…находятся среди нас неблагодарные… злобные и не желающие видеть истинный Свет… За мимолетное и иллюзорное могущество, которое люди называют колдовством, они продают жизненную силу… Они презрели долг рода человеческого, они отсекли себя от нас, от нашего мира и от всего сущего… мы также отрекаемся от связи с ними. Мы отвергаем их, изгоняем из рода людей…
   Странно, что его совесть говорит голосом верховного судьи Гнаса ЛиГарвола.
   Совесть или попросту суеверный страх? Какой уж там «суеверный»! Вот он, Злотворный Ксилиил, прямо перед ним.
   Голос Злотворного прервал его внутреннюю борьбу.
   Я дам тебе силу восстановить справедливость.
   — Разве ты можешь изменить прошлое? Можешь вернуть мне потерянные годы?
   Прошлое не существует в реальности, и потому его нельзя изменить. Я дам тебе силу изменить свои воспоминания.
   — Это под силу любому сумасшедшему, мечтателю или пьянице, и помощь им не требуется. Можешь ты вернуть к жизни отца и братьев?
   В том смысле, как ты о них думаешь, твой отец и братья более не существуют, и вернуть их невозможно. Я дам тебе силу создать их совершенные копии.
   — Мне не нужны заводные куклы!
   Я дам тебе силу наказать виновных, врагов твоей семьи.
   — Виновных? Врагов? Не понимаю.
   Загляни в прошлое.
   Тред машинально открыл глаза. На сей раз видение возникло не в голове, а соткалось перед ним из воздуха. Две маленькие фигурки, точь-в-точь как живые — заводные куклы? — ясно видимые на темном фоне, наводящем на мысль о затененной, скудно обставленной комнате. По длинному носу и узкому подбородку Тред мгновенно узнал крошечного двойника верховного судьи Гнаса ЛиГарвола. Перед судьей стояла женщина. Угловатая худощавая фигура, лицо с тонкими поджатыми губами, веснушки на высоких скулах. Мачеха, несносная леди Эстина. Он не вспоминал о ней все эти годы.
   Двойники беседовали, и голоса их, преодолевавшие пространство и время, звучали негромко, со странным звоном, но каждое слово доносилось до Тредэйна как нельзя ясно.
   Он явно слышал разговор с середины:
   — Будьте благоразумны, миледи… ваш муж, несомненно, виновен во всех приписываемых ему преступлениях, — с беспощадной настойчивостью утверждал ЛиГарвол.
   Тред застыл. Прошедшие годы растаяли без следа. Он снова был в Сердце Света, и слышал тот же голос, те же слова…
   — Муж мой виновен во многом, верховный судья… во многом, — отвечала Эстина, — но этой вины я за ним не признаю.
   — В глубине души вы знаете, что все здесь изложенное — правда. Ну же, поразмыслите. Вы все утро перечисляли едва ли не бесконечные прегрешения благородного ландграфа…
   — О, я и десятой доли не упомянула! Вы не представляете, как он жесток ко мне, сколько ран он мне нанес! Этого никто не знает, он слишком хитер, он умудряется сохранять внешние приличия. В глазах всего мира он так благороден, так чист и великодушен, он безупречен! В глазах всего мира Равнар ЛиМарчборг кажется безупречным! Он притворщик, лжец, он кого угодно заставит ему поверить! Но позвольте мне рассказать вам, как этот благородный ЛиМарчборг…
   — Вы уже рассказывали, миледи, и довольно долго. Теперь давайте выделим главное, то, что, в конце концов, поможет нам обнаружить истину. Он притворщик, вы говорите? И лжец?
   — В нем нет ни крупицы правдивости, вся его добродетель — подделка! Сколько раз он говорил мне, как важно для него, чтобы я была счастлива! Но стоит взглянуть на его поступки , и увидите, что он вовсе обо мне не думает! Он больше и не смотрит на меня. Он стал далеким, равнодушным, а ведь прекрасно знает, что я ради него на все готова! Я ему говорила… Я плакала, я на коленях вымаливала у него любви! Даже угрожала, что покончу с собой — и я не шутила, клянусь, я это сделаю — но ему нет до меня дела. Бормочет какие-то ничего не значащие, лживые утешения, и снова торопится уйти. Меня это безумно выводит из себя! Я убить готова, его или себя… По-моему, он и сам хочет меня убить. Он был бы счастлив избавиться от меня, чтобы проводить все время со своими пустоголовыми сыночками! Как будто я не родила бы ему настоящих сыновей! Скажите, верховный судья, скажите честно, станет ли хороший муж прятаться от жены, не замечать ее, уклоняться от близости? Станет ли он…
   — В этом я не судья. Вы обвиняете благородного ландграфа во лжи. Должен ли я понять, что вы сомневаетесь в его супружеской верности?
   — Я часто задумывалась… доказательств нет, но это бы объяснило… да, я иногда чувствую , что он…
   — Чувства не обманывают вас, мадам. Вы проникли в самую суть характера ЛиМарчборга. А теперь, мадам, призовите на помощь свой разум. Не логично ли было предположить, что личность, склонная к предательству и изменам в отношениях со своими близкими, окажется столь же бесчестной по отношению ко всему человечеству в целом?
   — Об этом я ничего не знаю. Могу заверить только, что со мной он обращается самым недостойным образом — просто позорно! Я в самом деле думаю о самоубийстве… все время, вы знаете!
   Кукла плакала, крошечные слезинки скатывались по покрасневшим щечкам.
   — Нас интересует более важный вопрос, — судья ЛиГарвол холодно взирал на это жалкое зрелище. — Благородный ландграф ЛиМарчборг предал все человечество, осквернив себя колдовством. Это установленный факт. Преступник и его сообщники должны как можно скорее предстать перед судом. Я ожидаю от вас помощи в этом деле. Я требую ее.
   — Верховный судья ЛиГарвол… — женщину душили рыдания. — Я уже объяснила, что я ничем не могу вам помочь. Может, все, что вы говорите, и правда, я даже уверена, что это правда, но я ничего не могу доказать. Я никогда не видела и не слышала, чтобы мой муж занимался запретными таинствами.
   — Возможно, в своей невинности вы не сумели распознать зло.
   — Ну, это возможно… Не знаю…
   — Мы уже выяснили, что благородный ландграф, чуждаясь вашего общества, часто искал уединения.
   — Очень часто! Запирается в кабинете. Я ему говорила, что мне обидно, даже грозилась как-то поджечь дверь, если он не откроет. Он, конечно же, слышал, но не отозвался. А я не позволяю так с собой обращаться, так что я взяла промасленных тряпок, сложила у двери и свечкой…
   — Возможно ли, что в одиночестве он проводит колдовские ритуалы?
   — Наверное, возможно, но…
   — Вы подпишете показания, заверяющие, что вы были свидетельницей подобных ритуалов.
   — Но я же ничего не видела! Я не знаю, чем занимается муж, когда он один.
   — Но вы подозреваете, не так ли? Вы заподозрили худшее, и не без оснований. И вы не только подозреваете… вы точно знаете, что за человек Равнар ЛиМарчборг.
   — О, я одна это знаю! Я могла бы рассказать вам…
   — Вы расскажете об этом всему миру.
   — Я охотно расскажу всем, что он за человек — он этого заслужил. Но присягнуть, что я видела что-нибудь, хоть немного похожее на колдовство…
   — Миледи, есть правда малая и правда великая. Позвольте пояснить. Несомненно, величайшей и высшей правдой является та, что точнее всего отражает объективную реальность. Всякая правда, в конечном счете, стремится к этому. В нашем случае, как вы понимаете, вина благородного ландграфа ЛиМарчборга очевидна. Разоблачая его преступление и подтверждая его вину, постигнутую вами интуитивно, вы послужите истине в самом строгом смысле этого слова.
   Эстина задумчиво насупилась.
   — Кроме того, вы послужите справедливости, — продолжал ЛиГарвол. — Вы послужите всему человечеству, которое Равнар ЛиМарчборг бессовестно предал, и ваше доброе деяние не будет забыто. Как вам известно, все домочадцы колдуна подвергаются пристрастному допросу. При наличии подозрений рекомендуется прибегать к Великому Испытанию.
   Эстина метнула испуганный взгляд на судью и вздрогнула, как будто вспомнив, кем является ее собеседник.
   — Выказывая верность делу, которое защищает Белый Трибунал, — ровно продолжал верховный судья, — вы очищаете себя от подозрений и, таким образом, избавляетесь от значительных неудобств. Более того, признавая ваши заслуги, Трибунал может ограничить свое право на имущество осужденного лишь частичной конфискацией.
   — Что-нибудь останется?
   — Значительная часть.
   — Значит, его мальчишки…
   — Несомненно, участвовали в преступлении отца и разделят с ним наказание.
   Эстина замерла, глядя на судью. Даже сейчас невозможно было не заметить, каким расчетливым стал ее взгляд. Если от троих мерзких мальчишек удастся избавиться, собственность Равнара ЛиМарчборга, или то, что оставит от нее Белый Трибунал, перейдет к его вдове, которая, безусловно, заслужила изрядное вознаграждение за свои страдания. Отказ сотрудничать с Трибуналом повлечет за собой последствия, о которых даже думать не хочется. И главное, самое соблазнительное — это надежда на… справедливость. Бесчисленные обиды, нанесенные безразличным, равнодушным, бесчувственным мужем, жгли сердце леди Эстины. Пренебрежительная любезность, вежливые отговорки, разочарование, унижение, боль невостребованной любви, судороги бессильной ненависти — все, что ей пришлось вынести — она ничего не забыла, никогда не забудет, но отплатить, расквитаться с ним… хоть как-то вернуть уважение к себе…
   Хоть какое-то облегчение.
   — Он совершил много зла, — объявила леди Эстина. Собеседник молчал, и она, смутившись, добавила торопливо: — Я исполню свой долг, чего бы мне это ни стоило. — Все еще не слыша ответа, она проговорила, словно оправдываясь:
   — Я сделаю все, что могу, чтобы над ним свершилась высшая справедливость. Если моего свидетельства недостаточно, это не моя вина.
   Гнас ЛиГарвол наконец заговорил, глядя на женщину сверху вниз.
   — Пусть это, — произнес он, — вас не заботит.
 
   Душа Тредэйна превратилась в ледяную глыбу, но в мыслях бушевал огонь. У него не было времени поразмыслить над этими чувствами, потому что картинка перед ним задрожала и стала расплываться. Когда она проявилась вновь, леди Эстина исчезла. Судья ЛиГарвол сидел все в той же полутемной комнатке, но теперь ее освещал огонек свечи. Перед ним стоял низкорослый, полный мужчина с дряблой кожей. Совершенно незнакомый.
   Хотя… Тредэйн нахмурился. Пухлое личико с круглыми щеками, вздернутым носом и блестящими глазками что-то смутно напоминало. Где-то он его видел, и не раз, только очень — давно. Он присмотрелся к темной одежде куколки. Вполне приличный костюм, но явно неподходящий для знатной особы. Непритязательная одежда подразумевала невысокое положение в обществе.
   — Его вина несомненна и приговор неизбежен, — утверждал верховный судья.
   Представление опять начиналось с середины.
   — Если он неизбежен, зачем вам мое содействие? Нельзя ли обойтись без него? — человечек облизнул сухие губы. — Разве вам больше некого спросить?
   — На суде, — невозмутимо продолжал ЛиГарвол, — будут представлены полные списки наших союзников и врагов. В котором из них вы предпочли бы увидеть свое имя?
   — Я счастлив служить Белому Трибуналу. — Побледневшие лицо говорящего противоречило страстности его заявления. — Но я не совсем понимаю, что от меня требуется. Я что-то неверно понял, или верховный судья уже заручился свидетельством жены благородного ландграфа ЛиМарчборга?
   — Эта женщина болтлива, неумна и подвержена перепадам настроения, — равнодушно произнес ЛиГарвол. — Трибунал предпочитает не полагаться на показания столь ненадежных свидетелей. Кроме того, показания леди Эстины не содержат никаких сведений о деятельности вашего господина, вина которого, хотя и установлена, должна быть доказана перед судом. Для этой цели желательно было бы получить показания одного из слуг ЛиТарнграва.
   Одного из слуг ЛиТарнграва! Ну конечно. Теперь Тредэйн вспомнил, где видел этого человека. Перед ним — двойник почтенного Дремпи Квисельда, управляющего в доме благородного ландграфа Джекса ЛиТарнграва. Бывший управляющий. Бывшего ландграфа.
   — Понимаю, — Дремпи Квисельд сглотнул.
   — Естественно было бы предположить, — заметил верховный судья, — что лицо, занимающее в доме подсудимого такое высокое положение, как вы, пользуется доверием своего господина.
   — Не то чтобы доверием , но…
   — И, тем не менее, вы имели возможность наблюдать за благородным ландграфом ЛиТарнгравом. Вы, бесспорно, обладаете сведениями, которые можно рассматривать как конфиденциальные.
   — Верховный судья, прошу вас, поймите… Мои предки из поколения в поколение служили ЛиТарнгравам. До меня управляющим был мой отец, и я надеюсь, что мой сын займет это место после меня. Мы всегда служили честно, и…
   — Верность — редкая добродетель, почтенный Квисельд, — задумчиво протянул ЛиГарвол. — Однако она должна принадлежать достойным. Вы, как человек, наделенный определенной свободой, ответственны за выбор достойного предмета своей преданности. Если вы ошиблись в выборе, в этом только ваша вина. Вы меня понимаете?
   — Да, верховный судья.
   — Надо ли говорить, — продолжал ЛиГарвол, — что в первую очередь человек несет ответственность за человеческий род в целом? Следовательно, его первоочередная обязанность — оказывать посильную помощь в выявлении и искоренении колдовства. Этот долг преобладает над всеми прочими.
   — Я понимаю, верховный судья.
   — Однако отрицать значение прочих обязанностей может лишь человек, прискорбно обделенный умом. Нельзя, например, сбрасывать со счетов вашу преданность своей семье.
   — Мне уже дали понять, верховный судья…
   — Вы упомянули своего сына — полагаю, вы высоко его цените?
   — Мой Пфиссиг — толковый, славный паренек. Когда-нибудь из него получится отличный управляющий.
   — Возможно, его ожидает лучшая судьба, поскольку его отцу теперь представляется возможность принести пользу одновременно и человечеству, и своим близким. Объясняю. После осуждения Джекса ЛиТарнграва как сообщника колдуна все имущество благородного ландграфа переходит в собственность Белого Трибунала. Как вы знаете, ЛиТарнгравы владеют огромным состоянием. Трибунал так же щедр в вознаграждении своих друзей, как беспощаден в преследовании врагов.
   При последнем замечании слушатель вымученно улыбнулся.
   — Пора доказать, кому принадлежит ваша верность, почтенный Квисельд, — игрушечный голосок куклы верховного судьи приобрел странную гулкость. Должно быть, голос настоящего судьи ЛиГарвола звучал в далеком прошлом подобно колоколу. — Настало время показать, на чьей вы стороне.
   Дремпи Квисельд пыхтел, надувал щеки, заламывал пальцы и бледнел, не в силах решиться. Наконец он заговорил:
   — Я как-то подслушал их разговор — моего господина, Джекса ЛиТарнграва, и его друга Равнара ЛиМарчборга. Я слышал, как они говорили, когда думали, что их никто не слышит, глубокой ночью. Порой я наблюдал за ними и содрогался от ужаса перед зрелищем, представавшим моим глазам. Теперь, наконец, чувство долга возобладало над страхом, и я поведаю вам всю правду.
   Судья ЛиГарвол, сложив ладони, взглянул на него с высоты своего положения.
   — Со всеми подробностями, — приказал он.
* * *
   Видение поблекло и исчезло. Тредэйн стоял, уставившись в пустоту. Мысли с трудом ворочались в голове, не в силах справиться с лавиной новой информации. Все эти страшные годы он не винил в своем несчастье никого, кроме безликого Белого Трибунала. Правда, его беспощадный фанатизм воплощался для Тредэйна в облике верховного судьи, но ненависть была направлена на весь Трибунал в целом. Ему никогда не приходило в голову, что отца и братьев погубило предательство. Но теперь, узнав о нем, Тредэйн не усомнился в том, что именно так оно все и было, правдивость виденных им сцен была очевидна с первого взгляда.
   Тред равнодушно подумал, что ему следовало бы испытывать ярость или ненависть. Ничего подобного он в себе не находил. Ледяная бездна и пламя, дрожащее на ее краях. Впрочем, он подозревал, что пламя скоро разгорится ярче и растопит лед безразличия.
   И еще этот голос, вторгающийся в сознание:
   Предложи мне себя, по собственной воле, без принуждения.
   До того ли ему было сейчас! Тредэйн с трудом понимал значение слов. Мысли его были прикованы к картинам прошлого, к звенящим голосам крошечных игрушечных людей. Но нужно было что-то отвечать.
   — Дай мне время, — сказал он вслух.
   Ответ не замедлил прийти, но исходил он не от Ксилиила. Тредэйн уловил отрывистые удары и крики. Оживая, он сообразил, что стражники берегового поста обнаружили дверь за портьерой и пытаются взломать ее.
   Времени больше не было.
   И он снова заговорил вслух:
   — Я предлагаю тебе себя, по собственной воле, без принуждения.
   Слова прозвучали, и Тредэйна охватил безумный восторг. Чужой разум, слившийся с его сознанием, излучал глубокое понимание. Минуло бесконечное мгновенье, и мир изменился. Тело его осталось неподвижным, но сознание покинуло привычный мир и встретилось с Ксилиилом в иной точке бытия. Вокруг лежала тьма, и единственным светом здесь было сияние Злотворного, переливавшееся плавными волнами в лад беззвучной мелодии. Однако Тред едва замечал его, пораженный открывшимся ему внутренним миром Ксилиила. Смертный слился с ним и затерялся в его глубинах.
   Раскаленное знание прожигало его, сквозь наслоения, оставленные жизнью, пробиваясь в недра памяти, и там навеки оставляло неизгладимое клеймо. За всю свою жизнь он не видел, не слышал, не ощущал ничего так живо и близко, как открывшийся перед ним дар Ксилиила.
   Знание ошеломляло, но не причиняло боли и даже почти не пугало. Силы разума возрастали, постигая новое могущество. И Тредэйн чувствовал, как они набирают огромную, неописуемую мощь. Страх растаял, поглощенный экстазом познания. Сейчас он не ощущал самого себя, растворившись в беззвучном взрыве, в мимолетном ощущении единства со всей вселенной.
   Все кончилось слишком скоро. Разум и тело воссоединились. Тредэйн вернулся в себя, но вернулся преображенным. Он стоял в мастерской Юруна Бледного, слушал лихорадочное биение крови в висках, обливался потом, у него кружилась голова, но он глядел на мир с высоты своего Знания. Наверху стражники колотили в дверь сооруженным на скорую руку тараном. Злотворного Ксилиила не было видно, но Тред чувствовал, что тот пока еще не ушел далеко.
   Оглядываясь, Тредэйн сразу заметил перемены. Прежде всего, несколько инструментов, назначение которых было ему неизвестно, вдруг стали знакомыми и понятными. Кроме того, в углу возникло новое яркое голубое свечение.
   Оно манило к себе, и Тред с опаской приблизился. На низком, не замеченном им раньше столике, стояли песочные часы. Вещица легко уместилась бы в кармане. Никаких украшений. Только песчинки светятся ярким светом. Удивительно, как он раньше не заметил их. Тред невольно покачал головой. Не мог он не заметить такого яркого сияния.
   Нагнувшись пониже, чтобы рассмотреть стеклянный сосуд, он заметил, что часы не работают. Трубочка, соединявшая колбы, оказалась чем-то забита и горящие крупицы не находили выхода из верхней колбы. Нижняя была пуста. Часы предназначены для него, это, по крайней мере, было понятно. Но зачем и что означает этот подарок, оставалось тайной, а времени ломать над ней голову у Тредэйна уже не было, потому что сверху донесся громкий треск и торжествующие вопли. Ветхая дверь не выдержала.
   Вниз по ступеням загрохотали шаги, и желтый луч фонаря пронзил голубоватый полумрак мастерской Юруна. Четверо стражников берегового поста ворвались в комнату. Прежде их было пятеро. Один, стало быть, остался сторожить выход. Увидев Треда, они замерли на месте, в изумлении уставившись на свою добычу. Что поразило их: полная неподвижность жертвы или ее непроницаемое, безмятежное спокойствие? Или, быть может, пережитое оставило на нем видимый след, и теперь его, наподобие нимба, окружал сияющий ореол?
   Первое удивление прошло, и вооруженная четверка медленно двинулась на него. У каждого был мушкет, а у одного с пояса свисали кандалы. Тред смотрел на них без малейшего интереса. Они представлялись ему мелкими и докучливыми, как суетящиеся муравьи. Один из них что-то говорил. Губы его медленно шевелились.
   Прислушавшись, Тредэйн без труда понял бы каждое слово, но к чему? Кто станет вслушиваться в жужжание насекомых?
   Один из стражей нацелил на него свое оружие, и это движение привлекло внимание Тредэйна. Следовало защищаться, и знания, выжженные в его памяти, немедленно подсказали способ. Почти не задумываясь, он обратился к недавно обретенной силе, чтобы создать перед собой прозрачный, непроницаемый воздушный щит. Звуки голоса свободно проходили сквозь этот щит, но Тредэйн не задумывался над смыслом слов. Докучливый муравей выстрелил, и колдун внимательно мысленным взором проследил путь заряда от дула мушкета до соприкосновения со щитом — и обратно. Незадачливый стражник, пораженный в сердце собственной пулей, рухнул на каменный пол мастерской. Второй повторил ошибку товарища — и кончил не лучше. Двое оставшихся повернулись и бросились к выходу.
   Но они видели слишком многое, и нельзя было позволить им разнести слухи об увиденном. Тред не без труда направил блуждающие невесть где мысли в нужное русло. Убить их было несложно, но Тредэйн инстинктивно чурался убийства. Он поискал другие пути и выбрал один из них.
   Стражники уже выбегали из дома, но Тредэйн легко нащупал их охваченные паникой мысли и коснулся их. Недавние воспоминания испарились, оставив пустоту на месте последних суток. Покидая их сознание, Тред успел ощутить замешательство и недоумение своих жертв.
   Теперь можно было расслабиться. Невидимый щит, не поддерживаемый больше волей колдуна, перестал существовать. Только сейчас сказалось все напряжение этого дня, и силы вытекли из тела Тредэйна, как кровь из рассеченной артерии. Стены медленно закружились вокруг него, и колдун позволил себе обмякнуть, опустившись на пол. Холодный камень коснулся щеки, глаза закрылись, и он крепко уснул.
* * *
   — Мой доклад, верховный судья, — майор Фрайнель из полка Солдат Света отдал честь и шагнул к выходу.
   — Минуту, — Гнас ЛиГарвол жестом остановил его. — Подождите здесь, пока я прочту.
   Фрайнель подчинился приказу с явной неохотой, что не ускользнуло от внимания судьи. Следовало бы поинтересоваться, что отягощает совесть доблестного офицера, но это могло подождать. Судья ЛиГарвол углубился в чтение и перестал обращать внимание на замершего перед ним человека.
   Довольно длинный доклад подтверждал донесение о крупном восстании, поступившее неделю назад из крепости Нул, после чего тщательно подводил итоги. Бунт Постного Дня — намного превосходивший все прежние беспорядки, имевшие место в стенах тюрьмы, — начался в тюремном дворе под стенами запертой столовой, затем быстро распространился на Западный и Центральный двор, а далее — во все помещения крепости. Сражение продолжалось весь день, приведя к значительным потерям с обеих сторон, и даже подкрепление, прибывшее из Берегового поста, не сумело полностью восстановить порядок. Несколько самых отчаянных бунтовщиков заперлись в Западной башне и удерживали ее до утра. Прибывшие на рассвете солдаты под командованием майора Фрайнеля окончательно подавили последнее сопротивление. Осажденные в Западной башне заключенные, оказавшись перед выбором — сдаться или умереть — предпочли смерть. В их распоряжении каким-то образом оказался бочонок с порохом, который они и подорвали в районе полудня. Последовавший взрыв полностью уничтожил Западную башню, находившихся в ней заключенных и нескольких оказавшихся поблизости Солдат Света, поставив жирную точку в Бунте Постного Дня.
   Начиная с этого времени крепость приводили в порядок. Тела были подобраны, по возможности опознаны, захоронены или, в зависимости от того, кому они принадлежали, отправлены на Костяной Двор. К сожалению, почти все тела, оставшиеся после взрыва Западной башни, сильно обгорели, что делало опознание совершенно невозможным. Оставшиеся в живых заключенные, уличенные в активном сопротивлении, были подвергнуты соответствующим санкциям, так же как и пытавшиеся совершить побег под прикрытием бунта. Все беглецы были возвращены — живыми или мертвыми, за одним исключением. Личность исчезнувшего до сих пор не установлена. Отмена всех льгот и сокращение пайка послужит назиданием для всего контингента тюрьмы. Спокойствие в крепости Нул восстановлено, и последствия беспорядков, несомненно, вскорости будут полностью устранены. Несколько изменений во внутреннем распорядке, введенные по распоряжению майора Фрайнеля, исключат все возможности повторения подобных событий в будущем.
   Гнас ЛиГарвол просмотрел список введенных майором изменений и не мог не одобрить их эффективности и беспощадной строгости. Затем он пробежал глазами следующие страницы, содержащие показания свидетелей, список поврежденного имущества и перечисление потерь, включавших и список заключенных, опознанных лишь предположительно. Его взгляд задержался на одном из абзацев:
 
   ЗК №13. ЛиМарчборг, Тредэйн. Пол. Уровень 4, коридор Д, камера 5.
   Останки обнаружены в Западной башне, опознаны предположительно, 00012; 6709. Подтверждение неопределенно.
   Кости направлены на сохранение, 00012; 6711.