отсекая все прочее.
   Фантом послушно изменил облик. Светозарный лик Автонна искажался и таял, как свечной воск. Светящиеся капли падали наземь. Нижняя челюсть отвалилась. Глаза вытекли из глазниц и медленно скатились по щекам.
   Раздались крики ужаса. Толпа дрогнула, заколебалась, и немало зрителей бежало с площади Сияния.
   Черный туман, вырвавшись из зияющих ран Автонна, окончательно скрыл его облик. С минуту над помостом колебалась темная тень, потом она рассыпалась хлопьями пепла, быстро опавшими вниз, и глазам изумленных горожан открылся новый лик.
   Его узнали не сразу. Гнилая кишащая червями зеленоватая кожа; костлявые руки; искаженные черты лица: заостренные уши, невидящие глаза и полная стальных клыков отверстая пасть. Прошло несколько мгновений, прежде чем горожане узнали верховного судью, каким он отразился в колдовском зеркале доктора Фламбески.
 
   Гнас ЛиГарвол мгновенно узнал это лицо и сразу осознал опасность. Напрасно он знаками приказывал палачам немедленно отправить осужденного в котел. Глупцы не сводили глаз с созданного Злотворными фантома. Они то ли не понимали приказа, то ли не осмеливались исполнить его.
   А горожане уже узнали его. Узнали таким, каким желали представить верного слугу Автонна силы тьмы. В криках толпы звучал ужас и злобная издевка.
   Жалкие глупцы, ослепленные коварством колдуна! Их Невежество будет им наказанием. И все же их заблуждение объяснимо. Кто из них, не знающих света истины, в силах устоять перед чарами Злотворных?
   Такое наваждение в состоянии смутить любой заурядный ум. Картина над головами продолжала изменяться, и злобная карикатура сменилась менее уродливым, но еще более опасным наваждением.
   ЛиГарвол снова видел то, что минуту назад происходило на площади: котел, стражу, осужденного, палачей, чиновников и судей. И самого себя, воздевшего руки. Он увидел, как шевелятся его губы, выговаривая слова призыва, как темнеет воздух. И еще кое-что. Низкая каменная стена, поддерживавшая помост, приобрела прозрачность, и каждый мог теперь разглядеть пустое пространство под сценой. Там, под провалом выдвинутой плиты, стояло явно колдовское устройство с металлической рамой, на которой держались черные, испускающие странный свет линзы. Вот они начали пульсировать, из них появились лучи, нарисовавшие на сгустившемся облаке тумана величественный образ Благодетеля.
   Гнусные шутки колдуна! И, разумеется, от безмозглой толпы нечего ждать понимания. Воистину, коварство Злотворных не ведает предела, и все же верному слуге Автонна нечего бояться колдовства!
   — Граждане Ли Фолеза! — голос ЛиГарвола без труда перекрыл шум толпы. — Слушайте меня. Вас хотят обмануть колдовским видением, порожденным силой Злотворных. Отвратите свой взгляд от него, не смотрите, или ваши души наполнятся ядом чародейства!
   К его изумлению, гомон не стих, а, казалось, сделался еще громче. Сквозь смущенное бормотание прорезалось несколько голосов, выкрикивавших:
   — Проверить! Проверить!
   Шайка мятежников уже выбиралась из толпы, чтобы броситься к основанию помоста. В прочные дверцы, закрывавшие низкий проход под стеной, ударились возникшие невесть откуда булыжники. Кто-то притащил лом, и дверь не устояла. Какой-то мальчишка-подмастерье, юркий, как угорь, нырнул в черную дыру и мгновение спустя показался наружу, сжимая в руках тускло мерцающие черные линзы. Запрыгнув на помост, подмастерье поднял над собой раму с линзами и, показав их толпе, швырнул на камни мостовой. Устройство разлетелось вдребезги. Изображение в тот же миг погасло, и тут толпа взорвалась.
   Казалось, — они позабыли все: долг, приличия и гражданские обязанности — забыли даже Автонна. Тот, кто устоял перед наваждением, должен был остановить и объяснить им истинную суть вещей. Верховный судья величественно шагнул вперед.
   — Слепые, глупые, дерзкие дети, — сурово обратился он к забывшей свое место черни. — Что за безумие овладело вами? Или вы хотите прогневить Благодетеля, чьи страдания хранят вас от зла? Прекратите эти недостойные выкрики и объедините свои голоса в хвале Автонну; смиритесь и очиститесь…
   Камень, просвистев в воздухе, попал ему в лоб, что до глубины души поразило верховного судью. Коснувшись лба рукой, он недоверчиво уставился на свои измазанные кровью пальцы.
   Площадь замерла. Люди словно не могли поверить, что у него, как у обычного смертного, течет кровь. Затем тишину прорезали новые крики, множество голосов слились в рев. Новые камни полетели в верховного судью и остальных членов Трибунала, растерянно сгрудившихся на заднем краю помоста.
   ЛиГарвол еще раз попытался воззвать к толпе, по его голос затерялся в яростном гуле. Он шагнул назад, вскинув руки в тщетной попытке защититься от булыжников. Отступая, он невольно отыскал взглядом прикованного пленника. Голубые глаза сына Равнара смотрели прямо на него, но в них была лишь светящаяся пустота, и судья с ужасающей уверенностью понял, что перед ним — не смертный, а Злотворный, явившийся в обличье человека, чтобы принести тьму в этот мир.
   Гнас ЛиГарвол должен был предостеречь их. Нечестивые, неблагодарные жители Ли Фолеза показали себя недостойными его заботы, — и все же он не мог покинуть их Даже теперь. И он попытался заговорить, но людское море взметнулось приливной волной и захлестнуло его. Чьи-то Руки швыряли его из стороны в сторону, били и рвали, со всех сторон летели плевки и брань. Потом его втащили вверх по деревянной лестнице к краю нависающей над котлом площадки.
   Судья понял, что его ждет, но в его душе не было места страху. Автонн защитит своего самого преданного слугу. Время для Гнаса ЛиГарвола словно замедлило свой ход или вовсе остановилось. За долю секунды он увидел всю площадь: бушующую толпу мятежников, терзающих его помощников-судей, осаждающих Сердце Света, взламывающих двери и врывающихся в коридоры, освященные Защитником Автонном. И самое худшее, самое ужасное — он увидел, как ослепленные безумием люди сбивают оковы с пленника, освобождают Злотворного, тем самым готовя окончательную погибель себе и всему миру. ЛиГарвол взглянул на создание, принявшее облик сына Равнара ЛиМарчборга, и различил наконец под личиной его нечеловеческую сущность — темную, устрашающую тень уродливых очертаний, в которой горели торжеством злые голодные глаза.
   Кажется, он один видел это: он один обладал незамутненным внутренним взором, проникающим сквозь все покровы. Но Автонн видит все, Автонн поможет…
   Верховный судья почувствовал, что его поднимают вверх, и тело его обрушилось навстречу кипящему морю, ушло под воду, едва не задев бессильно колыхавшийся труп Дремпи Квисельда. Какой-то миг он верил, что Автонн защитит его от боли, и тут боль ударила, много страшнее, чем все, что он мог себе вообразить. Но сознание почему-то не гасло. Мгновения растянулись в века, пытка длилась, и ни смерть, ни Автонн не являлись, чтобы положить ей конец.
   Он все еще был в сознании, когда пятеро судей, один за другим, с воплями рухнули в котел. Эти мучились недолго. Их крики затихли, и тела погрузились в бурлящую воду. Но искру жизни в истинно праведном человеке погасить было не так легко, и верховный судья продолжал страдать. Над ним вдоль кромки котла склонялись лица его убийц, лица, пылающие гневом и ненавистью. Искаженные рты изрыгали проклятия.
   А прямо над ним сияло голубое летнее небо. Крик горького отчаяния вырвался у верховного судьи Гнаса ЛиГарвола, когда он увидел, как огромная тень вздымается, заграждая собой синеву, и узнал в ней облик торжествующего зла.

22

   Тредэйн сидел в отцовском кабинете, глядя на стоявшие перед ним песочные часы. Все эти месяцы он расходовал силу, не считаясь с ценой ради достижения цели, и теперь тусклый пепел почти заполнил нижнюю колбу. Светящихся песчинок осталось совсем немного. Их можно было растянуть на много десятков лет, используя их по одной за раз или не тратя вовсе. С другой стороны, их хватило бы на одно настоящее чудо.
   Итак?
   Он отвел взгляд от стола, осмотрелся. Ни пылинки па полках, книгах и немногочисленных креслах. Чисто было и в соседних комнатах, прежде принадлежавших Равнару ЛиМарчборгу. А теперь — ему.
   Или не ему? После яростного бунта на площади Сияния — после убийства шестерых членов Трибунала, в том числе самого Гнаса ЛиГарвола, и нескольких тюремщиков, после освобождения заключенных, пожара, разгоревшегося в здании суда, и последовавшего за всем этим указа дрефа о роспуске Белого Трибунала — некоторые положения закона представлялись довольно зыбкими.
   Например, о законном владельце особняка ЛиМарчборгов. По всей вероятности, следовало бы обратиться к дрефу с прошением о восстановлении прав законного наследника, и прошение было бы удовлетворено. Большая часть несправедливо конфискованной Трибуналом собственности по всей Верхней Геции уже возвращена законным владельцам. Однако Тредэйн ЛиМарчборг не потрудился подать прошение, и, следовательно, собственность баронессы Эстины ЛиХофбрунн пока что оставалась во владении ее второго мужа, Крейнца ЛиХофбрунна.
   Но барон ЛиХофбрунн, по-видимому, особняком не интересовался. Разумеется, бдительный лорд Крейнц не мог не заметить, что в особняк его покойной жены вселился новый жилец, однако он предпочел закрыть глаза на это обстоятельство. Возможно, тяжба с благородным ландграфом Тредэйном ЛиМарчборгом представлялась ему безнадежной или попросту нежелательной. Как бы то ни было, барон смолчал.
   Так что Тредэйн мог спокойно жить в отцовском доме и делать с ним, что ему вздумается. Правда, он не нашел в себе сил на большие перемены. Нанял работника вытереть пыль в комнатах отца и перевез туда свои вещи. Отъезд из дома номер шестнадцать на Солидной площади произошел легко, поскольку почтенный Айнцлаур, освобожденный из Сердца Света бунтовщиками, невредимый, но, естественно, раздосадованный неприятными переживаниями, дал Тредэйну ясно понять, что больше не желает иметь мнимого доктора своим жильцом. Серебряные ауслины Тредэйн давно разменял на банкноты и ценные бумаги, а вещи легко уместились в один саквояж. Теперь все это переехало в комнаты лорда Равнара.
   Остальная часть дома осталась нетронутой. Мебель так и стояла в полотняных чехлах, повсюду была пыль, заколоченные ставни не пропускали лучей осеннего солнца. Не дом, а фамильный склеп. Вообще-то давно следовало бы открыть окна, впустить в дом свежий воздух… Он ведь не выходил на улицу уже… сколько? Несколько дней? Дольше? Единственное человеческое лицо, которое он видел за это время, принадлежало мальчишке-разносчику из ближайшей таверны, но и с ним Тредэйн особо не разговаривал. Надо было хоть что-то предпринять. И он обязательно займется всем этим — со временем, когда дойдут руки…
   Ни одно дело не казалось ему стоящим хлопот. Его дело было сделано, и теперь все кончилось.
   Он наказал, виновных. Он восстановил справедливость. Заодно он помог свергнуть Белый Трибунал — тоже приятно. Гленниан и ее приятели-Мухи, те, что остались в живых, могут быть довольны. Возможно, довольна и вся Верхняя Геция. Тредэйн догадывался, что это так, но наверняка сказать не мог, потому что не видел Гленниан ЛиТарнграв с того дня, когда она застала его за беседой с Ксилиилом.