Эта мысль ему не понравилась. Он — Дремпи Квисельд, друг Белого Трибунала, противник колдовства и всего, связанного с колдовством. Это единственно выгодная позиция, Дремпи отлично это знал. Как же получилось, что он лежит здесь, держа в руках предмет весьма сомнительного толка? Да что там «сомнительного»! Явно противозаконный! Он сам не знал, как это вышло, но что есть, то есть. Он держал Железное Око в руках. Что за тип этот иностранец? Квисельд бросил короткий взгляд на врача. Лицо доктора оставалось практически невидимым и в любом случае непроницаемым.
   Надо немедленно избавиться от колдовского устройства сообщить о его изобретателе. Так, бесспорно, будет лучше. Так будет безопаснее… Вот только… Только… поддавшись искушению, Квисельд снова заглянул в Око, чтобы увидеть судью, склонившегося над каким-то письмом. Да, скорее всего над письмом. О чем тут тревожиться, если во всей этой груде бумаг нет ордера на арест главы дома Квисельд?
   А с чего бы ему там быть? Нелепая мысль. Нелепая?
   Верховный судья ЛиГарвол занят обычной работой… Кажется.
   Зато это Железное Око — далеко не обычно. От него прямо-таки разит колдовством, а тот, кто им пользуется, напрашивается на Очищение. Но такой судьбы можно легко избежать, незаметно опустив донос в «Голодный рот». Короткое письмо, разоблачающее доктора Фламбеску как колдуна или торговца колдовскими устройствами, освободит почтенного Квисельда от любых подозрений в соучастии.
   Квисельд снова украдкой покосился на доктора. Его непроницаемое спокойствие начинало действовать на нервы. Это уже попахивает высокомерием! Дремпи за свою жизнь навидался довольно надменных взглядов и не намерен был терпеть их от какого-то иностранного выскочки.
   Откуда у вас эта вещь? Квисельд удержался от вопроса. Доктор наверняка не ответит. Да и нужно ли ему, Дремпи Квисельду, об этом знать? Меньше будешь знать — крепче будешь спать. Ради собственной безопасности, лучше не вмешиваться в это дело, а это значит, в первую очередь, избавиться от Железного Ока.
   Квисельд повертел шарик в руках и не удержался — в последний раз заглянул в глазок. ЛиГарвол стоял у окна, с высоты Сердца Света обозревая город Ли Фолез.
   Редкая привилегия — в любое время видеть верховного судью.
   Опасная привилегия.
   Оторвав глаз от глазка, Дремпи начал с трудом излагать свою мысль:
   — Я полагаю…
   — Не торопитесь решать, — ловко перебил его доктор. — Советую вам пока оставить Железное Око у себя. Пользуйтесь им свободно. Если в ближайшие несколько дней вы не почувствуете улучшения, я подберу вам другое лечение.
   — Но ведь эта вещь явно…
   — Предназначена только для избранных. Я не часто прибегаю к таким средствам, но для главы дома Квисельд можно сделать исключение. Если в течение недели я не получу от вас известий, то буду считать, что лечение возымело действие.
   — Но…
   — Пока мой визит окончен, и желаю вам всего хорошего.
   — Фламбеска, деньги…
   — Поговорим о них в другой раз, — доктор Фламбеска низко поклонился и вышел. Дверь спальни закрылась за ним.
   Почтенный Квисельд лежал, не двигаясь, зажав в руке Железное Око. Он не собирался оставлять его у себя, но доктор распрощался так неожиданно, что Квисельд не успел вернуть устройство, да, пожалуй, ему не так уж хотелось расставаться с ним. Было еще не поздно обезопасить себя, позвать доктора обратно…
   Но время шло, а Квисельд лежал молча, насупив брови. А потом поднес Око к глазам.
 
   Тредэйн шел по коридору один. Его не провожали ни слуги, ни охрана. Предполагалось, что врач, выезжающий на дом, вполне способен сам найти дорогу к выходу. Предположение было верным: еще мальчишкой он часто бывал у ЛиТарнгравов и на удивление хорошо запомнил расположение всех комнат и коридоров. На ходу он оглядывался, то и дело узнавая знакомые предметы: бесконечные Цепи канделябров, витые колонны, огромные зеркала — все это было ему знакомо. В этом самом коридоре они с братьями играли в пятнашки. Их сапоги оставили темные отметины на натертых полах, слуги нажаловались, и мальчики получили выговор от отца…
   Воспоминания давние отвлекали Тредэйна от недавних воспоминаний о неприятном визите. Ему не хотелось возвращаться к мысли о почтенном Дремпи Квисельде. Намеченная жертва, враг, лежащий в постели и выглядящий таким…
   Маленьким. Жалким. Незначительным.
   Квисельд, бесспорно, гораздо опаснее, чем кажется на первый взгляд. Не стоит забывать, что за пухлыми губками скрываются ядовитые клыки.
   Тред вышел на площадку изогнутой лестницы, ведущей в огромную прихожую, и тут детские воспоминания нахлынули с новой силой. Отчего?
   Он был уже внизу, но прошлое словно окружило его сплошной стеной. Он снова был мальчишкой, а последние тринадцать лет — кошмарным сном. Сам воздух был пропитан сладкой горечью воспоминаний.
   И тогда он осознал, что слышит музыку — нежные, дразнящие слух звуки. Тредэйн невольно остановился, прислушиваясь. Кто-то играл на клавесине, играл с большим искусством. Мелодия увлекала за собой и казалась странно знакомой. Он уже слышал когда-то этот мотив, хотя не мог припомнить его сочинителя. Непонятно откуда подступила волна холодного ужаса. Музыка была пропитана солнцем и свежестью ветра — яркая, юная и невинная. Почему же эти чарующие звуки напоминают о темной близости неотвратимого рока?
   Тредэйн обежал зал глазами. Заметил приоткрытую дверцу и вспомнил, что за ней располагалась музыкальная комната. Тредэйн смутно припоминал это помещение — прежде оно не вызывало в нем особого интереса. Но теперь он был заинтригован.
   Подойдя едва ли не на цыпочках Тредэйн заглянул внутрь и узнал полузабытую картину: высокий потолок, расписанный облаками и крылатыми конями, сводчатые окна, теплый блеск паркетного пола и поразительное собрание инструментов, старинных и современных. Многие из них, при всей своей учености, он не знал даже по названию, но клавесин отличил без труда. За ним сидела юная девушка. Тредэйн увидел прямую стройную спину, затянутую в светло-коричневый бархат; длинную белую шею, тяжелый узел непокорных каштановых волос.
   Цвет этих волос подстегнул память. Необычный оттенок, он должен его помнить, должен знать, почему его бросает в холод от звуков этой мелодии.
   Она, должно быть, почувствовала его взгляд и обернулась. Лицо скорее милое, чем красивое, с тонкими, правильными чертами. И пара необычных, серо-зеленоватых глаз — умных, той неуловимо притягательной миндалевидной формы — под высоким изгибом темных бровей.
   Такие глаза ни за что не забудешь. Конечно, за тринадцать лет их взгляд изменился — и в то же время они остались прежними. Маленькая Гленниан ЛиТарнграв, совсем взрослая. Воспитанница предателя, погубившего ее отца. Тредэйн давно узнал, что она живет здесь, но не сумел выяснить, знает ли девушка, какую роль сыграл ее опекун в судьбе Джекса ЛиТарнграва. Он не придавал этому вопросу большой важности, для его целей это не имело ни малейшего значения, но теперь Тредэйн задумался.
   Зато больше не приходилось гадать, откуда-то беспокойство, которое вселяла в него подслушанная мелодия. Он узнал мотив, который напевала маленькая Глен во время их долгого путешествия от руин дома Юруна Бледного обратно, в Ли Фолез. «Это из моих», — сказала она тогда с застенчивой небрежностью, но мелодия обладала странной властью. Время на миг съежилось, и Тредэйн снова был мальчиком, спешащим домой через осенний лес, слушая песенку, и не представлявшем, что за несчастье ожидает его по возвращении.
   Она смотрела прямо на него, или сквозь него, и Тредэйн догадался, что чарующая мелодия перенесла и ее все в тот же день. Появилось искушение развернуться и бежать, но Тредэйн остался. Узнать его в подобном наряде невозможно. Впрочем, надолго задерживаться здесь он и не собирался.
   — Миледи, — поклонился Тредэйн, — прошу простить Мне это вторжение. Меня пленила ваша игра. Я уже покидаю вас.
   — Подождите, — властно попросила она, и колдун послушался. — Вы — доктор Фламбеска? Тредэйн снова поклонился.
   — Вы были у почтенного Квисельда? — Ему стало неуютно под пристальным взглядом Гленниан.
   — Верно.
   — Мне не разрешают… — она осеклась. — Пожалуйста, расскажите, что с моим опекуном.
   С опекуном.… В ее голосе слышалась едва ли не любовь. Разумеется, она не знает, даже не подозревает, как на самом деле разворачивались события тринадцатилетней давности…
   — Он споткнулся, упал и рассек себе лоб. Повреждение незначительное, нет причин для беспокойства.
   — Вы уверены, доктор? Уже некоторое время у него такое настроение…
   — Почтенный Квисельд страдает от умеренной меланхолии. Я назначил ему лечение, которое, надеюсь, окажет свое действие.
   — Какое лечение?
   — Этого, миледи, я вам сказать не могу.
   — Да… да, конечно. Я понимаю. Скажите мне только, доктор, я могу что-нибудь сделать для него?
   Он едва ли не с болью видел, что девушка неподдельно встревожена. К тому же ее неуютно пронзительный взгляд, казалось, проникает сквозь темные стекла очков. Очень захотелось поскорее уйти.
   — Ему нужен отдых и покой. Оберегайте вашего опекуна от беспокойства и сильных переживаний. Долгий отдых от забот полностью излечит его.
   — Надеюсь! Спасибо, доктор Фламбеска. Вы очень добры.
   — Вовсе нет. А теперь, миледи, с вашего позволения, я…
   — Вернетесь на Солидную площадь? — ее лицо оставалось бесстрастным, и она не отводила взгляда. — У вас, кажется, много пациентов?
   — Именно так.
   — И с каждым днем все больше, насколько я понимаю. Вы ведь недавно в Ли Фолезе?
   — Я польщен теплым приемом, который оказан мне здесь.
   — Несомненно, вы его заслужили. А до того, как приехали к нам?..
   Праздное любопытство? Или нечто большее?
   — Я жил и работал там, куда забрасывала меня судьба, по большей части на родине, в Стреле.
   — А, судьба! Но вы, конечно же, бывали до этого в Верхней Геции?
   — Никогда.
   — Это странно…
   — Отчего же?
   У меня ощущение, что я уже видела вас прежде, а я редко ошибаюсь в таких вещах.
   — Вполне возможно, миледи. — Замешательство никак не отразилось на его лице. — Я часто прогуливаюсь по улицам вашего города, отдыхаю в парках, любуюсь на реку. Вполне вероятно, что я попадался вам на глаза.
   — Нет, я говорю о другом. Я вспоминаю прошлое, очень далекое прошлое.
   — Может быть, в другой жизни? — в его улыбке читалось недоверие.
   — Не настолько давно, — сухо возразила девушка. — Когда я была девочкой…
   — Я был далеко отсюда, в Эшеллерии. Если только вы не бывали там, вы, несомненно, ошибаетесь. А теперь, миледи, если вы позволите мне удалиться…
   — Я не ошибаюсь, — спокойно заметила Гленниан. — Дайте мне еще минуту, и я разгадаю вашу тайну. Память еще ни разу меня не подводила.
   Память… Вот его-то уж точно подвела память! Как он мог забыть — одаренный ребенок с поразительной памятью! В девять лет она могла, один раз взглянув на страницу книги, дословно пересказать ее содержание без единой ошибки. Она часто проделывала этот фокус для гостей своего отца, и весьма собой гордилась. Будь проклята ее необыкновенная память!
   Нельзя было попадаться ей на глаза. Надо постараться не повторять больше этой ошибки.
   — Я бы охотно дождался разгадки, но множество обязанностей заставляет…
   — Я замерзла, — резко прервала его Гленниан. Встав от клавесина, она быстро прошла к ближайшему камину.
   Очень худенькая, но у нее прекрасная фигура, заметил Тредэйн. И двигается красиво. Только жалуется напрасно, в комнате вполне тепло. Хотя, быть может, тринадцать лет в крепости Нул сделали его невосприимчивым к холоду?
   Огонь горел ярко, и поправлять его вовсе не требовалось, но по каким-то известным лишь ей одной причинам Гленниан ЛиТарнграв возилась с заслонкой. Лучше бы она этого не делала. Звякнул металл, и тяжелые клубы дыма повалили в комнату. Гленниан, раскашлявшись, руками отгоняла дым. Очень эффективно! Почему было глупой девчонке не позвать умелого слугу?
   Тредэйн бросился ей на помощь, нырнул в черный дым и, кашляя, вслепую нашарил и задвинул заслонку. Дым сразу потянуло в трубу, и огонь вспыхнул ярче.
   — Какая я неловкая, — пробормотала Гленниан. — Никак не научусь разбираться в этой домашней механике.
   Тредэйн моргнул. Кругом было темно. Сажа плотным слоем покрыла стекла его очков.
   — Простите меня, доктор, — извинилась Гленниан. — У меня есть платок, позвольте вам помочь.
   — Не нужно, я предпочитаю…
   — Чепуха, я просто обязана… — возразила она и быстрым движением сняла с него очки.
   Тредэйн с трудом удержался, чтобы не выхватить их из рук девушки. Все равно поздно. Она даже не притворялась, что протирает стекла. Гленниан держала очки в руках, внимательно рассматривая Тредэйна.
   — Да, — сказала она.
   — Я должен просить вас немедленно вернуть мне мою собственность, — он попытался продолжить игру. — Я страдаю болезнью глаз. Яркий свет причиняет мне боль.
   — Сочувствую. Эта болезнь, вероятно, появилась у вас недавно? Потому что у тебя всегда было отличное зрение, Тредэйн, а твои глаза ничуть не изменились. Их трудно забыть, и ты это прекрасно знаешь, раз потрудился спрятать их за очками.
   — Должен признаться, ваше обращение смущает меня, миледи, — Тредэйн не изменился в лице, хотя сердце стучало, как сумасшедшее. — Вероятно, я смогу лучше оценить вашу шутку, когда избавлюсь от неприятного ощущения. Будьте так добры вернуть…
   — Глаза у тебя не слезятся, даже не покраснели, — хладнокровно заметила Гленниан. — Никаких признаков воспаления, не гноятся, не припухли. Думаю, Тред, с глазами у тебя все в порядке.
   — Что за именем вы меня назвали?
   — Твоим собственным именем, Тредэйн ЛиМарчборг. Прошло много лет, но я его не забыла.
   — Вы забавляетесь за мой счет, миледи. Или заблуждаетесь, я думаю, но это легко разрешимо. Среди старших есть такие, кто служит в этом доме уже более двадцати лет Не позвать ли двоих-троих, чтобы спросить, кого напоминают им голубые глаза доктора Фламбески? — она дружелюбно улыбнулась.
   — Не стоит, — продолжать играть было бесполезно, и Тредэйн мгновенно потерял стрелианский выговор. — Ты права. Я Тредэйн ЛиМарчборг, — он увидел, как округлились ее глаза. Может быть, девушка не ожидала такой легкой победы. Колдун с удивлением заметил, что не так встревожен, как следовало бы. Отчасти ему было даже приятно вернуться к собственному имени. К тому же он был в силах отразить любую угрозу со стороны Гленниан ЛиТарнграв. Так что Тредэйн с неким отстраненным любопытством ожидал, что она будет делать дальше. Гленниан обрела дар речи.
   — Я думала, ты мертв.
   — Был. Это состояние оказалось временным.
   — Что с тобой случилось?
   — Ничего. За много лет — ничего.
   — Где ты был?
   — Меня не было. Я вернулся к жизни на Солидной площади.
   Каждый ответ заставлял ее вздрагивать, словно он захлопывал дверь за дверью перед ее лицом. Помолчав, Гленниан спросила:
   — Что ты здесь делаешь?
   — Меня вызвали исцелить страшную рану на лбу почтенного Квисельда.
   — Ты и вправду врач?
   — Мои пациенты считают меня таковым.
   — Понятно. Когда я спросила, что ты здесь делаешь, я на самом деле имела в виду, что ты делаешь в Ли Фолезе.
   — А куда еще направиться ЛиМарчборгу, как не на родину своих предков?
   — Да, но тебе… твоя семья… приговор Трибунала… это очень опасно, — закончила она, немного смешавшись.
   — Никакой опасности, пока меня не узнали, — возразил Тредэйн. — Но ты разоблачила меня, и теперь я в твоих руках. — Он не счел нужным упоминать, что малой доли колдовской силы довольно, чтобы при желании стереть из ее памяти все его тайны, да и все остальное, что хранилось там. — Что ты намерена делать?
   Она продолжала смотреть на него. Удивительно красивые у нее глаза, холодно отметил Тредэйн.
   — Кажется, ты не слишком испуган, — сказала наконец Гленниан.
   — Мне нечего терять.
   — Так ли? Свобода…
   — Важна главным образом внутренняя свобода.
   — Спорный вопрос. Кроме того, ты еще молод, и твоя жизнь…
   — Мало что значит.
   — Тем не менее, ты не потеряешь ее по моей вине. Я сохраню тайну доктора Фламбески.
   Стало быть, нет нужды очищать ее память. Его охватило неожиданное чувство облегчения. Только теперь Тредэйн осознал, как не хотелось ему вторгаться в сознание этой девушки. Управление сознанием других людей обходится дорого , сказал Ксилиил, но его нежелание объяснялось не только соображениями бережливости.
   — При одном условии, — добавила Гленниан. Тредэйн ждал.
   Помолчав немного, она пояснила:
   — При условии, что ты ответишь на все мои вопросы. Расскажешь, что случилось с тобой тринадцать лет назад. Расскажешь, где провел эти годы, которые, кажется, очень тебя изменили. Расскажешь, как превратился в «доктора Фламбеску» и почему вернулся в Ли Фолез под чужим именем. Расскажешь мне все это. Честно.
   Тредэйн задумался. Всего он ей, разумеется, рассказывать не станет, но кое-чем поделиться вполне можно. Ему даже хотелось рассказать ей о себе. Учитывая его возможности, почему бы не рискнуть? Приятно хоть раз поговорить собственным голосом. Да, можно позволить себе такую роскошь.
   — Согласен, — ответил он.
   Они уселись под сводчатым окном на парчовый диванчик золоченной спинкой, и Тредэйн начал рассказ. Говорить оказалось легче, чем он ожидал. Она слушала с таким сочувствием и пониманием, что слова текли с опасной легкостью. Давно загнанные внутрь воспоминания вырывались на волю, но осторожность подсказывала следить за своими словами. Так он рассказал Гленниан о камере в Сердце Света, но умолчал о подземелье; рассказал, что видел казнь, но без лишних подробностей, вкратце описал Костяной Двор в крепости Нул, но не упомянул о сержанте Гульце; Клыкача назвал старым добрым другом, умолчав об уроках колдовства; вскользь коснулся одиночного заключения; довольно подробно пересказал события начиная с бунта заключенных до своего появления в доме Юруна, однако даже не намекнул на то, что обнаружил в мастерской колдуна.
   Даже такое урезанное повествование вызвало у Гленниан слезы горя и ужаса. При виде этих слез с Тредэйном произошло что-то странное. Словно прорвалась какая-то плотина, и слишком многое рвалось теперь наружу. Он плотно сжал губы, чтобы не наговорить лишнего. Опасно. К тому же она начала задавать вопросы, подбираясь к самой границе его тайны. Где он приобрел такую ученость? Где учился врачебному искусству? Зачем вернулся в Ли Фолез? Надо было уходить, пока он не проговорился.
   — Мне пора, — Тредэйн встал. — У меня еще больше дюжины пациентов.
   — Обещай, что придешь в другой день.
   Он замешкался всего на мгновение, и тут же услышал собственный голос:
   — Обещаю.
   Прошлое смешалось с настоящим, и Гленниан потребовала:
   — Сплюнь два раза!

16

   Верховный судья ЛиГарвол председательствовал за длинным столом. Ниже сидели прочие судьи Белого Трибунала. ЛиГарвол произносил длинную речь. Его коллеги рассеянно кивали. На заседании Трибунала царило полное единодушие.
   Эта совершенная гармония не затронула ответной струны в сердце Дремпи Квисельда. Осклабившись, он вглядывался в глубины Железного Ока. Изображение внутри было предельно ясным, но никакое усилие не могло принести ему того, чего он страстно желал — возможности слышать голос верховного судьи.
   Квисельд со вздохом отложил черный шар, склонил голову и принялся сосредоточенно тереть лоб. Опять разболится голова. Ничего такого, немного отдыха — и все пройдет, но все равно неприятно. Еще недавно он и знать не знал, что такое головная боль.
   Первые две недели или около того Железное Око казалось панацеей от всех бед. Все, как обещал доктор Фламбеска. Никакие стены не были препятствием для его взора, и даже ночная мгла не скрывала от него запечатленного раз и навсегда облика. Почтенный Квисельд следил за верховным судьей дома и на службе, бодрствующим и спящим, одним и в обществе — и на какое-то время этого вполне хватало.
   Бесспорно, Гнас ЛиГарвол представлял собой деятельного, неутомимого и преданного слугу общества. Его рвение было так велико, что он трудился практически без перерывов. Все его дни были заняты совещаниями, допросами и заседаниями суда. Оставшись один, он без устали трудился над бумагами. На взгляд почтенного Квисельда, вся эта деятельность не представляла для него угрозы. По крайней мере, так он думал поначалу.
   Но время шло, и по мере того как теплое дыхание весны согревало воздух, уверенность почтенного Квисельда таяла, как зимний снег. Он видел верховного судью погруженным в беззвучные беседы, отдающим неслышимые приказы, выражающим молчаливые надежды, и, Квисельд сам не знал, с какого времени, это неизменное молчание начало действовать на нервы. Действия ЛиГарвола повторялись изо дня в день, но намерения его по-прежнему оставались неизвестными, и недремлющее воображение Квисельда приписывало верховному судье самые коварные замыслы.
   Гнас ЛиГарвол тайно замышлял убить его. Белый Трибунал не мог официально участвовать в уничтожении своего самого надежного союзника — младшие судьи, возможно, даже не были посвящены в намерения своего господина, следовательно, убийство должно быть тайным и показаться всем несчастным случаем. Несколько покушений уже провалилось, однако наверняка будут и другие.
   Страхи являлись в сопровождении головной боли. Они преследовали его и днем, но их любимым временем была глухая ночь. Теперь и видения, вызванные Железным Оком; не столько успокаивали, сколько пугали. Квисельд осознавал это, но доводы рассудка не помогали оторваться от колдовского шара.
   Он поднял голову. Рука сама собой потянулась к Оку, нашарила его и поднесла к глазу. Внутри члены Трибунала передавали по кругу какую-то бумагу. Каждый быстро прочитывал документ, ставил под ним свою подпись, после чего передавал соседу.
   Смертный приговор?
   Квисельд так и этак поворачивал Железное Око, пытаясь Рассмотреть написанное. Он различил вертикальную колонку текста — может быть, список имен — но разобрать записей не сумел. В досаде он едва не швырнул шар в стенку, но сдержался и сосредоточил все внимание на лице Верховного судьи, словно надеясь прочитать его мысли.
   Ужасное лицо, подумалось Дремпи. Ледяное, отчужденное, нечеловеческое. Так мог бы выглядеть лик Злотворного, вызванный к жизни каким-нибудь колдуном. Что за шутка — такая внешность у человека, посвятившего себя войне с колдовством! Такое лицо может повергнуть в трепет все и так запуганное человечество.
   Мир, избавленный от такого лица, вздохнул бы с облегчением. И уж точно вздохнул бы с облегчением почтенный Дремпи Квисельд.
   Кто-то постучался в дверь. Квисельд кинул Железное Око в ящик стола, захлопнул его и запер на замок.
   — Войдите, — пригласил он.
   Дверь отворилась, и вошел Пфиссиг, украсивший свой сегодняшний наряд оранжевым бантом на шее. Не самый подходящий цвет для его румяного лица, отметил Квисельд, но, пожалуй, такой галстук придает сыну значительности .
   — Отец, я хочу предостеречь тебя, — гнусаво возвестил Пфиссиг. Квисельд мгновенно обратился в слух.
   — Есть дело, требующее твоего неотложного вмешательства, — продолжал сын. — Мне неприятно обременять тебя дурными вестями, но это мой долг. Хозяин должен быть в курсе того, что творится у него в доме, и я обязан сообщить тебе о проступке Гленниан.
   — Что же она натворила?
   — Она имела дерзость поставить большой, очень заметный замок на двери своей спальни. Уверен, это далеко выходит за рамки свободы, которую может позволить себе живущая в доме…
   — Не выходит, — перебил Квисельд. — Я сам разрешил ей это еще несколько дней назад.
   — Понятно… что ж… — Пфиссиг посопел и заговорил совсем другим тоном: — Может, я придаю этому происшествию слишком большое значение, но в ее действиях мне видится намеренное оскорбление .
   — Ты слишком чувствителен, сынок. Не стоит обращать внимание на такие мелочи.
   — Когда речь идет о защите твоих интересов, отец, для меня нет мелочей, — важно заявил Пфиссиг. — Но оставим Гленниан. Есть и Другие провинившиеся. Например, я сегодня провел негласную проверку на кухне, и что, ты думаешь, я там обнаружил? Свечу, отец! Восковую свечу! Прямо на столе, на самом видном месте!
   — Ну и что с того?
   — Восковая свеча! Из чистого пчелиного воска! Ты знаешь, сколько они стоят? Восковые свечи не для кухарок, хватит с них и сальных. Должно быть, кто-то из слуг унес ее из верхних комнат. Украл, отец! Мы должны разыскать вора.
   — Из тебя получился бы отличный дворецкий, сынок. Прирожденный талант. Но мне сейчас не до восковых свечей, оказавшихся не там, где следует.
   — Есть еще кое-что, отец. Наши слуги распустились до предела! Знаешь, что я обнаружил в саду? Логово, сударь, настоящее логово!
   — Что-что?
   — За кустами жугу я наткнулся на палатку, а в ней — подушки, жаровня, обглоданные куриные кости и пара пустых бутылок. Можно не сомневаться, садовник устроил себе место для отдыха ! Он отдыхает , отец! За твой счет!
   — В саду валяются кости и бутылки?
   — Этого нельзя так оставить. Я покажу… Ты должен увидеть собственными глазами.
   Пфиссиг в нетерпении дернул отца за рукав. Квисельд пожал плечами и последовал за сыном. Они быстро прошли через просторный коридор и вышли в большой двор с фонтанами, статуями, декоративными деревьями и кустарниками.