Представитель Торговой ассоциации Вашингтона заявил, что замечательным столичным магазинам нанесено оскорбление. Грустное зрелище. Меня удивило, как это никто не включил в «новости» мою отставку – я-то думал, Ллеланд объявит о ней еще прежде, чем заживут мои раны. Ну и ладно. В первый раз с тех пор, как я начал работать в Белом доме, мне было спокойно, ведь теперь меня не касались тамошняя суета и интриги.
   На другое утро я попросил миссис Метц помочь с упаковкой моих вещей. Мы уже начали заниматься этим, как зазвонил телефон. Потом звонки пошли один за другим: все спрашивали о первой леди. Миссис Метц отвечала с тевтонской твердостью, стоя насмерть' между журналистами и мной. Она вообще вела себя идеально. Другая женщина на ее месте не сумела бы сдержать чувств. Глядя на нее, я проникся почтением к немецкому характеру. (Естественно, миссис Метц была американской гражданкой. Мы взяли себе за правило не нанимать иностранцев.)
   Позвонил Ллеланд.
   – Жаль, что вы нас покидаете, – сказал он. – Мы будем скучать. Зато теперь парковка наша.
   Ухмылка победителя. Не преминул-таки повернуть нож в ране. Мое место на автомобильной стоянке для высокопоставленных сотрудников Западного крыла… Они пытались отобрать его у меня, когда я стал работать в Восточном крыле. Но я сражался как зверь и выиграл. Кому теперь оно достанется? Фетлоку? Или Уитерсу? Я закрыл глаза – эти размышления доставляли мне жгучую боль. До чего же я все-таки привык к своему месту на стоянке.
   Если Ллеланд не пожелал быть великодушным победителем, то я решил быть великодушным побежденным и сказал, что работать с ним было «интересно», после чего пожелал ему успехов в борьбе с бермудским кризисом, с инфляционным кризисом, с бюджетным кризисом, с кризисом доверия, с кризисом в отношениях с первой леди, а также пожелал успехов в предвыборной кампании, которая еще не дошла до стадии кризиса, но в скором времени обязательно дойдет. Он отреагировал так, как будто я был законченным циником, но я им не был.
   Потом случилось нечто невероятное. Меня позвали в Овальный кабинет. По пути я не мог придумать ничего более реального, чем приглашение ради прощальной фотографии. Такер был мастер делать хорошую мину при плохой игре.
   Президент поздоровался со мной вежливо, но сухо – так он разговаривал с лидерами тех штатов, которые не поддерживали его. Он даже как будто чувствовал себя не в своей тарелке. Мне пришло в голову облегчить ему задачу и извиниться за то, что я еще не успел написать прошение, а также пообещать, что сделаю это до конца рабочего дня.
   Он сказал, что не надо ничего писать.
   Он сказал, что подумал и решил предложить мне мою прежнюю должность управляющего делами президента.
   Это было невероятно.
   – Почему? – спросил я.
   Он посетовал на то, что Национальная программа введения метрической системы никак не продвигается, и ему, мол, нужен человек с моей «интуицией», чтобы поработать над ней.
   Я не знал, как на это реагировать. Президент никогда не проявлял особого интереса к введению метрической системы. (Правда, он всей душой поддерживал программу. И у него было твердое убеждение, что Америка вступит в двадцать первый век «полностью метризованной», как он любил повторять.) Несмотря на то, что я отлично разбирался – если хотите – в этой важной государственной программе, были и другие люди, которые могли не хуже меня справиться с поставленной задачей. Меня удивил президент, который, несмотря на великое множество проблем, – в том числе и вполне реальную угрозу публичного развода, – думал еще и об этом.
   В кабинет вошла Бетти Сью Сковилль.
   – Господин президент, – сказала она, – звонит первая леди. – Он тотчас протянул руку к телефону. – Она просит мистера Вадлоу.
   Президент посмотрел на меня, я – на него. И мы оба не двинулись с места.
   – Вы будете говорить здесь? – спросила ничего не понимавшая Бетти.
   Президент нахмурился и кивнул. Я подошел к аппарату, стоявшему возле камина, и взял трубку.
   – Мадам, – произнес я с опаской, словно меня могло ударить током.
   – Герб, – проговорила она ласково, – как вы себя чувствуете?
   Что бы это значило? Я поблагодарил ее за заботу и сказал, что чувствую себя отлично. Ей хотелось знать, как моя рана на животе. Я ответил, что ссадина благополучно заживает. Президент внимательно слушал, что я говорю.
   Она принялась извиняться, но я сказал, что ничего особенного не случилось, всего-то несколько царапин. А она продолжала объяснять, почему вышла из себя и забылась до того, что…
   Я ничего не понимал. Миссис Такер была свойственна некоторая театральность – и это естественно, – однако подобная сцена отдавала шизофренией. (Я вовсе не хочу сказать, будто первая леди была шизофреничкой, однако я не понимал, чего ей надо от меня.)
   Потом она сказала, что рядом с ней некто, желающий поздороваться со мной. Наверняка, Хлопушка, кто же еще? И тут я услыхал знакомый голос.
   – Жерб, это вы?
   Я посмотрел на президента, хмуро сдвинувшего брови.
   – Я очень сержусь на нее! – продолжал мистер Виллануэва. – Она говорит, что побила вас.
   Что я мог ответить?
   – Она не поняла. Я сказал ей, что вы сказали, чтобы я не приезжал в Вашингтон. А теперь она говорит, будто заподозрила какой-то заговор против меня. Джессика, ты иногда ужасно глупая. Я требую, чтобы ты извинилась перед Жербом. Ну же, иди.
   Первая леди вновь взяла трубку и повторила свои извинения. Мы поболтали. Она сказала, что никак не может прийти в себя, до того она разозлилась на тех, кто решил распустить слухи обо мне и мистере Виллануэве. А потом она спросила:
   – Мой муж тоже замешан? Он знал? Президент не находил себе места, пытаясь понять, о чем мы говорим.
   – Конечно же, нет, – ответил я. Похоже, она поверила.
   Я спросил, скоро ли ждать ее в Вашингтоне, и она ответила, что пока еще не знает, когда вернется. Тогда я решился и сказал, что президент скучает по ней. Он закивал головой. Однако первая леди заявила, мол, если бы он скучал, то проводил бы больше времени с ней и с Хлопушкой.
   Мы еще поговорили, я просил ее вернуться, она колебалась. Президент начал что-то писать на листке бумаге – тезисы для меня, чтобы я их озвучил. Я прочитал: «Скажите ей, что у меня усилился кашель».
   Уж точно, это был самый дорогой телефонный разговор за всю мою жизнь, однако через двадцать минут мне удалось выудить у первой леди обещание сразу же после нашего разговора позвонить президенту. Я едва не совершил фатальную ошибку, когда она попросила соединить ее с Овальным кабинетом, и не протянул ему трубку. Однако мне удалось вовремя спохватиться, после чего я посоветовал ей позвонить ему напрямую по его прямой линии.
   Когда я положил трубку, президент едва не обнял меня, до того он был счастлив. Я же сказал, что всегда рад помочь и что мне лучше уйти, пока она не позвонила.
   – Идите и пишите книгу, – проговорил он весело, когда я направился к двери.
   Я не понял.
   – Какую книгу?
   Но тут зазвонил телефон. Закрыв за собой дверь, я еще долго думал, что он хотел этим сказать.

19
Кекуок

   Президенту втемяшилось в голову погулять в парке.
Из дневника. 8 декабря 1991 года

   Мы опять зажили счастливой семьей. Первая леди вернулась из Нью-Йорка, а я занялся подготовкой введения метрической системы. Мне доставило несказанное удовольствие выставить Фетлока из моего прежнего кабинета, который находился через две двери от Овального. Я информировал Уитерса, что мне потребуется мое прежнее место на автомобильной стоянке. Человек я по сути не мстительный, но было бы совсем нечестно, если бы я не сказал, что это было победное возвращение. Наверное, думалось мне, так чувствовали себя французы, когда Париж в 1944 году вновь стал их городом. Пришлось и Ллеланду сделать вид, будто он рад вновь видеть меня в Западном крыле. В службе безопасности меня повысили от ИЗМОРОСИ аж до ТАЙФУНА.
   Я сказал президенту, что хотел бы вернуть себе свою прежнюю команду, и это было немедленно сделано. Санборн собрал всех служащих. Я с трудом сдержал слезы, когда они подарили мне деревянную вилку под стать той ложке, которую преподнесли при расставании. На вилке красовалась надпись: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, МИСТЕР ВАДЛОУ. Все хорошо, что хорошо кончается.
   Правда, президент не откровенничал со мной, как прежде. Не буду возводить на него напраслину, но мне казалось, будто он кое-что скрывает от меня.
   Я полагал, что это связано с его семейными проблемами. В целом все было прекрасно, однако в тот предрождественский период первая леди слишком часто отлучалась в Нью-Йорк. Считалось, что она ездит за покупками, – к неудовольствию вашингтонских торговцев. Но, по правде говоря, мир в президентской семье не был особенно прочным. Не раз и не два первая леди говорила, что, будь ее воля, мистер Такер не стал бы баллотироваться на второй срок.
   Президент частенько пребывал в дурном расположении духа. Он казался рассеянным и с безразличием выслушивал даже редкие хорошие новости. Когда ему сообщили, что сенат принял его закон об ограничении доступа населения к огнестрельному оружию, так называемый Акт о контроле за оружием и боеприпасами, он оторвался от своих бумаг, поднял голову, произнес: «Надо же!» – и вернулся к работе. Если учесть, что он был первым президентом, предпринявшем действия в той сфере, где общество уже давно и мучительно ждало перемен, его реакция была, по меньшей мере, неадекватной. А если принять во внимание, что это была его единственная значительная победа в должности президента, то такая реакция тем более непонятна. Меня обеспокоило еще и то, что он нисколько не обрадовался своему достижению. И он очень много курил. Майор Арнольд в отчаянии постоянно твердил мне, что не желает быть первым личным врачом президента, умершего от рака легких.
   – У него трудный период, – говорил я врачу.
   И еще президент повел борьбу с телохранителями. Ему никогда не нравился жесткий контроль спецслужб, и теперь он довольно часто говорил: «Пора выйти и поговорить с моим народом». Фили опасался, как бы он не произнес «мой народ» на пресс-конференции. К несчастью, количество угроз с обещаниями разного рода покушений со стороны этого самого народа, а также забрасывание президентского лимузина яйцами мешали его выходам к гражданам страны.
   Это случилось пятого декабря. Втемяшилось ему в голову погулять в Лафайетт-пар-ке, что напротив Белого дома. Поначалу я не понял, почему именно там, а потом вспомнил, что он недавно читал биографии Гарри Трумэна.
   Мне позвонил начальник президентской охраны Род Холлоуэй. На редкость невозмутимый, сейчас он казался испуганным. Яйцо, попавшее в президентский лимузин тремя неделями раньше, было брошено именно из парка.
   – Мистер Вадлоу, вы должны что-то предпринять. Он настроен очень решитель– но. Сказал, что согласен только на двух телохранителей.
   – На двух?
   – Думаю, он не понимает серьезности положения. И еще ему нужна «спонтанность», чтобы никаких предварительных проверок.
   Это означало, что служба безопасности не должна была заранее очистить территорию.
   – Когда он собирается идти?
   – В шесть.
   Я посмотрел на часы. Пять часов сорок две минуты. Господь Всемогущий.
   – Род, я немедленно этим займусь. Закончив разговор с Родом, я тотчас позвонил Марвину, рассказал ему о сложившейся ситуации и попросил обеспечить внешнеполитический кризис. (У меня едва не сорвалось: «Для вас это будет не очень трудным делом».) Он отказал мне:
   – Не может быть и речи.
   – У меня нет времени спорить с вами. Нам нужен кризис.
   – Чего бы вы хотели? – не без ехидства спросил он. – Механизированные дивизии устремились к Фульде? Или стычку на советско-китайской границе?
   – Отлично, – сказал я. – Когда мне придется отвечать на вопросы следственной комиссии, я не забуду упомянуть о ваших колебаниях, которые помешали предотвратить убийство президента.
   Тут он задумался. Когда же стал говорить, что это против его убеждений и так далее и тому подобное, пришлось его оборвать.
   – Хватит разговоров. Звоните ему без двух минут шесть и занимайте как можно дольше. Скажите, что это похоже на начало войны.
   – Я не могу!
   – Марвин, вы нужны вашему президенту. Он этого не понимает, но вы нужны ему. Возможно, вы единственный стоите между президентом и сумасшедшим убийцей.
   – Мне это не нравится. Это неправильно.
   Я был уверен, что он записывает наш разговор.
   – Неважно. Что вы скажете ему? Марвин вздохнул.
   – У нас есть сообщение о корабле, затонувшем в Ормузском проливе.
   Мне это не показалось чем-то из ряда вон выходящим.
   – Придумайте что-нибудь получше. Он обиделся.
   – Что вы от меня хотите? Чтобы я взорвал Ленинград?
   – Ладно, пусть будет Ормузский пролив.
   Род Холлоуэй и я вкалывали, как иммигранты в первом поколении. Мой кабинет временно превратился в командный пост. Были задействованы все агенты. Мы бы позаимствовали агентов и у вице-президента, но Рейгелат в это время представлял американский народ на конференции в Омане.
   На крышах домов вокруг парка расположились снайперы. Род жутко нервничал, так как ему предстояло действовать без обычного вертолетного прикрытия.
   Еще одной проблемой для нас была орда немытых умственно отсталых крикунов, которые постоянно торчат в парке, держа наготове лозунги против использования атомной энергии и поощрения сексуальной распущенности. (Мне лично симпатичны их лозунги, и, думаю, постепенно, демократическим путем, они будут реализованы.) Род жаждал «нейтрализовать» этих безумцев любым способом. Однако помешал дефицит времени.
   Без одной минуты шесть. Марвин должен был уже целую минуту удерживать президента у телефона сообщением о возможном начале войны в Персидском заливе. Первые агенты в парке. Снайперы – на крышах. Одно из подразделений снайперов стало причиной суматохи в холле отеля «Хэй-Адамс», так как их приняли за террористов. Майор Арнольд был на пути к машине скорой помощи, которая ждала за углом. Мы решили провести операцию, как говорят французы, enfamille[16], поэтому не поставили в известность полицейских. Вместо этого одетые в форму агенты службы безопасности на мотоциклах были размещены на всех перекрестках Пенсильвания-авеню между Лафайетг-парком и клиникой университета Джорджа Вашингтона. Это требовалось на случай «разборок», по выражению мрачного Холлоуэя.
   В две минуты седьмого Холлоуэй включил переговорное устройство. Он слушал и морщился.
   – Сообщают, что Феникс уже идет. Я побелел.
   – Не может быть. Он же разговаривает с Марвином.
   Ничего не ответив, Холлоуэй покачал головой и покинул мой кабинет. Я позвонил Марвину.
   – Что случилось?
   – Не сработало.
   – Почему? Что вы сказали ему?
   – То, что должен был сказать. Будто бы мы получили сообщение о неизвестном танкере, атакованном и затонувшем в Ормузском проливе.
   – И?
   – Я сказал, что вероятна потенциальная катастрофа. Или потенциально вероятная катастрофа. Не помню.
   – Неважно. Что дальше?
   – Он сказал, что ему все равно.
   – То есть?
   – Если дословно: «К чертям Ормузский пролив. Я иду гулять». И Марвин положил трубку.
   Я бросился к выходу из Западного крыла. Охранник стоял вытянувшись как столб, но его лицо выражало изумление.
   – Президент вышел из дома?
   – Да, о да, сэр. Только что, сэр. Он только что вышел за ворота, сэр.
   С этими словами охранник показал на Пенсильвания-авеню. Было темно. Меня пробрала дрожь, и тут я заметил, что выбежал на улицу в одной рубашке.
   Дул северный ветер. Ярко горели уличные фонари. Вашингтонцы разъезжались по домам – к своим женам, коктейлям, к детям и ужину. В то мгновение, что я стоял там, мне неожиданно пришло в голову, насколько президент лишен обыкновенного домашнего уюта. Я подумал обо всех тех людях, которые выходили из Белого дома, осознавая свою значительность, потому что работали с президентом Соединенных Штатов Америки. И мне уже не казалось странным или пугающим то, что президенту тоже хочется чего-то, недоступного властителям во всем мире: например, прогуляться в парке. Пусть огнем горит Ормузский пролив! Или пусть немного подождет, пока человек несколько минут подышит декабрьским воздухом.
   Я все еще боролся с искушением последовать за президентом. Что, если?.. Мне не хотелось, чтобы он умер в окружении тайных агентов, врачей скорой помощи, незнакомых людей. Не в силах отмахнуться от дурных предчувствий, я развернулся и зашагал обратно в свой кабинет.
   Наутро нас удивило, что ни одна газета не написала об операции «Кекуок», как мы не без иронии назвали ее. Зато у президента было хорошее настроение, чего мы не наблюдали как минимум уже полгода. Он добродушно подтрунивал над Фили и некомпетентностью его службы. Посреди обсуждения моего плана поменять маркер «миля 1» возле Белого дома на «километр 1» президент вдруг сказал: «Замечательный народ». Оказалось, в парке ему повстречалась дама, которая сказала, что голосовала за него на прежних выборах и будет делать то же самое в 1992 году.
   – Знаете, что она сказала? «Людям нужен такой президент, который гуляет в парке». – Он закрыл глаза. – Знаете, что она еще сказала? «Работайте, господин президент. Мы с вами».
   О Господи, думал я, значит, будут еще прогулки.
   Когда я собрался уходить, он сказал:
   – Я хочу, чтобы ей послали приглашение на парадный обед. Ее зовут Шарлотта Квиллан. Телефон есть в справочнике.
   Едва войдя в свой кабинет, я позвонил Роду Холлоуэю и попросил его оценить вчерашнюю операцию.
   Он тяжело вздохнул. (Хотя сотрудники службы безопасности не имеют привычки вздыхать.)
   – Я рад, что все позади, мистер Вад-лоу.
   – Не уверен, – отозвался я и спросил, сколько было задействовано агентов.
   Оказалось, что около семидесяти, и это произвело на меня большое впечатление. Тогда я сообщил Роду, что президент обратил внимание на довольно большое количество людей, гуляющих в парке, несмотря на зимний холод и поздний час.
   Род с усмешкой ответил, что все до одного «гуляющие» были из службы безопасности.
   – А имя Шарлоты Квиллан вам что-нибудь говорит? – спросил я.
   Конечно же, говорило, ведь она была «одной из наших», по выражению Рода Холлоуэя.
   Господь Всемогущий.
   Я спросил у Рода, долго ли президент разговаривал с ней, и он ответил, что четыре минуты.
   Ужасно.
   – Род, вам ведь известно, что я думаю об агентах, которые вступают в разговоры с Фениксом?
   – Мистер Вадлоу, в сложившихся обстоятельствах трудно было этого избежать.
   – Да, понимаю. И все же, зачем она заговорила с ним? Он ведь хотел только подышать свежим воздухом.
   – На самом деле, он подошел к ней.
   – А… На это была особая причина? Род кашлянул.
   – Она… хорошенькая, в общем-то.
   – Хорошенькая? Очень хорошенькая?
   – Рост пять футов девять дюймов, вес сто двадцать фунтов, блондинка, зеленые глаза. Округлые формы.
   – Хватит. Все ясно.
   – Знаете, она не замужем, – сказал Род. Ему было неловко. – Она немного не соответствует нашим стандартам.
   – Что значит «не соответствует»?
   – Ну, у нас есть свои требования.
   – Мне известно значение словосочетания «не соответствует». В чем, собственно, заключается несоответствие?
   – Она жизнерадостная.
   – Жизнерадостная?
   – Живая.
   – Да известно мне, что такое жизнерадостная. Вы-то что подразумеваете под этим?
   – Выходит за рамки.
   – Давайте начистоту, Род.
   – Норовит поступать по-своему. Я даже застонал.
   – Она очень умная. И честная. Ее ведь каждые полгода проверяют на детекторе лжи, как всех остальных.
   – Род, пусть ее переведут куда-нибудь. Он удивился.
   – Без этого нельзя?
   – Нельзя! Он хочет пригласить ее на официальный обед!
   Я настоял на переводе девушки в Сан-Франциско, хотя Роду это и не понравилось. Чтобы ее утешить, мы организовали ей повышение сразу на два звания. Пусть мое решение кому-то покажется драконовским, но только представьте на минуту, что было бы, если бы президент узнал, кто на самом деле «гулял» в Лафайетт-парке, и, тем более, к каким последствиям могло бы привести знакомство с «жизнерадостной» мисс Квиллан. Даже страшно подумать.

20
Эдуард VIII

   Иногда поражаюсь суждениям Фили. Жутко запустил работу по переходу на метрическую систему.
Из дневника. 4 января 1992 года

   Атмосферу, воцарившуюся в Белом доме сразу после Нового года, иначе как унылой назвать было нельзя. Бунтовщики на Бермудах захватили три важных объекта. Отель «Принцесса Саутгемптонская» стал ареной жестокой битвы, где девятьсот гостей были лишены какого бы то ни было обслуживания, а лидер революционных сил Макопо М'дуку (ne[17] Седрик Паддингтон) грозил превратить площадки для гольфа в «лагеря для перевоспитания». Это была проблема из проблем. Но каждый раз, когда адмирал Бойд, председатель Объединенного комитета начальников штабов, просил президента тоже в целях перевоспитания «помахать флагом», тот напоминал ему о предвыборном обещании: больше никакой Гренады.
   В те дни президенту было несладко. Насколько я понимал, хотя ни президент, ни первая леди больше не откровенничали со мной, «наверху», то бишь в личных апартаментах, тоже не складывалось.
   Президента больно жалили и постоянные заявления в печати – в печати! – лидеров-демократов, что «для партии было бы лучше», если бы он не выдвигал свою кандидатуру на второй срок.
   Я знал, что выдвижение кандидатуры Такера на второй президентский срок было главной причиной разногласий «наверху». Первая леди искренне не хотела, чтобы он продолжал борьбу. Как-то утром он обмолвился, будто она сказала ему накануне вечером, что он самый плохой президент со времен Джимми Картера. Как ни старался я развеселить его, уверяя, что первая леди пошутила, он лишь с явной неприязнью поглядел на меня и уткнулся в бумаги с грифом «совершенно секретно».
   В это время миссис Такер носилась с планами заполучить болгарского художника-концептуалиста Кристо – на мой взгляд шарлатана, если он вообще существовал, – чтобы обшить Белый дом розовым пластиком. Случился скандал, и ее новый управляющий, человек неочевидных талантов, едва справился с ним.
   Президент пил немного больше обычного. За ланчем ему подавали два мартини. Не мне определять норму для президента, но, выпив еще четыре бокала вина, он в общем-то начинал туго соображать. Мы старались составлять его расписание так, чтобы совещания по поводу МГЯК (Моделируемый глобальный ядерный кризис) не назначались после ланча, так как он впадал в дремотное состояние.
   Именно в этот период он сам стал составлять свои речи. Неудачи в ООН и Сан-Франциско целиком на его совести.
   Позволю себе написать пару слов об ораторском искусстве президента Такера. Думаю, он был одним из лучших ораторов, когда надо было импровизировать, однако с заготовленными речами у него не получалось, если эти речи были написаны им самим.
   Чарли Манганелли был очень расстроен критикой речи, произнесенной в ООН, особенно когда цитировались неудачные фразы («ядерная семья бомб»: «бах, и атом», etc.), потому что Ллеланд всем говорил, будто речь написал Чарли. (Еще одним малопочтенным делом Ллеланда было присваивать себе составление одобренных аудиторией речей, отнимая их у истинных авторов.)
   Попытки отговорить президента сочинять свои спичи ни к чему не приводили. Частенько случалось, если президент засыпал, когда мы летели туда, где должно было состояться очередное выступление, Фили хватал бумаги и спешно выправлял наиболее вопиющие ошибки в построении фразы и сочетании слов. Президент как будто не замечал этого, однако сей modus operandi[18] был не самым удачным.
   К началу января на президента уже изо всех сил давили, чтобы он объявил, будет он баллотироваться на второй срок или нет. А он отмалчивался. И вот четвертого января у меня зазвонил телефон. Я услышал голос Фили. Только что президент приказал ему в девять часов утра в понедельник высвободить десять минут эфирного времени. Это было в субботу.
   Фили расстроился по двум причинам. Президент не сказал, зачем ему это понадобилось. И, второе, приходилось влезать в «Больничную палату», самое рейтинговое шоу.
   Вашингтон забурлил. Возникла необходимость дополнительно привлечь телефонных операторов. Посыпалось много неприятных частных звонков от граждан, требовавших, чтобы президент не выставлял свою кандидатуру на выборы. Я проинструктировал операторов, чтобы они не вступали в переговоры с противниками президента, но записывали имена его приверженцев. Мне казалось, что президенту будет приятно получить длинный список своих почитателей. Список оказался не таким, как мне хотелось бы, но все же достаточно длинным.
   На следующий день «Пост» вышла с заголовками:
   ТАКЕР В ЭФИРЕ
   НЕ ИСКЛЮЧЕНО, ЧТО ОН СНИМЕТ СВОЮ КАНДИДАТУРУ
   Более осторожная «Нью-Йорк таймс» объявила:
   ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА
   МНЕНИЯ РАСХОДЯТСЯ
   БЕЛЫЙ ДОМ ОПРОВЕРГАЕТ СЛУХИ О НАМЕРЕНИИ ПРЕЗИДЕНТА ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ВЫБОРОВ
   – Ужасно, – сказал Фили.
   Мне позвонил вице-президент Рейгелат, который на самолете №2 военно-воздушных сил летел из Зимбабве в Лагос.