— Я не завидую, — заверил Элий, осушил бокал и, наклонившись к самому уху Юния Вера, спросил: — Зачем их так много?
   — Они устают, так что приходится менять.
   — Ты серьезно? — Элий недоверчиво приподнял брови.
   — Ну да. Я три дня не сплю. И делаю перерывы, только чтобы поесть.
   Элий решил, что друг привирает, но не сделал попытки его уличить.
   — У тебя было ко мне какое-то дело? — поинтересовался Вер, лаская грудь белотелой красавице и не забывая при этом о смуглянке.
   — Именно…
   Особенно хороша была брюнетка маленького роста. Она чем-то напоминала Марцию. То и дело Элий вновь и вновь останавливал взгляд на ее бедрах.
   — Так какое же дело? — напомнил Вер.
   Элий отвернулся и стал глядеть в пол.
   — Я скоро уезжаю в Месопотамию. На месяц. Может, больше. Он замолчал.
   — Это так необходимо? Ты говорил, что зимой ожидается выступление варваров…
   — Говорил. И ошибся. Я должен посетить Месопотамию в связи с некоторой неспокойностью на границах. Руфин настаивает, чтобы я взял с собой три центурии преторианцев для охраны. Видишь, как он меня бережет, — криво улыбнулся Элий.
   — Не езди, — сказал Вер.
   — Я не могу отказаться. По данным «Целия» опасности нет. Мой визит уже согласован. В Месопотамии прячется Трион. Трион… — Имя физика Элий произносил как заклинание.
   — Руфин посылает тебя специального знает больше, нежели ты. — Юний Вер положил Элию руку на плечо.
   — А я знаю больше, нежели он. У меня к тебе просьба: пригляди за Летицией. Она еще ребенок… совсем ребенок… и она… — Элий запнулся.
   — И она беременна, — подсказал Юний Вер. — Друг мой, об этом болтает весь Рим. Не волнуйся, я буду ее охранять. Когда ты уезжаешь?
   — В январе. После вступления в должность консулов.
   — Времени хватит, чтобы закончить с этими красавицами. Не волнуйся, у Летти будет самая надежная охрана в мире.
   — Ты имеешь в виду их? — Элий невольно оглянулся. Не увидел никого. Но он чувствовал — они здесь. — Юний, кто ты теперь? Бог?
   — Я и сам не знаю.
   Слова Юния Вера мало успокоили Элия. Его друг выглядел несерьезно. Он был силен, но радовался этой силе, как мальчишка. Он вообще смотрел на мир по-юношески легкомысленно, но с уверенностью, что проник во все тайны мироздания. В этом не было ничего странного: новому Юнию Веру всего полтора месяца от роду.
   Элий направился к дверям. Уже на пороге обернулся. Похожая на Марцию красавица лежала на животе там, где прежде сидел Элий, и покачивала крошечными розовыми ножками. Точно так же любила лежать Марция. Элий провел ладонью по глазам, прогоняя наваждение, и вышел. Рыжая куртизанка захохотала.
   — Митти, ты проиграла, он не клюнул на твои прелести!
   — Заткнись, Клепа! — огрызнулась миниатюрная красотка, наполняя свой бокал вином. — Еще мгновение, и он бы остался. Ты слышала: у него жена беременна, а женщины в таком состоянии не особенно любят пускать мужнин меч в свою вагину[55].
   — При чем здесь это?! Просто ты не умеешь соблазнять мужчин, — огрызнулась рыжая Клепа.
   Малышка уже собиралась вцепиться рыжей в волосы, и Юнию Веру пришлось их разнимать.
   — Тише, девочки, вы обе неотразимы. Просто моего друга зовут Гай Элий Мессий Деций. И этим все сказано.
   — Разве он не может изменить жене? — удивились все восемь красоток. Юний Вер задумался.
   — Может, — ответил он наконец. — Только для этого нужно еще что-то, кроме похоти.
   Юний Вер не лгал, когда говорил Элию, что спит г со всеми восемью красотками. Это была правда. После перерождения в колодце с ним стали твориться
   странные вещи. Прежде он казался себе тупицей, ко— торый способен лишь гневаться и приходить в ярость.
   Всюду он чувствовал себя чужим, и чтобы сделаться чуть-чуть человечнее, заимствовал эмоции у Элия, будто крал одежду. Он обряжался в чужие чувства, и начинало казаться, что он тоже испытывает жалость и нежность, сострадание, обиду и боль.
   На мгновение, правда, жалость прорвалась и затопила его. Это случилось после облучения ураном из шкатулки Фабии.
   Потом собственная боль его изувеченного перерождающегося тела заслонила все прежние чувства. Он жил только болью, своим отчаянием и предчувствием чего-то, что страшило его, как людей страшит смерть. Он отправился к Колодцу Нереиды и погрузился в его ледяную воду. Тогда в нем все замерло, чувства заледенели. Но он мог мыслить. Там, в колодце, он окончательно уверился, что он не человек. Иначе почему уран прожег егоело и вызвал метаморфозы? Это открытие не удивило и не ужаснуло его. Он ждал и думал. Думал и ждал.
   Но вот он испил живой человечьей крови и переродился. В первые мгновения он не чувствовал в себе перемен. Он казался себе прежним. Быть может, чуточку другим. Как человек, надевший новые башмаки, которые ему жмут. Выяснилось, что башмаки жали изрядно. Когда он увидел кота под колесами авто и услышал его предсмертный вопль, ему показалось, что весь мир зовет его на помощь. Та загадка жизни и смерти, которую он не мог решить, потешая людей на арене, вдруг открылась ему в вопле беспомощного животного, кричащего человеческим голосом. И вся штука была в том, чтобы этот вопль услышать. Ведь другие остались глухи. Даже Элий не слышал крика.
   Даже Элий…
   В ту ночь Юний Вер долго бродил по улицам поселка. Что-то его тревожило. Бок не болел, но внутри было муторно. Он подходил к окнам, прижимался лбом к ставням, тоска его переполняла. Он хотел проникнуть в каждый дом, испытать чувства, что испытывали обитатели жилища, сидя в триклинии за столом.
   Утром он кинулся обнимать своего спасителя и друга так, что у того затрещали ребра. Потом расплакался. Летиция гладила его по голове и жалела немного по-детски, будто большую куклу, потому что сама еще не была матерью и не умела жалеть по-настоящему. Она немного играла, подражая взрослым. Но и за это неумелое сочувствие Вер был благодарен.
   Они пошли на похороны Магны. Вер долго гладил волосы девушки, ее густо запудренное почерневшее лицо, и сердце его разрывалось. Потом он взглянул на стоявшую рядом женщину в трауре и понял, что испытывает в этот миг ее чувства. Он ужаснулся. С похорон он не пошел на поминальную трапезу, а убежал в горы. Сидел на скале, смотрел вниз и пытался понять, что же случилось. Его невидимая когорта расселась на уступах у него за спиной. Они незлобливо переругивались и ждали. Они привыкли ждать.
   К утру он спустился назад, в деревню. И тут обнаружилось, что чувства Вера несколько притупились. И хотя он продолжал испытывать чужую боль и отчаяние, чужую нежность и чужую любовь, чувства больше не захлестывали его, как накануне. Он просто понимал их, как обычный человек понимает знакомую речь.
   На следующий день Ганс повез их в своем авто в Кельн. Элий с Летицией сидели напротив Вера. Всю дорогу Вер говорил юной женщине комплименты и предлагал Элию присоединиться. Но тот лишь улыбался сквозь зубы. Царапины на плечах и голове уже не болели. Но вот ноги после ледяной воды колодца ломило невыносимо. Элию хотелось скрипеть зубами, а не хвалить цвет лица или прическу Летиции. И Юний Вер ощутил эту боль, грызущую изуродованные ноги, и желание немедленно вколоть дозу морфия, и вспомнил — за Элия — решение не прибегать к морфию, а перетерпеть боль. Он испытывал отчаяние молодого и сильного человека, осужденного вечно маяться со своим увечьем, и почти нечеловечью решимость недуг перебороть. Он посоветовал Элию заснуть и будто невзначай махнул ладонью перед его лицом. И тот забылся легким сном, в котором боль начала постепенно стихать, и Элию стало сниться что-то веселое, забытое, из детства, еще до войны, отчего Элий улыбнулся во сне. Голова его склонилась Летиции на грудь, а Летти, перебирая пряди его волос, вдруг расплакалась, запоздало осознав, что могла потерять его там, в колодце, и испугалась, и все всхлипывала, не в силах справиться с собою. Юний Вер не мешал ей плакать. Он смотрел на проплывающие мимо холмы, на золото умирающих виноградников, на серебристые скошенные поля, на белые домики под красными черепичными крышами, на осеннее, прозрачное, как хрусткий лед на лужах, небо, и его охватывало невероятное счастье. Счастье, что он пребывает на земле в человечьем обличье. И от счастья этого хотелось подняться в воздух и лететь вслед за машиной, раскинув руки пологом и оберегая друга, который подарил ему душу, и женщину, чьи чувства он слышит, как слышит лепет листвы и шорох гравия под шинами авто. И Вер поднялся в воздух и поплыл над машиной, приветствуя взмахом руки каких-то крестьян в повозке, что ехали им навстречу. И те смотрели на него с изумлением и хлопали в ладоши, почему-то приняв его за заезжего актера, и, сложив руки козырьком, пытались разглядеть серебрящуюся в солнечных лучах тонкую нить, что связывала летуна с машиной, и прозрачный дельтаплан, что удерживал его в воздухе. Но ничего этого им разглядеть не удавалось.
   Он просто летел, как другие поют, рисуют, сочиняют стихи. Легко, без усилий. В этот момент он осознал, как мало может сделать. Он не мог даже спасти кота. Не нашел нужных слов для безутешной матери Магны. Но он поможет Элию, если тот попросит. И если не попросит, все равно поможет. Он будет оберегать Летицию, если ей будет угрожать опасность. А ей будет угрожать опасность — он был в этом уверен. То есть он может очень мало. Чуть больше, чем человек. Там, в колодце, заключенный в кокон умирающего тела, он воображал себя богом. Но бог может неизмеримо больше. Или не может? Что делали боги после того, как земля была создана? Они тоже занимались какими-то отдельными случаями: кого-то награждали, кого-то испытывали. Всегда отдельных людей. И только. Не успевали следить за всеми. Точно так же люди делают лишь малую малость от тех дел, что могли бы свершить. Как из тысяч и тысяч написанных книг выбирают десяток-другой для прочтения. Но может быть, в малости исполнения желаний и есть своя прелесть. Мир должен быть огромен, иначе он покажется маленьким и недостойным призом не только богам, но и людям. Или все дело в том, что Вер только-только отправился в длинную дорогу? Первый шаг всегда кажется крошечным.
   И лишь в конце можно увидеть, как огромен был путь.
   А когда он вернулся в авто, Летиция сказала:
   — Не надо так больше делать. Вер. И он обещал, зная, что обманет. Они уже въезжали в ворота Кельна со старинной надписью по верху:
   «Колония Клаудиа Ара Агриппиненсиум»[56]. Две зубчатые башни узорной кладки стерегли ворота.
   Их путь от Кельна до Рима протекал почти скучно. Элий большею частью спал, а когда просыпался, говорил с Вером о сбежавшем Трионе, об агенте Квинте, о выборах в своей бывшей трибе и еще почему-то о стихах. Он сожалел, что слагает плохие стихи. Ради Летиции он готов был написать целую поэму. Юний Вер понимал его желание искупить недостаток сильного чувства. Такая женщина как Летти достойна большой любви, а чувства Элия казались самому Элию слишком слабыми. Вер сам когда-то мучался от недостатка чувств. И он посоветовал другу купить чужую поэму и прочесть ее Летиции. Элий обрадовался этому совету, как мальчишка, и на ближайшей станции купил в книжной лавке тоненькую книжку никому не известной Ариетты М. И всю ночь он читал Летиции стихи, красивые и чуточку манерные. И вдруг отбросил книжку и принялся хохотать, как сумасшедший. А Юний Вер потихоньку покинул поезд и полетел за составом, а бессмертная когорта мчалась рядом. И Тиберий Мессий Деции, летевший по правую руку от него, заметил, что его младший брат изрядная скотина: зачем он глушит несчастную женщину стихами, вместо того чтобы отвести ее в свое отдельное купе и приложить все усилия, чтобы у супруги никогда больше не возникало сомнений в его чувствах. И тут Юния Вер принялась спорить с Тиберием, доказывая, что стихи были хороши, и ей понравились, и она не имела ничего против, если ей читали стихи, только никогда после этого ни с кем не удалялась в спальню, а посылала всех стихоплетов к воронам, но такого человека как Элий она бы посылать не стала, даже если бы он прочел стихи куда хуже тех, что они слышали сегодня ночью. Но в ее жизни не было своего Элия, и потому она умерла девственницей.
 
   — Трансформировалась… — поправил ее Тиберий — он терпеть не мог слова «смерть».
   — Приятно все-таки полетать… — сказал летящий рядом с Вером.
   Вер взглянул на него, пытаясь определить, кто же из ребят его бессмертной «Нереиды» мчится рядом, и заметил на голове у летуна золотой шлем с крылышками, а на губах — наглую и дерзкую ухмылку.
   — Я знаю, кто ты, — сказал Вер.
   — Да я тоже знаю, кто я таков. А кто ты — знаешь? — и летун фамильярно подмигнул Веру.
   — Я способен к перерождению — вот ответ, который достаточно точен.
   — Но недостаточно исчерпывающ. Это лишь одно из твоих свойств. Одно из многих. Ты не знаешь своей силы. А ты очень силен. Почти всемогущ. Но в этом «почти» вся закавыка. И твоя слабость. Ибо в одно мгновение ты можешь утратить все.
   И летун в золотом шлеме неожиданно взмыл вверх, уходя в недосягаемую вышину и оставляя в воздухе светящийся след, похожий на тот, что оставляли в воздухе гении. Но Вер разговаривал не с гением. Он говорил с богом.
   Утром, когда поезд прибыл в Рим, Юний Вер заглянул в окошко Элиева купе и сквозь щель в занавесках разглядел молодых супругов, мирно спящих в обнимку на ложе. Вер решил, что стихи в этой идиллии сыграли не последнюю роль, и решил, что при случае сам попробует написать поэму, но отложил исполнение решения до более простых и понятных времен. Он вернулся в поезд и расположился на своем месте, будто так и дремал всю дорогу. И когда появился Элий в обнимку с Летицией, он вдруг сделался счастлив, будто сам влюбился по уши и нашел взаимность. Он не знал, чьими чувствами наполнилась его душа — Летиции или Элия. Но склонен был считать, что чувствами Летти: потому что вряд ли Элий даже после такой ночи мог испытывать что-то похожее на вкус сахарного печенья.
   И Веру почудилось: если он проникнет в тайну такого чувства, как любовь, он разгадает все тайны разом.
   Люди говорили, что, вернувшись в Рим, Юний Вер впал в безумие. Его охватила ненасытная похоть. Он опустошил свой счет в банке Пизона и кинулся в Су-буру. Было раннее утро, почти все лупанарии закрыты. Но он отыскал один, где его приняли, взял в комнату сразу двух красоток, не выползал от них три часа, а расплатившись, отправился сразу к новой. Так он путешествовал по лупанариям дней пять, пока слух о нем не распространился по всей Субуре. В занюханный лупанарии стали неожиданно заглядывать весьма приличные матроны и совсем юные девицы с густо накрашенными личиками. Посетительница, сунув пару крупных банкнот хозяйке и переодевшись в отдельной каморке, в полупрозрачном наряде отправлялась сменить предыдущую партнершу Вера. Это был пир плоти, пир, на котором не наступало насыщения.
   Спустя несколько дней Вер снял дом, и переехал туда вместе с восемью красотками. Девушки одна за другой менялись на его ложе. Пир продолжался. Яства убывали, но не насыщали. Вер находил свое положение поначалу забавным, потом начал им тяготиться. Он успел изучить всех восьмерых шалуний. Но изучив, не нашел в них того, что искал. А они ссорились меж собой и жаждали новых утех и щедрых подарков. Их чувства и плотские запахи были возбуждающе тяжелы, порой невыносимы. Ни разу за все дни и ночи Веру не захотелось оставить землю и взлететь в небо.
   В утро после визита Элия Вер внезапно почувствовал не только насыщение, но и пресыщение, еще не зная, нашел он то, что искал, или потратил время зря. Он рассчитал красоток, наградив сверх таксы не скупясь, и выпроводил прелестниц за дверь.
   А потом он летал над Римом несколько часов подряд и с каждым виражом находил город все прекраснее. Он облетел форум с его бесчисленными колоннами и памятниками знаменитым римлянам. Он приветствовал основателя Ромула на Священной дороге и крикнул «Здравствуй!» бронзовому Горацию Кокли-ту, легендарному герою, который сражался за свободу Рима, а не ради потехи. Вер помахал рукой как другу Марку Аврелию, что ехал неспешно на коне навсегда среди народа Великого Рима, один в толпе, но не над ней, любитель праведной жизни, все подчинявший долгу, даже свои чувства и чувства других. При жизни его не сочли достойным форума, но много лет спустя перенесли сюда, потеснив прочих. Арка Септимия Севера поражала своей мощью, но это была мощь солдата, а Веру не хотелось преклоняться перед ней. Вер облетел храм Юпитера с горящей золотом черепицей на крыше и полюбовался несущейся в небо квадригой, но опять же эта мощь не вдохновила его и не заставила восхититься. И огромные статуи Капитолия — Юпитер, Аполлон и Геркулес — не заставили его трепетать. Того, что он искал, не было в Риме. Не было даже в построенном в подражание прежней роскоши Квиринальском научном центре. Минерва, держащая в руках стеклянную земную сферу, была прекрасна, но не было в ее красоте всезнающей, охватывающей весь мир мудрости. Это была красота земной женщины.
   Меркурий приоткрыл дверь и просунул голову, пытаясь определить, спит Юпитер или бодрствует. Едва дверь скрипнула, как старик приподнял голову и уставился на шалопутного сынка тяжелым взглядом.
   — Чего тебе? — спросил он не особенно любезно.
   — Плохое настроение? — поинтересовался Меркурий. — Давненько ты не превращался в быка и не отправлялся на приключения.
   — Что-то не хочется, — буркнул Юпитер.
   — Да неужто? Вот не поверю.
   — Красавиц полно и в этом дворце.
   — Может быть и так. Да не все богини здесь. Юпитер нахмурился.
   — Что хочешь этим сказать?
   — Ничего особенного. Лишь то, что одна очень милая Нереида когда-то пленила сердце повелителя богов и людей.
   — Да мало ли их было, — фыркнул Юпитер. — К примеру, Фетида[57]. Меня вовремя предупредили, и я выдал ее замуж за простого смертного.
   — Ну да, — поддакнул Меркурий. — В прежние времена ты бывал осторожен. Но потом…
   — Что случилось? — Юпитер сел на ложе и натянул на плечи пестрый персидский халат.
   Халат притащил с земли сам Меркурий после очередного путешествия. И теперь Юпитер повсюду разгуливал в этом халате, какой-то по-домашнему уютный, подобревший, погрузневший и нестрашный.
   — Помнишь ли одну милую богиньку, что обитала в Свевском море и незадолго до начала Третьей Северной войны тебя совершенно очаровала?
   — Миленькая была девочка, — причмокнул Юпитер. — Как же… мне ее не забыть.
   — Так вот, прежде она жила в колодце в заточении. Ты сам ее туда посадил и дал для охраны стражей. А она убежала, повстречалась с тобой, у нее родился сыночек.
   — Да, я припоминаю, было какое-то предсказание… — Юпитер потер лоб. — Но яабыл — какое. Как всегда, очередная мерзость. Так ты говоришь, у нее родился сын? Что-то не слышал, чтобы у богов в последнее время рождались дети.
   — Да, молодые боги — большая редкость. Большинство молодится да рядится в новые одежды.
   Юпитер нахмурился. Дыхание сделалось хриплым. Волнуется старик. Как бы не жахнул сейчас по земле своим перуном и не спалил бы кого ненароком. Но Юпитер не стал никого жечь. Он лишь глотнул нектара из золотого бокала (людская работа, опять же Меркурий после очередной своей командировки приволок).
   — Логос? — только и спросил Юпитер.
   — Он самый, — отвечал Меркурий. — И что самое удивительное — он облучился Z-лучами и прошел метаморфозу.
   — То есть он не Логос теперь.
   — Я думаю, что как раз Логос… Но… не тот, которого все ждали. А каков он — этого тебе не скажет никто. Так что будем делать?
   Юпитер задумался. И думал долго. Ничего не сказал. Повалился на ложе и захрапел.
   Макций Проб ожидал Элия в его таблине. Сенатор нервничал, постоянно поглядывая на хронометр. Времени оставалось слишком мало. Он уже трижды звонил на радио, просил сохранить время в сетке вещания и обещал, что к условленному часу Цезарь появится.
   — Неужели он не знает, что судьба Рима зависит от него! — бормотал Проб.
   Наконец Элий пришел. Сенатор кинулся к нему и буквально поволок вон из дома.
   — В чем дело? — Цезарь был изумлен подобным обращением.
   — Ты должен выступить на радио и попросить своих бывших избирателей не голосовать за Бенита.
   — Сиятельный, я не могу этого сделать. Я — Цезарь. И по конституции не имею права влиять на выборы.
   — Не надо выступать прямо. Достаточно нескольких намеков, удачной шутки, верной цитаты, и Бенит потеряет сразу несколько тысяч голосов. Для его поражения этого будет вполне достаточно. Не мне тебя учить, как это делается.
   — Я не имею права нарушать конституцию, сиятельный.
   Макций Проб пришел в ярость. Старик затрясся, губы его побелели.
   — А Бенита ты имеешь право пустить к власти?! Да или нет?! Немедленно едем на радио. Империя и так на грани хаоса. Мы потеряли гениев и дар исполнения желаний. Что еще должен утратить Рим, чтобы ты перестал благодушничать?
   Элий отрицательно покачал головой.
   — Хаоса в самом деле достаточно. И я не хочу его усиливать.
   — Цезарь, сегодня статуи богов покрылись кровавым потом. Или ты не слышал? Радио твердит об этом весь день.
   — Значит, боги предупредили римлян. Зачем же должен говорить я?
   — Ты — идиот, Элий! Если Бенит окажется в сенате, это будет на твоей совести!
   — Я не верю, что римляне так наивны.
   — Римляне глупы. А ты — еще глупее. Желаю счастливой поездки в Месопотамию.
   И Макций Проб, дрожа от ярости, вышел.
   Бенит улучил минутку и заглянул домой: перекусить и повидаться с дедом. Крула он отыскал на кухне. Старик сидел за столом и отрезал от нежно-розового, отливающего перламутром окорока тонкие, как пергамент, ломтики.
   — Ешь, — щедро предложил Крул. — Сенатор должен быть дородным. Это придает дополнительный вес его словам.
   — Я еще не выиграл. Все решится завтра.
   — Выиграешь.
   — Меня волнует этот кровавый пот на статуях. Знаешь, что говорят…
   — И ты говори. Говори, что Риму угрожают беды, но ты один — спаситель. А пот этот — наверняка вранье. Кто-то побрызгал красной краской на статуи. Мне ли не знать этих штучек. У меня тут возникла одна идейка… — Старик рыгнул. — Гении нынче бесхозны. Обиженные гении — это страшно. Кому-то надо их срочно прибрать к рукам. И по-моему, это должен быть ты. Я придумал кое-что. Пора бы осуществить.
   — Дедуля, ты незаменим. Чего стоит твоя выдумка насчет бесплатного высшего образования!
   — В молодости все хотят самого лучшего. Как можно быстрее. И задаром. Надо просто помнить, каким ты был в молодости, мой мальчик. Вот и вся отгадка. Теперь бездельники валом повалят в риторские школы. Будут курить травку, бегать по лупана-риям и воображать себя будущими светилами науки и юриспруденции. Половину выгонят. Вторая половина сумеет нахватать кое-каких знаний. Мечтая о легкой и быстрой карьере, они будут согласны на все. Через четыре года ты приберешь этих ребят к рукам.
   — Не все же таковы, — со вздохом заметил Бенит. — Попадаются упрямцы.
   — Не все, — согласился Крул. — Но проходимцев вполне достаточно, чтобы собрать из них свору верных псов.
   — А где я возьму деньги на эти идиотские школы?
   — Все там же, мой мальчик. В банке Пизона. Для риторских школ твоей трибы денег вполне хватит если ты не будешь слишком много проигрывать по ночам в алеаториуме[58]. А за четыре года ты с твоими способностями успеешь добраться до казны.
   — Когда-нибудь я сделаю тебя первым консулом, — пообещал Бенит и отправил в рот здоровенный ломоть ветчины.

Глава 25
Игры лемуров

   «По предварительным данным на выборах большинством в сорок два голоса победил Бенит Пизон».
«Акта диурна», 19-й день до Календ января <14 декабря>
   — Такая радость, Элий Цезарь! Теперь не надо просить деньги на учебу Понтия. Мы больше не будем твоими клиентами. Ну разве что явимся в Сатурналии благодарить за прежние милости, и ты пригласишь нас за стол возлечь рядом с собою, как это принято в праздник, когда все равны, нет ни господ, ни слуг. Всем весело, все рады…
   Из этой болтовни Порции Элий ничего не понял. Он оторвался от бумаг и взглянул на секретаршу с недоумением. Женщина так и сияла. Интересно, что привело ее в восторг? Насколько помнил Элий, он не подписывал чеки на ее имя за последние пять дней.
   — Сатурналии начнутся через три дня. Еще рано праздновать.
   Она рассмеялась:
   — Я же сказала: теперь мне не придется просить у тебя денег на учебу.
   — Ты получила наследство? Поздравляю.
   — Да нет же. Ты разве не слышал, Цезарь? Бенит победил на выборах. Элий нахмурился.
   — Я знаю о победе Бенита, — сказал он сухо. — Но при чем здесь твой сын?
   — Теперь обучение в риторской школе будет бесплатным. Здорово, да? Бенит обещал это и…
   Она замолчала на полуслове, увидев, как исказилось лицо Элия.
   — И ты голосовала за него, поверив его вранью?
   — Это не вранье! Бенит все разъяснил. Римляне вполне могут учиться бесплатно во всех учебных заведениях. Даже в Академиях.
   — Но я же плачу за обучение твоего сына!
   — Думаешь, приятно чувствовать себя обязанным? И в школе все знают о твоем патронате… Или ты не помнишь, чем кончилась поездка Понтия к морю? Но теперь унижениям конец. Моему сыну открыта дорога в Афинскую академию. Не только сынкам и дочуркам банкиров и префектов делать карьеру. И мне больше не придется просить и…