Гордон вздохнул. Может быть, ему следовало остаться в Колумбийском университете для постдокторской исследовательской работы, а не замахиваться так рано на должность доцента. Ла-Ойя представляла собой мощную структуру, рвущуюся к конкуренции и всемирной славе. В местном журнале существовала ежемесячная подборка, озаглавленная “Университет на пути к величию”, полная мишуры и фотографий профессоров, взирающих на сложные приборы или раздумывающих над не менее сложными уравнениями. Калифорния стремится к звездам, Калифорния выходит на передовые рубежи науки, Калифорния меняет доллары на мозги. Университет заполучил на должность президента Герба Йорка, который раньше замещал директора в отделе министерства обороны. Затем появились такие киты, как Гарольд Урия и Мейерз, а потом и специалист по ядерной теории Кейт Брюкнер. И теперь ручеек талантов превратился в мощный поток. В этой стремнине должность доцента представлялась достаточно перспективной, чтобы служить приманкой для молодого ученого.
   Гордон шел по коридору третьего этажа, вглядываясь в таблички на дверях кабинетов. Розенблат — теоретик в области физики плазмы. Считалось, что он лучший в мире специалист этого профиля.
   Маттиас — просто маэстро сверхнизких температур — человек, который побил рекорд по обеспечению сверхпроводимости при наивысшей рабочей температуре. Кролл и Сул, Пиччиони и Фейер — с каждым из этих имен связаны глубочайшие проникновения в тайны природы — или блестящий расчет, или великолепный эксперимент. И в конце коридора светилась табличка с фамилией “Лакин”.
   Гордон постучал.
   — Что, получили мою записку? — улыбнулся Лакин, открыв дверь и пропуская Гордона вперед. — Чудесно. Мы должны принять решение.
   — Да? А в чем дело? — спросил Гордон, усаживаясь за стол напротив Лакина, ближе к окну. Во дворе бульдозеры срывали эвкалиптовые деревья, освобождая место для нового химического корпуса.
   — Выдаваемый мне ННФ грант на исследования предстоит возобновить в ближайшее время.
   Гордон отметил про себя, что Лакин не сказал “наш грант”, хотя все они — он, Шелли и Гордон — являлись исследователями по данному гранту. Лакин же подтверждал целесообразность расходов или, как говорили в секретариате, выступал в качестве ГИ — главного исследователя. В этом и заключалась разница между ним и остальными.
   — Но ведь предложение насчет возобновления гранта не требуется подавать до Рождества, — возразил Гордон. — Зачем же начинать так рано?
   — Я говорю не о том, чтобы написать, а о том, чтобы решить, о чем мы будем писать.
   — Ваши эксперименты с локализованным спином… Лакин покачал головой и нахмурился.
   — Они все еще прорабатываются. Я не могу предлагать их в качестве основной темы.
   — Результаты, полученные Шелли…
   — Да, они многообещающие. Хорошая работа. Однако в них пока нет ничего необычного. Сегодня они фактически продолжают предыдущие исследования.
   — В таком случае остается моя работа.
   — Да, ваша. — Лакин сложил руки на столе, где все выглядело невероятно аккуратно: листы бумаги подровнены один к одному, карандаши лежали строго параллельно друг другу.
   — Но у меня до сих пор нет ясности.
   — Я передал вам проблему ядерного резонанса вместе с талантливым студентом Купером, чтобы ускорить работу. Я ожидал, что вы получите полный набор данных в срок.
   — Вы же знаете, какие сложности возникли у нас с шумами.
   — Гордон, я дал вам эту работу не случайно, — сказал Лакин, слегка улыбнувшись. У него на лбу собрались морщинки, и весь он, казалось, излучал дружелюбие. — Я полагал, что это будет хорошим стартом для вашей научной карьеры. Я знаю, что раньше вам не приходилось работать с подобной аппаратурой. Проблема, которую вы излагаете тезисно, считалась более определенной. Однако строгие результаты будут опубликованы в “Физикал ревью”, и это, безусловно, поможет нам возобновить грант. От этого зависит и ваше положение на факультете.
   Гордон посмотрел в окно на работавшие во дворе машины, потом взглянул на Лакина. “Физикал ревью леттерс” — очень престижный физический журнал. Там публиковались наиболее выдающиеся и сенсационные материалы, причем в течение ближайших недель после получения в отличие от “Физикал ревью”, где ждать публикации приходилось очень долго, как и в других журналах. Информационный потоп заставлял настоящего ученого сокращать область своего чтения до нескольких журналов, которые к тому же становились все толще и толще. Получить информацию в наше время — попытка напиться из пожарного шланга. Поэтому ученый начинает пользоваться аннотированными сообщениями “Физикал ревью леттерс”, давая себе слово, что в свободное время прочтет подробный развернутый отчет в других журналах.
   — Все правильно, — мягко сказал Гордон. — Но у меня нет подходящих для публикации результатов.
   — Ошибаетесь. Такая информация у вас есть, — горячо возразил Лакин. — Вот этот эффект шумов. Очень интересно.
   Гордон нахмурился.
   — Несколько дней назад вы говорили, что это результат нестабильной работы техники.
   — Я тогда несколько погорячился и неправильно оценил те трудности, с которыми вам пришлось столкнуться. — Лакин провел длинными пальцами по своей редеющей шевелюре, откидывая ее назад и обнаруживая лысеющий скальп, цвет которого контрастировал с загорелым лбом. — Шумы, которые вы обнаружили. Гордон, не являются простыми помехами. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что это новое физическое явление.
   Гордон посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Он просто не верил своим ушам.
   — Какой еще эффект? — спросил он, растягивая слова.
   — Этого я не знаю. Что-то нарушает обычный процесс ядерного резонанса. Я предлагаю назвать это “спонтанным резонансом”, просто для того, чтобы иметь рабочее название этого явления. — Лакин улыбнулся. — Впоследствии, если эффект будет иметь очень важное значение, как я подозреваю, его назовут вашим именем, Гордон. Как знать?
   — Но, Исаак, мы не понимаем сути этого эффекта. Как же мы можем давать ему такое рабочее название? Спонтанный резонанс означает, что внутри самого кристалла что-то заставляет магнитные спины переключаться с вращения в одну сторону на противоположную, и наоборот.
   — Это так и происходит.
   — Но в действительности не известно, что там происходит.
   — Это единственно возможный механизм, — сказал Лакин спокойно.
   — Может быть.
   — Вы все никак не можете оценить эту возню с сигналом, так ведь? — спросил саркастически Лакин.
   — Мы продолжаем изучать их, и Купер сейчас получает новую информацию.
   — Чепуха. Вы зря расходуете рабочее время этого студента.
   — По-моему, это не так.
   — Я боюсь, что ваше мнение не является единственным фактором, который здесь играет роль, — заявил Лакин, неотступно глядя на Гордона.
   — То есть?
   — У вас нет опыта такой деятельности. Все надо закончить к определенному сроку. Возобновление гранта ННФ имеет большее значение, чем ваши возражения. Мне не хотелось бы говорить столь прямо, но…
   — Да, понимаю. Вы имеете в виду интересы всей группы.
   — Я мог бы обойтись и без подсказок. Гордон заморгал и отвернулся к окну.
   — Извините.
   Наступило молчание. Рычание вгрызающихся в землю бульдозеров отвлекало Гордона. Он посмотрел в окно и увидел стену палисандровых деревьев. Механические челюсти разламывали прогнившую деревянную ограду, которая напоминала корабль, символический артефакт Дикого Запада, постепенно уходящий в небытие. А с другой стороны, это место скорее всего было плацем для тренировки морской пехоты, который Университет приобрел у военно-морского ведомства. Здесь находился лагерь Мэттью, где пехоту приводили в боевую готовность перед отправкой на войну в Северную Корею. Итак, один тренировочный центр ликвидировали, чтобы на его месте соорудить другой. Гордон задумался, к какой именно борьбе его здесь сейчас готовили. К борьбе за науку или за фонды?
   — Гордон, — начал журчащим успокаивающим голоском Лакин, — я думаю, что в настоящий момент вы недооцениваете значение этой проблемы шумов, с которой столкнулись. Поймите, совсем не обязательно полностью разобраться в новом явлении, чтобы его открыть. Гудьер открыл способ получения твердой резины, случайно капнув на горячую печку смесью каучука и серы. Рентген обнаружил излучение, когда возился с опытами по получению электрических разрядов в газонаполненных сосудах.
   — Но это совсем не означает, что то, чего мы не понимаем, имеет важное значение, — поморщился Гордон.
   — Конечно, нет. Но в данном случае поверьте моему опыту. Это как раз такая загадка, о которой сообщит “Физикал ревью леттерс”. И это повысит наш престиж в глазах ННФ.
   — Я все-таки думаю, что это сигнал, — покачал головой Гордон.
   — Гордон, вы сможете уже в этом году пересмотреть свою позицию. Мы повысим ваш ранг до доцента и продлим вам срок пребывания в должности профессора.
   — Да? — Но Лакин даже не сказал о том, что они могли бы, применяя бюрократический термин, “утвердить его в должности окончательно”.
   — Солидная статья в “Физикал ревью леттерс” имеет громадное значение.
   — Да.
   — Но если ваш эксперимент останется по-прежнему безрезультатным, то я, к моему большому сожалению, не смогу вас поддержать.
   Гордон внимательно смотрел на Лакина. Были расставлены все точки над “i”. Лакин в роли руководителя боялся за кресло, в нем бурлила строго контролируемая энергия. Он пытался понять, насколько серьезное впечатление произвели его слова. Фирменная рубашка подчеркивала его атлетическую грудную клетку, а трикотажные слаксы выгодно облегали мускулистые ноги. Лакин хорошо адаптировался в Калифорнии, загорая под ласковым солнцем и совершенствуясь в игре в теннис. Где-то далеко остались забитые оборудованием полутемные лаборатории Массачусетского технологического института. Лакину здесь нравилось, он хотел долго жить в этом городе толстосумов, наслаждаясь роскошью. И за свое положение тут он не прочь был побороться.
   — Полагаю, разговор окончен, — упавшим голосом проговорил Гордон. — Я буду продолжать собирать информацию.
   По дороге из аэропорта Линдберг Филд Гордон старался беседовать на нейтральные темы. Его мать тараторила о соседях с Двенадцатой улицы, чьих имен он уже не помнил и чьи сложные семейные отношения, свадьбы, рождения и смерти его не интересовали. А матери казалось, что он сразу поймет, зачем Голдберги наконец покупают участок в Майами, а также разберется, почему их сын Джереми поступил в Нью-йоркский университет вместо Йешувы. Для Гордона все это являлось частью громадной мыльной оперы жизни. Каждый фрагмент имел свое значение. Одни получают трепку, другие — после многих страданий — заслуженную награду. В жизни его матери он, совершенно точно, олицетворял награду. Она охала от восхищения, когда они мчались по шоссе в направлении Ла-Ойи и видели пальмы, растущие без всяких искусственных приспособлений; белые пляжи в заливе Мишн-Бей, незамусоренные и не забитые толпами отдыхающих. Никакого Кони-Айленда, никаких тебе запруженных пешеходами тротуаров, никакой толчеи. Прекрасный вид на голубую бесконечность океана с горы Маунт-Соледад не имел ничего общего с угрюмой серой путаницей домов и улиц в Нью-Джерси. На нее производило впечатление все, что напоминало, по рассказам, об Израиле. Ее отец, ярый сионист, регулярно перечислял деньги для поддержки исторической родины.
   Гордон не сомневался, что она продолжает делать то же самое, хотя ему никогда не предлагала вносить деньги на святое дело. Возможно, она считала, что ему необходимы все его гольд для поддержания своего профессорского имиджа. Вообще-то так оно и было. Ла-Ойя требовала больших затрат. Но Гордон сомневался, готов ли он сейчас поддерживать традиционное дело евреев. Переезд в Ла-Ойю из Нью-Йорка поколебал его устои в отношении кошерной пищи и истин талмуда. Пенни говорила, что он не похож на еврея, но Гордон знал, что она просто ничего в этом не смыслит. В тех краях белых американцев, где она выросла, ее не научили определять национальность человека по различным мелочам. А в Калифорнии большинство людей вообще не интересовались такими вопросами, что вполне устраивало Гордона. Ему не нравилось, когда, прежде чем тебя поприветствовать, стараются определить, кто ты такой. Стремление освободиться от клаустрофобической еврейской среды стало одной из причин, по которым он уехал сюда.
   Они уже почти подъехали к дому, свернув на Наутилус-стрит, когда мать небрежно бросила:
   — Тебе следовало бы что-нибудь рассказать мне об этой Пенни до того, как мы с ней встретимся.
   — Что же о ней сказать? Калифорнийская девушка.
   — Объясни поподробнее.
   — Она играет в теннис, лазает по горам, раз пять побывала в Мехико, но никогда не была восточнее Лас-Вегаса. Она даже занимается серфингом и пыталась приобщить меня, но мне сначала нужно улучшить свою физическую форму. Я занимаюсь упражнениями согласно комплексу летчиков канадских ВВС.
   — Все это очень мило, — скептически заметила мать. Гордон зарезервировал для нее место в “Серфсайд мотеле” в двух кварталах от его дома, а затем отвез к себе. Они вошли в комнату, пропахшую ароматами кубинских кушаний, которые Пенни освоила, снимая квартиру вместе с одной латиноамериканской девушкой. Она вышла из кухни, на ходу снимая фартук. Выглядела она при этом такой домашней, какой Гордон ее никогда не видел. Значит, Пенни все-таки решила преподнести себя в выгодном свете, хотя раньше возражала против этого.
* * *
   Мамочка излучала экспансивность и энтузиазм. Она врывалась в кухню, чтобы помочь с салатом, гремела кастрюлями, изучала рецепты блюд, которые готовила Пенни. Гордон отдался винному ритуалу, с которым он только-только освоился. До приезда в Калифорнию он редко употреблял что-либо без привкуса винограда Конкорд. А теперь у него в шкафу хранился запас “круга” и “мартини”, “длинный нос” и “толстушка”, хотя, честно говоря, он так до сих пор и не разобрался, что это значит.
   Мать вышла из кухни, с грохотом, но весьма эффектно накрыла на стол и спросила, где у них ванная. Гордон объяснил. Когда он повернулся к Пенни, она перехватила его взгляд и широко улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Пусть все это звучит как ее гимн независимости.
   Миссис Бернстайн вышла из ванной подавленной. Она шла вразвалку, чего раньше за ней Гордон не замечал. Обед начался с разговоров о родственниках. Кузен Ирв торгует галантереей где-то в Массачусетсе, дядя Герб по-прежнему зарабатывает деньги играючи, а его сестра — здесь она сделала паузу, как будто не хотела касаться этой темы — все еще носится с какими-то психами в Виллидже. Гордон улыбнулся: сестра была на два года старше его и вполне могла за себя постоять. Он вставил слово о ее занятиях искусством и о том, сколько времени родные примирялись с ее увлечением. Мать повернулась к Пенни и спросила, не занимается ли она чем-либо подобным.
   — Да, — сказала Пенни. — Я занимаюсь европейской литературой.
   — А что вы думаете о новой книге мистера Рота?
   — Ox, — ответила Пенни, явно пытаясь выиграть время. — Я не уверена, что дочитала ее до конца.
   — Напрасно. Тогда бы вы лучше поняли Гордона.
   — Да? — спросил Гордон. — Что ты хочешь этим сказать?
   — Ну, дорогой, — начала миссис Бернстайн сочувственным тоном, растягивая слова. — Это помогло бы ей понять.., ну ладно… Мне кажется, мистер Рот — очень глубокий писатель. Вы со мной согласны, Пенни?
   Гордон улыбался, раздумывая над тем, может ли он позволить себе откровенно расхохотаться. Однако прежде чем он успел сказать что-нибудь. Пенни проговорила:
   — Если учесть, что Фолкнер умер в июле, а Хемингуэй — в прошлом году, я полагаю, что Рот теперь может числиться в первой сотне лучших писателей Америки, но…
   — Но ведь они писали о прошлом, Пенни, — горячо заговорила миссис Бернстайн. — Его новая вещь “Разрешение идти”…
   Гордон откинулся в кресле и отвлекся от диспута. Он знал теорию матери о том, что еврейская литература превосходит литературу других народов. Пенни, как он и предполагал, разбивала эту теорию фактами. В ее лице его мать нашла упорного оппонента, не желающего искать компромисс во имя примирения. Гордон чувствовал, что между ними нарастает напряжение, но разрядить обстановку не мог. Литература явилась предлогом. Налицо было противостояние шиксы и материнской любви. Он видел, как напрягалось лицо матери, как все глубже становились морщинки. Он мог вмешаться, но знал, что его голос, незаметно для него самого, перейдет на более высокие ноты, и он начнет говорить ноющим тоном парнишки, который едва прошел обряд Бар Мицва. Почему-то материнские теории неизбежно доводили его до истерики. Нет, на сей раз он избежит ловушки.
   Их голоса звучали все громче. Пенни цитировала выдержки из книг и называла авторов, а его мать пренебрежительно все это отвергала, полагая, что несколько предметов, пройденных в вечерней школе, дают ей право на непоколебимые убеждения. Гордон кончил есть, допил вино, посмотрел на потолок, а затем вмешался в разговор.
   — Мама, для тебя, должно быть, уже поздно, если учесть разницу во времени и вообще.
   Миссис Бернстайн запнулась на середине фразы и посмотрела на него непонимающим взглядом, как будто вышла из транса.
   — Мы просто дискутировали, милый. Не горячись.
   Она улыбнулась Пенни, а та, постаравшись изобразить в ответ нечто похожее, встала и принялась с грохотом убирать посуду. В комнате повисло гнетущее молчание.
   — Собирайся, мама. Пора идти.
   — А посуда?
   — Пенни все сделает.
   — А… Ну тогда…
   Мать поднялась, стряхнула со своего блестящего платья невидимые крошки и взяла сумку. Спускаясь по ступенькам крыльца торопливыми шагами, она выглядела так, будто покидала поле битвы после поражения. К мотелю они прошли знакомым Гордону коротким путем; в тишине вечера эхом отдавались шаги. Всего лишь в квартале отсюда шумело море. Туман наползал щупальцами и сворачивался под фонарями уличного освещения.
   — Все-таки она другая, не так ли? — сказала миссис Бернстайн.
   — В смысле?
   — Как бы тебе это объяснить?
   — Да нет, ничего подобного.
   — Вы… — Она, не доверяя словам, прижала друг к другу указательный и средний пальцы так, что они почти скрестились. — Вы уже это?
   — Какая разница?
   — Там, где я живу, есть разница.
   — Знаешь, я уже вырос.
   — Мог бы мне об этом сказать. Предупредить.
   — Я хотел, чтобы вы встретились.
   — Да… Ты теперь ученый. — Она вздохнула. Ее сумка, раскачиваясь в такт шагам, описывала большую дугу. Косые лучи от фонарей удлиняли ее тень.
   Гордон решил, что мать смирилась с присутствием Пенни в его жизни, но он ошибся.
   — А ты не мог познакомиться с какими-нибудь еврейскими девушками в Калифорнии?
   — Мама, давай не будем.
   — Я не уговариваю тебя пойти на танцы или еще куда-нибудь. — Она остановилась. — Речь идет о твоей жизни.
   — Это у меня в первый раз. — Гордон пожал плечами. — Я научусь.
   — Чему ты научишься? Быть кем-нибудь другим?
   — Мама, ты очень враждебно относишься к моим подружкам. Это видно невооруженным глазом.
   — Дядя Герб сказал бы…
   — Черт с ним, с моим дядей Гербом и его философией торгаша.
   — Что ты себе позволяешь? Если бы он узнал, как ты выражаешься…
   — Скажи ему, что у меня счет в банке. Это он поймет быстрее.
   — А вот твоя сестра… По крайней мере она хотя бы рядом с домом.
   — Только географически.
   — Этого ты не знаешь.
   — Она ляпает маслом по холсту, чтобы успокоить психику. Именно так. Сестричка психует.
   — Не смей.
   — Это правда.
   — Ты с ней живешь, да?
   — Конечно, мне необходима практика.
   — С тех пор, как умер твой отец…
   — Замолчи. — Он резко взмахнул рукой, желая прекратить разговор на эту тему. — Слушай, ты сама все видела. И будет так.
   — Ради памяти твоего отца, мир его праху…
   — Ты… — Он хотел сказать, что она играет на его чувствах к отцу, чтобы командовать им, Гордоном, но передумал. — Ты не знаешь, кем я стал теперь.
   — Это мать-то не знает?
   — Да, бывает и так.
   — Я прошу тебя, говори, не надрывай сердца матери.
   — Я буду поступать так, как считаю нужным. Она мне вполне подходит.
   — Но ведь эта девушка.., готова жить с тобой вне брака.
   — Я сам не знаю точно, чего хочу.
   — А она знает, чего хочет?
   — Мы с ней это выясним. Не сходи с ума.
   — Да как ты смеешь мне это говорить?! Я не могу оставаться здесь и смотреть, как вы милуетесь.
   — И не смотри. Теперь тебе придется принять меня таким.
   — Твой отец стал бы… — Она вдруг замолчала и остановилась, приняв гордую позу. — Оставь ее. — Ее лицо приобрело жесткое выражение.
   — Нет.
   — Тогда проводи меня до мотеля.
   Когда Гордон вернулся домой, Пенни читала “Тайм”, грызя орехи.
   — Как дела? — она скривилась.
   — Тебе не выиграть состязание с Сузи-семиткой.
   — Господи, я и не собиралась выигрывать. Мне, конечно, встречались такие типы, но…
   — Да-а, эти ее неумные рассуждения о Роте…
   — Разговор-то был не о том.
   — Пожалуй, — согласился Гордон.
   На следующее утро мать позвонила из мотеля. Она собиралась целый день осматривать город самостоятельно, чтобы не отнимать время у сына. Он согласился, потому что у него сегодня выдался хлопотливый денек: лекция, семинар, ленч с докладчиками, две комиссии после обеда и совещание с Купером.
   В этот вечер он вернулся домой позже обычного, позвонил в мотель, но номер не отвечал. Пришла Пенни, и они приготовили ужин. У Пенни возникли какие-то трудности с лекциями, и она хотела проглядеть материал еще раз. К девяти часам они освободили стол и сели заниматься каждый своим делом. Примерно к одиннадцати Гордон закончил, внес в рабочую тетрадь необходимые записи и только тогда, вспомнив о матери, опять позвонил в мотель. Ему ответили, что на ее двери висит табличка “Просьба не беспокоить”, а телефон она отключила.
   Гордон хотел пойти в мотель, но почувствовал себя очень усталым и решил навестить мать завтра.
   Проснулся он поздно. Позавтракал овсянкой, одновременно просматривая пометки к своей лекции по классической механике и обдумывая, как преподнести материал. Собирая кейс, он снова вспомнил, что хотел позвонить, но матери в мотеле не оказалось.
   К полудню совесть все-таки заела Гордона. Он рано вернулся домой и сразу пошел в мотель. На стук никто не ответил, тогда он подошел к конторке. Клерк протянул ему белый конверт: “Доктор Бернстайн? Да, она оставила это для вас. Расплатилась и уехала”.
   Гордон разорвал конверт, предчувствуя неладное. Внутри находилось длинное письмо, в котором мать повторяла все, о чем говорила в тот вечер, когда они шли к мотелю, но более подробно. Она писала, что не может понять, почему он не щадит ее чувств. Его поведение аморально. Связаться с кем-то, зная, что у них не может быть ничего общего, жить так, как он, — это огромная ошибка. И все ради какой-то ужасной девицы! Его мать плачет и тревожится, но она знает, какой он на самом деле. Она знает, как нелегко он меняет свои решения, поэтому оставляет его в покое, чтобы он понял все самостоятельно. Она собирается в Лос-Анджелес повидаться со своей кузиной Хейзел, у которой трое замечательных детей и которую она не видела семь лет. Из Лос-Анджелеса она вернется в Нью-Йорк. Может быть, через несколько месяцев она снова навестит его. Хорошо, если бы он приехал домой, посетил Колумбийский университет, встретился с соседями, которые будут очень рады его видеть и узнать о его больших успехах. До того времени она будет писать ему и надеяться… Матери всегда надеются.
   Гордон положил письмо в карман и пошел домой. Он показал письмо Пенни, и они немного поговорили. Гордон решил вернуться к проблемам, связанным с его матерью, как-нибудь позже. Такие узлы развязываются сами собой, когда проходит достаточно много времени.

Глава 9

   1998 год
 
   — Куда же он, черт его подери, подевался? — взорвался Ренфрю. Он ходил по своему кабинету взад и вперед — пять шагов в каждую сторону.
   Грегори Маркхем сидел, спокойно наблюдая за Ренфрю. Сегодня утром он полчаса занимался медитацией и теперь чувствовал себя отдохнувшим и сосредоточенным.
   Он смотрел в окно мимо маячившего Ренфрю. Большие окна составляли одну из характерных особенностей того архитектурного стиля, которым гордилась Кавендишская лаборатория. За ними простирались широкие поля, неправдоподобно зеленые для этого времени года; вдоль Котоневской дорожки бесшумно скользили велосипедисты, нагруженные какими-то узлами. Утренний воздух уже прогрелся, и даже немного парило. Солнце встало над городом, подернув голубой дымкой шпили Кембриджа. Пожалуй, это самое хорошее время, когда казалось, что впереди еще целый день и многое можно успеть сделать.