Страница:
— Я, товарищ полковник, хочу подать в отставку.
Кару удивил и официальный тон Домбаи и обращение на «вы»: ведь с глазу на глаз они, как и подобает старым друзьям, были по-прежнему на «ты». Кара устало провел ладонью по лбу, не улыбнулся, как всегда, и не сказал майору «садись», а, приняв предложенный Домбаи тон, спросил:
— Почему же вы решили подать в отставку?
Домбаи, в свою очередь, тоже был удивлен этим холодным, официальным тоном, так как в душе ожидал, что Кара подойдет к нему, похлопает его по плечу, скажет: «Не дури, старик» — и объяснит смысл своих последних распоряжений. Однако ничего подобного не произошло. Обескураженный Домбаи плотно стиснул зубы и после недолгого раздумья выпалил:
— Не согласен я, товарищ полковник, с вашими методами руководства, с вашими указаниями по делу Даницкого и со многим другим…
Кара закурил, глубоко затянулся.
— Ну что ж, подайте рапорт, как положено, — сказал он. — Я поддержу вашу просьбу.
Домбаи сжал кулаки. Он не знал, что и сказать в ответ. Больше всего ему хотелось грохнуть кулаком по столу. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда глухой, но твердый голос Кары словно ударил его по спине:
— Товарищ майор!
Домбаи повернулся и устремил негодующий взгляд на друга.
— Кто вам разрешил идти?
Домбаи от ярости даже задохнулся.
— Вернитесь! — Кара поднялся, вышел из-за стола. Дождавшись, пока Домбаи подойдет, показал на стул. Домбаи сел.
— Послушай, Шандор, — строго сказал Кара. — Я не люблю подобных глупых выходок, достойных разве что школяра. Что, черт возьми, с тобой?
— Ты мне не доверяешь, а я в таких условиях не могу да и не хочу работать!
— Откуда ты взял, что я не доверяю тебе?
— Почему ты приказал установить слежку за Кальманом?
— Потому что я подозреваю его в шпионаже, — не сразу ответил Кара.
Домбаи удивленно посмотрел на Кару.
— Кальмана? — переспросил он хриплым голосом.
— Знаешь, Шандор, подполковник Тимар внес предложение об аресте Кальмана, высказав предположение, что группу Татара выдал Борши. Он построил целую гипотезу, поражающую убийственной логикой. На основании этой гипотезы Кальмана можно преспокойненько посадить. Я, правда, воспрепятствовал взятию Борши под стражу, потому что у меня тоже есть своя гипотеза. И скоро мы будем знать об этом деле гораздо больше. Тем не менее пока совершенно ясно одно: Кальман влип в какое-то очень опасное дело, нам не доверяет и теперь по всем признакам пытается своими силами выпутаться из этой истории.
— А почему ты сам не поговоришь с ним?
— Уже пытался. Он не отрицает, что с ним что-то произошло, но просил верить ему и не удивляться, если в последующие дни он будет вести себя странно. Ну, удивляться я не удивляюсь, а вот за него страшусь. Группу же Даницкого мы пока трогать не будем, потому что, по моему предположению, и похищение документации с завода тоже как-то связано с Кальманом. Представляешь: все события в конце концов развернулись точно так, как предсказал Кальман. Наши дешифровальщики пришли к выводу, что найденная у Пете шифровка — абсолютная чушь. Иными словами, Пете был послан только для того, чтобы ввести нас в заблуждение. Выполнять же настоящее задание английской разведки в Будапешт прибудет кто-то другой. Я получил сообщение из Вены, что и доктор Шавош и Шликкен живы.
— И Шликкен тоже? — удивленно переспросил Домбаи. — Вот этого я не знал. Из показаний Пете мне только удалось выяснить, что Шавош не кто иной, как полковник Олдиес.
Услышав это, Кара, словно мгновенно стряхнув с себя усталость, оживился:
— А скажи, если мы поверим, что Игнац Шавош и полковник Олдиес одно и то же лицо, можно ли представить себе, что он до сих пор не встретился с Кальманом?
— С трудом, — признался Домбаи.
— Но почему же тогда Кальман отрицает это? — поставил вопрос Кара и сам же ответил на него: — Значит, у него есть на то причины.
— Между прочим, о встрече с Шалго он рассказал…
Домбаи задумчиво устремил взгляд перед собой; ему стало не по себе.
— Эрне, я поговорю с Кальманом!
— Пока не нужно, — остановил его Кара. — Придет время, мы с тобой вместе поговорим с ним.
Кальман очень скоро заметил, что за ним следят. И это омрачило его. Надо поговорить с Калди, решил он, рассказать ему все и попросить у него совета.
Вдруг Кальман замер, осененный внезапно пришедшей ему в голову догадкой. В том, что Илонка в ту пору являлась агентом гестапо, у Кальмана не было никакого сомнения, равно как и в том, что ее могли посадить в камеру к Марианне только по указанию Шликкена. Но действительно ли Марианна говорила ему об Илонке или он сам это придумал? Кальман воскресил в памяти их последнюю встречу с Марианной, подробности их разговора и убедился в том, что он не ошибся. Ему стало не по себе от охватившего его волнения. Если все действительно так, то он разгадал загадку и теперь для него все становилось ясным.
Борши торопливо сбежал вниз, на площадь Кальмана Селля. На его счастье, на стоянке оказалось свободное такси. Он был настолько убежден в правильности своего предположения, что уж больше не думал о слежке. Теперь следите, ходите за мной, думал он, а я уже напал на след и могу доказать свою невиновность! Да, Марианна точно так же, как и я в свое время, могла довериться Илонке и рассказать ей о донесении в надежде, что Илонка выйдет на свободу и передаст его Татару. А та тут же рассказала обо всем Шликкену. Ну, а майор свое дело знал. Только так все и могло произойти!
Неподалеку от многоквартирного дома, в котором жила теперь Илона Хорват, Кальман попросил водителя остановиться, заплатил и стремглав бросился в подъезд, думая об одном: только бы застать ее дома.
На счастье, Илона оказалась дома.
Илона с искренней радостью встретила Кальмана и не скрыла от него, что эта встреча взволновала ее. Кальман со смущенной улыбкой оглядел комнату, обставленную с большим вкусом. Илона, видимо, ожидала кого-то: на низеньком столике стояли бутылки с напитками, печенье и кофейные чашки. Сама хозяйка была в черных узких брюках и мохнатом мохеровом пуловере. Неожиданный приход Кальмана явно смутил ее.
Кальман присел к столику на край тахты. Странно, он не испытывал ни малейшей неприязни к этой женщине.
— Ты красивая, — искренне признал он. — Пожалуй, даже красивее, чем тогда…
Кальман закурил и угостил Илону.
— Спасибо. Выпьешь что-нибудь?
— Нет, пока нет. Может быть, позднее. Как жизнь? Завели детишек?
— Увы, нет. Поэтому и в театре я не очень-то охотно играю роли матерей.
— Хорошо зарабатываешь?
Илона смущенно засмеялась.
— Ты что, фининспектор? Много работаю, — уклончиво добавила она.
— Какую роль разыгрываешь ты сейчас? — спросил он с издевкой и протянул руку за коньячной бутылкой.
Улыбка на лице Илоны застыла, ее красивое лицо помрачнело. Она с упреком посмотрела на Кальмана, наполнявшего коньяком граненые хрустальные рюмки.
— Ты не веришь мне, Кальман? — спросила она, тоже протягивая руку за рюмкой.
Кальман посмотрел на отливающий золотом напиток и, может быть, для того, чтобы не отступить ни шагу назад, нагловато проговорил: — За твой переход в другую веру, Илонка!
Но Илона поставила рюмку на стол, не приняв столь странный тост. Кальман, холодно посмотрев на нее, негромко пояснил:
— Вот Марианна поверила тебе, а ты ее предала. И ее убили. Я доверился тебе, ты и меня предала. И в том, что я уцелел, не твоя заслуга. Ты сделала все, чтобы мне не жить. Так почему же я должен верить тебе?
Слова глухо падали в тишине.
— Собственно говоря, ты убийца! Я говорю это тебе на тот случай, если ты не знаешь этого, — продолжал Кальман без тени сожаления.
— И ты пришел наконец, чтобы отомстить? — спросила Илона.
— Нет, не за тем. Месть не моя профессия.
Взгляд Илоны оживился. Она вновь обрела силу, почувствовала, что может и должна доказать свою искренность.
— Кальман, я понимаю тебя, когда ты не веришь мне; ты, собственно говоря, прав. Прошу тебя, выслушай меня, не перебивай!.. — Кальман понимал, что она уже больше не играет, а говорит от души. — Недавно я разговаривала с одним из членов Верховного суда. Я рассказала ему всю свою жизнь, не называя себя. Не приукрашивала ничего. Рассказала обо всем: о Марианне, о тебе, о том, как перешла на сторону борцов Сопротивления, — одним словом, раздела себя перед ним донага. Судья так и не понял, что рассказываю-то я о самой себе. Ну, а потом спросила его: что может ожидать героиню моей истории, если она явится в полицию и сама честно заявит о своем прошлом? Он долго думал, а потом сказал: вероятнее всего, ее простят. Конечно, я своими доносами гестапо ускорила гибель Марианны, но позднее, работая уже на движение Сопротивления, я ведь спасла жизнь многим людям, и это можно подтвердить фактами. Это так. Но, поверь мне, причиной свершившейся трагедии была не я одна. Немножко и ты.
— Что ты имеешь в виду?
— Лгала не только я тебе, но и ты мне. Но это сейчас уже не важно. Шликкен прокрутил мне тогда одну запись, — пояснила Илона, — ту, где ты обязался служить им. Именно это и сбило меня в то время с толку. Ты понял?
Кальман понял и пришел в еще большее замешательство. Приходилось согласиться с Илоной. Выходит, Шликкен обвел вокруг пальца не только его, но к Илону. Теперь ему еще яснее стало, что в то время они все были обречены на провал и каким злым гением на их пути был Шликкен.
— Значит, ты поверила в то, что я — агент гестапо?
— Да, я же слышала твой голос, Кальман, читала твою подписку о сотрудничестве. И когда Шликкен велел мне сообщить тебе об аресте Домбаи, я подумала, что это он меня проверяет, что ты, вероятно, потом доложишь все ему о нашем с тобой разговоре. Между прочим, когда ты в последний раз был у меня в моей комнате, я знала, что весь наш разговор с тобою подслушивается.
— Где сейчас Шликкен? — неожиданно спросил Кальман.
— Не знаю. С тех пор я больше его не видела.
— И не слышала о нем?
— Нет.
— Илонка, — задумчиво проговорил Кальман, — а какое задание дал тебе Шликкен, поместив тебя в одну камеру с Марианной?
Илона, по-видимому, действительно часто думала о своем прошлом и потому хорошо помнила все подробности. Она ответила на вопрос Кальмана сразу, без раздумья, словно в течение многих лет ожидала его.
— Мне было поручено узнать, кто те коммунисты, с которыми она поддерживала связь.
— И ты узнала это?
— Нет. — Илона потупила голову, по-видимому, придавленная воспоминаниями. Слова тяжело падали с ее губ. — Марианна не назвала мне их, вероятно заподозрив неладное.
Кальман по-своему истолковал задумчивость Илоны и строго сказал:
— Ты говоришь неправду!
— Нет, Кальман, я говорю правду. Да и какой мне смысл сейчас врать?
— Тогда, может быть, ты забыла? Вспомни!
— Лучше бы мне не помнить! — с болью в голосе воскликнула Илона. — Но, увы, я помню каждое ее слово, каждое движение. Помню так, как будто сейчас вижу ее перед собой. У нее еще хватило сил утешать меня.
Илона не удержалась и тихо заплакала.
— Илона, — заговорил Кальман тихо, — если для твоего спокойствия нужно, чтобы я не таил зла на тебя, считай, что я забыл обо всем и все простил. Ты же знаешь, как много значила для меня Марианна, но я прощаю тебя и от ее имени тоже. Взамен я прошу тебя только вспомнить имя одного человека. Мне нужно найти его, потому что, пока я не найду его, я не смогу смыть с себя обвинение в предательстве.
— Кальман, я готова всем, что в моих силах, помочь тебе.
Кальман посмотрел на Илону.
— Скажи, ты никогда не встречала в гестапо человека по фамилии Фекете? Рыжего грузного мужчину. В то время ему было лет тридцать пять. У него еще был шрам на верхней губе, а во рту своего рода ювелирный магазин — пять или шесть золотых зубов.
Илона, силясь вспомнить, устремила взгляд прямо перед собой.
— Может быть, ты его в «Астории» видела или у Шликкена?
Илона глубоко вздохнула.
— Что-то припоминаю, — сдавленным голосом проговорила она. — В «Астории» была буфетчица Шари Чома. К ней ходил человек с такой внешностью. Фамилии его я уже не помню, но только точно знаю, что не Фекете.
Кальман протянул дрожащую от волнения ладонь и дотронулся до руки Илоны.
— Где эта Шари Чома сейчас? Как мне ее найти?
— Давай я ее сама разыщу! — вызвалась Илона. — Доверь это мне, Кальман. Слышала я, что она заведует каким-то кафе. Разыщу и узнаю от нее фамилию того человека.
— Сделаешь?
— Завтра же вечером позвоню тебе.
Кальман с новой надеждой в сердце и даже с какой-то уверенностью поспешил к профессору Калди.
— Послушай, Кальман, — начал старый профессор и взмахнул своей обезьяньей рукой, словно дирижер оркестра. — Мы вот здесь с господином Шаломоном заспорили, в какой степени наука укрепляет дружбу между народами и вообще дело мира…
Профессор рассказал, что, по мнению англичанина, приоритет естественных наук — и в особенности тех наук, которые обслуживают военную промышленность, — закономерен, потому что человечество, так же как и вся природа в целом, развивается от кризиса к кризису, от катастрофы к катастрофе, то есть от войны к войне. И он со своей стороны не верит в возможность жизни без войн!
— Простите, профессор, — с улыбкой перебил его Шаломон, протестующе подняв правую руку. В этот момент Кальман заметил у него на мизинце перстень с печаткой из оникса. Рассмотреть перстень получше Кальман не успел, потому что англичанин почти тут же вновь опустил руку. — Тогда упомяните, пожалуйста, и о том, что я вам сказал перед этим!
— Да, да, конечно. Господин Шаломон — непоколебимый сторонник мира, и тем не менее он не верит, что огонь можно примирить с водой.
Кальману было уже ясно, что вся их дискуссия — абсолютная чушь, поэтому вместо того, чтобы вслушиваться в смысл страстной речи старика Калди, он принялся разглядывать перстень на мизинце англичанина. Ему показалось, что однажды он где-то уже видел его. И вдруг ему вспомнились Хельмеци и Шликкен. Не может быть! Он тут же отверг страшную мысль. Шликкен был худощавый, с мертвенно-бледным лицом и светлыми волосами, а этот англичанин тучен и лыс.
— Ну, так каково же твое мнение, физик-атомщик? — спросил Калди.
Кальман растерянно потер лоб. Он все еще не мог оторвать взгляда от перстня.
— Я знал одного немецкого майора. Он носил точно такой же перстень. Можно взглянуть? — сказал он, обратившись к Шаломону.
— Пожалуйста! — с готовностью выставив вперед руку, ответил англичанин. — К сожалению, я не смогу снять его с пальца. — На черном камне перстня сверкнула золотая фигурка сирены, держащей в одной руке щит, в другой — меч.
— Моника! — проговорил Кальман.
Лицо Шаломона осталось спокойным и веселым.
— Как ты сказал? — переспросил Калди.
Кальман повернулся к профессору.
— Шликкен именовал сирену на перстне Моникой, — пояснил он старику. — Прежде чем ударить, он всегда поворачивал перстень камнем внутрь. Позднее он мне объяснил, что у сирены крепче удар и что называет он ее Моникой.
— Да-а, Шликкен! — задумчиво протянул старый профессор.
Шаломон с интересом посмотрел на Калди.
— Он что же, и вас истязал?
— Нет, я не встречался с ним, — ответил старик, — я только слышал о нем.
— Простите, а кто был этот Шликкен? И где и когда он так издевался над вами? — спросил англичанин Кальмана.
Кальман закурил.
— Убийца он, — сказал Кальман. — Здесь… в Будапеште… в сорок четвертом… — Он говорил отрывисто, односложно. — Один из главарей гестапо, сухопарый тевтонец, с бледным, как у мертвеца, лицом.
— Вижу, вы не очень-то жалуете немцев!
— Нацистов, сэр!
— Ах да, конечно, вы же сторонник двух Германий!
— Нет, дорогой Шаломон, — перебил его Калди. — Мы — по крайней мере я — сторонники одной, единой Германии. Но Германии, свободной от фашистов.
Англичанин как-то загадочно ухмыльнулся, неторопливо протянул руку за сигаретой.
— Странно, — заметил он. — Живете вы в стране, где официальная идеология определяется марксистской, материалистической философией, и, несмотря на это, вы — идеалисты. Вероятно, потому, что вы в известном смысле живете в изоляции от остального мира и многое для вас поэтому просто непонятно…
Кальман стряхнул пепел с сигареты.
— А именно? — спросил он.
— Видите ли, дела в Европе ныне складываются так, что очень многие из тех, кто не желает, чтобы на Западе был коммунизм, нуждаются в так называемой милитаристской Германии. Для меня было попросту непостижимо, как, например, французы могли терпеть Шпейделя во главе НАТО, поскольку общеизвестно, какую роль Шпейдель играл в «третьем рейхе». Я вам не надоел, господа?
— Нет, конечно, продолжайте, — запротестовал Калди.
— Потом уже мне эту странную ситуацию объяснил один парижский торговец картинами. Его близкие погибли во время войны, не исключено, что в каком-нибудь из концентрационных лагерей… Так вот этот торговец из Парижа, если можно верить его словам, — член организации ОАС и сотрудничает с определенными реваншистскими западногерманскими кругами, хотя сам он был активным участником Сопротивления. На мой вопрос, почему же он с ними сотрудничает, торговец ответил так: «Близких своих я оплакиваю каждый год, в день поминовения усопших возлагаю на их могилы цветы, но вернуть им жизнь я не в силах. Но зато я могу защитить свое, пусть небольшое, состояние от коммунизма». И так думает и бельгийский король, и голландская королева, и многие сотни тысяч людей. И тогда я понял, почему в Англии, в Бельгии, в Голландии и в других местах размещены подразделения бундесвера.
Томас Шаломон закончил. После его слов воцарилось глубокое молчание.
Кальман поднялся.
— Извините, мне надо идти.
— Если позволите, я пойду с вами, — заметил Шаломон.
Кальман повернулся к англичанину:
— Сэр, откуда у вас этот перстень?
Томас Шаломон взглянул на перстень.
— От бургомистра Варшавы, — пояснил он. — Это символ их города. Такими перстнями варшавяне награждают людей, сделавших что-нибудь выдающееся для их города.
— А что сделали для их города вы?
— Я сражался в Варшаве против нацистов в качестве офицера английской армии.
Кару удивил и официальный тон Домбаи и обращение на «вы»: ведь с глазу на глаз они, как и подобает старым друзьям, были по-прежнему на «ты». Кара устало провел ладонью по лбу, не улыбнулся, как всегда, и не сказал майору «садись», а, приняв предложенный Домбаи тон, спросил:
— Почему же вы решили подать в отставку?
Домбаи, в свою очередь, тоже был удивлен этим холодным, официальным тоном, так как в душе ожидал, что Кара подойдет к нему, похлопает его по плечу, скажет: «Не дури, старик» — и объяснит смысл своих последних распоряжений. Однако ничего подобного не произошло. Обескураженный Домбаи плотно стиснул зубы и после недолгого раздумья выпалил:
— Не согласен я, товарищ полковник, с вашими методами руководства, с вашими указаниями по делу Даницкого и со многим другим…
Кара закурил, глубоко затянулся.
— Ну что ж, подайте рапорт, как положено, — сказал он. — Я поддержу вашу просьбу.
Домбаи сжал кулаки. Он не знал, что и сказать в ответ. Больше всего ему хотелось грохнуть кулаком по столу. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда глухой, но твердый голос Кары словно ударил его по спине:
— Товарищ майор!
Домбаи повернулся и устремил негодующий взгляд на друга.
— Кто вам разрешил идти?
Домбаи от ярости даже задохнулся.
— Вернитесь! — Кара поднялся, вышел из-за стола. Дождавшись, пока Домбаи подойдет, показал на стул. Домбаи сел.
— Послушай, Шандор, — строго сказал Кара. — Я не люблю подобных глупых выходок, достойных разве что школяра. Что, черт возьми, с тобой?
— Ты мне не доверяешь, а я в таких условиях не могу да и не хочу работать!
— Откуда ты взял, что я не доверяю тебе?
— Почему ты приказал установить слежку за Кальманом?
— Потому что я подозреваю его в шпионаже, — не сразу ответил Кара.
Домбаи удивленно посмотрел на Кару.
— Кальмана? — переспросил он хриплым голосом.
— Знаешь, Шандор, подполковник Тимар внес предложение об аресте Кальмана, высказав предположение, что группу Татара выдал Борши. Он построил целую гипотезу, поражающую убийственной логикой. На основании этой гипотезы Кальмана можно преспокойненько посадить. Я, правда, воспрепятствовал взятию Борши под стражу, потому что у меня тоже есть своя гипотеза. И скоро мы будем знать об этом деле гораздо больше. Тем не менее пока совершенно ясно одно: Кальман влип в какое-то очень опасное дело, нам не доверяет и теперь по всем признакам пытается своими силами выпутаться из этой истории.
— А почему ты сам не поговоришь с ним?
— Уже пытался. Он не отрицает, что с ним что-то произошло, но просил верить ему и не удивляться, если в последующие дни он будет вести себя странно. Ну, удивляться я не удивляюсь, а вот за него страшусь. Группу же Даницкого мы пока трогать не будем, потому что, по моему предположению, и похищение документации с завода тоже как-то связано с Кальманом. Представляешь: все события в конце концов развернулись точно так, как предсказал Кальман. Наши дешифровальщики пришли к выводу, что найденная у Пете шифровка — абсолютная чушь. Иными словами, Пете был послан только для того, чтобы ввести нас в заблуждение. Выполнять же настоящее задание английской разведки в Будапешт прибудет кто-то другой. Я получил сообщение из Вены, что и доктор Шавош и Шликкен живы.
— И Шликкен тоже? — удивленно переспросил Домбаи. — Вот этого я не знал. Из показаний Пете мне только удалось выяснить, что Шавош не кто иной, как полковник Олдиес.
Услышав это, Кара, словно мгновенно стряхнув с себя усталость, оживился:
— А скажи, если мы поверим, что Игнац Шавош и полковник Олдиес одно и то же лицо, можно ли представить себе, что он до сих пор не встретился с Кальманом?
— С трудом, — признался Домбаи.
— Но почему же тогда Кальман отрицает это? — поставил вопрос Кара и сам же ответил на него: — Значит, у него есть на то причины.
— Между прочим, о встрече с Шалго он рассказал…
Домбаи задумчиво устремил взгляд перед собой; ему стало не по себе.
— Эрне, я поговорю с Кальманом!
— Пока не нужно, — остановил его Кара. — Придет время, мы с тобой вместе поговорим с ним.
Кальман очень скоро заметил, что за ним следят. И это омрачило его. Надо поговорить с Калди, решил он, рассказать ему все и попросить у него совета.
Вдруг Кальман замер, осененный внезапно пришедшей ему в голову догадкой. В том, что Илонка в ту пору являлась агентом гестапо, у Кальмана не было никакого сомнения, равно как и в том, что ее могли посадить в камеру к Марианне только по указанию Шликкена. Но действительно ли Марианна говорила ему об Илонке или он сам это придумал? Кальман воскресил в памяти их последнюю встречу с Марианной, подробности их разговора и убедился в том, что он не ошибся. Ему стало не по себе от охватившего его волнения. Если все действительно так, то он разгадал загадку и теперь для него все становилось ясным.
Борши торопливо сбежал вниз, на площадь Кальмана Селля. На его счастье, на стоянке оказалось свободное такси. Он был настолько убежден в правильности своего предположения, что уж больше не думал о слежке. Теперь следите, ходите за мной, думал он, а я уже напал на след и могу доказать свою невиновность! Да, Марианна точно так же, как и я в свое время, могла довериться Илонке и рассказать ей о донесении в надежде, что Илонка выйдет на свободу и передаст его Татару. А та тут же рассказала обо всем Шликкену. Ну, а майор свое дело знал. Только так все и могло произойти!
Неподалеку от многоквартирного дома, в котором жила теперь Илона Хорват, Кальман попросил водителя остановиться, заплатил и стремглав бросился в подъезд, думая об одном: только бы застать ее дома.
На счастье, Илона оказалась дома.
Илона с искренней радостью встретила Кальмана и не скрыла от него, что эта встреча взволновала ее. Кальман со смущенной улыбкой оглядел комнату, обставленную с большим вкусом. Илона, видимо, ожидала кого-то: на низеньком столике стояли бутылки с напитками, печенье и кофейные чашки. Сама хозяйка была в черных узких брюках и мохнатом мохеровом пуловере. Неожиданный приход Кальмана явно смутил ее.
Кальман присел к столику на край тахты. Странно, он не испытывал ни малейшей неприязни к этой женщине.
— Ты красивая, — искренне признал он. — Пожалуй, даже красивее, чем тогда…
Кальман закурил и угостил Илону.
— Спасибо. Выпьешь что-нибудь?
— Нет, пока нет. Может быть, позднее. Как жизнь? Завели детишек?
— Увы, нет. Поэтому и в театре я не очень-то охотно играю роли матерей.
— Хорошо зарабатываешь?
Илона смущенно засмеялась.
— Ты что, фининспектор? Много работаю, — уклончиво добавила она.
— Какую роль разыгрываешь ты сейчас? — спросил он с издевкой и протянул руку за коньячной бутылкой.
Улыбка на лице Илоны застыла, ее красивое лицо помрачнело. Она с упреком посмотрела на Кальмана, наполнявшего коньяком граненые хрустальные рюмки.
— Ты не веришь мне, Кальман? — спросила она, тоже протягивая руку за рюмкой.
Кальман посмотрел на отливающий золотом напиток и, может быть, для того, чтобы не отступить ни шагу назад, нагловато проговорил: — За твой переход в другую веру, Илонка!
Но Илона поставила рюмку на стол, не приняв столь странный тост. Кальман, холодно посмотрев на нее, негромко пояснил:
— Вот Марианна поверила тебе, а ты ее предала. И ее убили. Я доверился тебе, ты и меня предала. И в том, что я уцелел, не твоя заслуга. Ты сделала все, чтобы мне не жить. Так почему же я должен верить тебе?
Слова глухо падали в тишине.
— Собственно говоря, ты убийца! Я говорю это тебе на тот случай, если ты не знаешь этого, — продолжал Кальман без тени сожаления.
— И ты пришел наконец, чтобы отомстить? — спросила Илона.
— Нет, не за тем. Месть не моя профессия.
Взгляд Илоны оживился. Она вновь обрела силу, почувствовала, что может и должна доказать свою искренность.
— Кальман, я понимаю тебя, когда ты не веришь мне; ты, собственно говоря, прав. Прошу тебя, выслушай меня, не перебивай!.. — Кальман понимал, что она уже больше не играет, а говорит от души. — Недавно я разговаривала с одним из членов Верховного суда. Я рассказала ему всю свою жизнь, не называя себя. Не приукрашивала ничего. Рассказала обо всем: о Марианне, о тебе, о том, как перешла на сторону борцов Сопротивления, — одним словом, раздела себя перед ним донага. Судья так и не понял, что рассказываю-то я о самой себе. Ну, а потом спросила его: что может ожидать героиню моей истории, если она явится в полицию и сама честно заявит о своем прошлом? Он долго думал, а потом сказал: вероятнее всего, ее простят. Конечно, я своими доносами гестапо ускорила гибель Марианны, но позднее, работая уже на движение Сопротивления, я ведь спасла жизнь многим людям, и это можно подтвердить фактами. Это так. Но, поверь мне, причиной свершившейся трагедии была не я одна. Немножко и ты.
— Что ты имеешь в виду?
— Лгала не только я тебе, но и ты мне. Но это сейчас уже не важно. Шликкен прокрутил мне тогда одну запись, — пояснила Илона, — ту, где ты обязался служить им. Именно это и сбило меня в то время с толку. Ты понял?
Кальман понял и пришел в еще большее замешательство. Приходилось согласиться с Илоной. Выходит, Шликкен обвел вокруг пальца не только его, но к Илону. Теперь ему еще яснее стало, что в то время они все были обречены на провал и каким злым гением на их пути был Шликкен.
— Значит, ты поверила в то, что я — агент гестапо?
— Да, я же слышала твой голос, Кальман, читала твою подписку о сотрудничестве. И когда Шликкен велел мне сообщить тебе об аресте Домбаи, я подумала, что это он меня проверяет, что ты, вероятно, потом доложишь все ему о нашем с тобой разговоре. Между прочим, когда ты в последний раз был у меня в моей комнате, я знала, что весь наш разговор с тобою подслушивается.
— Где сейчас Шликкен? — неожиданно спросил Кальман.
— Не знаю. С тех пор я больше его не видела.
— И не слышала о нем?
— Нет.
— Илонка, — задумчиво проговорил Кальман, — а какое задание дал тебе Шликкен, поместив тебя в одну камеру с Марианной?
Илона, по-видимому, действительно часто думала о своем прошлом и потому хорошо помнила все подробности. Она ответила на вопрос Кальмана сразу, без раздумья, словно в течение многих лет ожидала его.
— Мне было поручено узнать, кто те коммунисты, с которыми она поддерживала связь.
— И ты узнала это?
— Нет. — Илона потупила голову, по-видимому, придавленная воспоминаниями. Слова тяжело падали с ее губ. — Марианна не назвала мне их, вероятно заподозрив неладное.
Кальман по-своему истолковал задумчивость Илоны и строго сказал:
— Ты говоришь неправду!
— Нет, Кальман, я говорю правду. Да и какой мне смысл сейчас врать?
— Тогда, может быть, ты забыла? Вспомни!
— Лучше бы мне не помнить! — с болью в голосе воскликнула Илона. — Но, увы, я помню каждое ее слово, каждое движение. Помню так, как будто сейчас вижу ее перед собой. У нее еще хватило сил утешать меня.
Илона не удержалась и тихо заплакала.
— Илона, — заговорил Кальман тихо, — если для твоего спокойствия нужно, чтобы я не таил зла на тебя, считай, что я забыл обо всем и все простил. Ты же знаешь, как много значила для меня Марианна, но я прощаю тебя и от ее имени тоже. Взамен я прошу тебя только вспомнить имя одного человека. Мне нужно найти его, потому что, пока я не найду его, я не смогу смыть с себя обвинение в предательстве.
— Кальман, я готова всем, что в моих силах, помочь тебе.
Кальман посмотрел на Илону.
— Скажи, ты никогда не встречала в гестапо человека по фамилии Фекете? Рыжего грузного мужчину. В то время ему было лет тридцать пять. У него еще был шрам на верхней губе, а во рту своего рода ювелирный магазин — пять или шесть золотых зубов.
Илона, силясь вспомнить, устремила взгляд прямо перед собой.
— Может быть, ты его в «Астории» видела или у Шликкена?
Илона глубоко вздохнула.
— Что-то припоминаю, — сдавленным голосом проговорила она. — В «Астории» была буфетчица Шари Чома. К ней ходил человек с такой внешностью. Фамилии его я уже не помню, но только точно знаю, что не Фекете.
Кальман протянул дрожащую от волнения ладонь и дотронулся до руки Илоны.
— Где эта Шари Чома сейчас? Как мне ее найти?
— Давай я ее сама разыщу! — вызвалась Илона. — Доверь это мне, Кальман. Слышала я, что она заведует каким-то кафе. Разыщу и узнаю от нее фамилию того человека.
— Сделаешь?
— Завтра же вечером позвоню тебе.
Кальман с новой надеждой в сердце и даже с какой-то уверенностью поспешил к профессору Калди.
— Послушай, Кальман, — начал старый профессор и взмахнул своей обезьяньей рукой, словно дирижер оркестра. — Мы вот здесь с господином Шаломоном заспорили, в какой степени наука укрепляет дружбу между народами и вообще дело мира…
Профессор рассказал, что, по мнению англичанина, приоритет естественных наук — и в особенности тех наук, которые обслуживают военную промышленность, — закономерен, потому что человечество, так же как и вся природа в целом, развивается от кризиса к кризису, от катастрофы к катастрофе, то есть от войны к войне. И он со своей стороны не верит в возможность жизни без войн!
— Простите, профессор, — с улыбкой перебил его Шаломон, протестующе подняв правую руку. В этот момент Кальман заметил у него на мизинце перстень с печаткой из оникса. Рассмотреть перстень получше Кальман не успел, потому что англичанин почти тут же вновь опустил руку. — Тогда упомяните, пожалуйста, и о том, что я вам сказал перед этим!
— Да, да, конечно. Господин Шаломон — непоколебимый сторонник мира, и тем не менее он не верит, что огонь можно примирить с водой.
Кальману было уже ясно, что вся их дискуссия — абсолютная чушь, поэтому вместо того, чтобы вслушиваться в смысл страстной речи старика Калди, он принялся разглядывать перстень на мизинце англичанина. Ему показалось, что однажды он где-то уже видел его. И вдруг ему вспомнились Хельмеци и Шликкен. Не может быть! Он тут же отверг страшную мысль. Шликкен был худощавый, с мертвенно-бледным лицом и светлыми волосами, а этот англичанин тучен и лыс.
— Ну, так каково же твое мнение, физик-атомщик? — спросил Калди.
Кальман растерянно потер лоб. Он все еще не мог оторвать взгляда от перстня.
— Я знал одного немецкого майора. Он носил точно такой же перстень. Можно взглянуть? — сказал он, обратившись к Шаломону.
— Пожалуйста! — с готовностью выставив вперед руку, ответил англичанин. — К сожалению, я не смогу снять его с пальца. — На черном камне перстня сверкнула золотая фигурка сирены, держащей в одной руке щит, в другой — меч.
— Моника! — проговорил Кальман.
Лицо Шаломона осталось спокойным и веселым.
— Как ты сказал? — переспросил Калди.
Кальман повернулся к профессору.
— Шликкен именовал сирену на перстне Моникой, — пояснил он старику. — Прежде чем ударить, он всегда поворачивал перстень камнем внутрь. Позднее он мне объяснил, что у сирены крепче удар и что называет он ее Моникой.
— Да-а, Шликкен! — задумчиво протянул старый профессор.
Шаломон с интересом посмотрел на Калди.
— Он что же, и вас истязал?
— Нет, я не встречался с ним, — ответил старик, — я только слышал о нем.
— Простите, а кто был этот Шликкен? И где и когда он так издевался над вами? — спросил англичанин Кальмана.
Кальман закурил.
— Убийца он, — сказал Кальман. — Здесь… в Будапеште… в сорок четвертом… — Он говорил отрывисто, односложно. — Один из главарей гестапо, сухопарый тевтонец, с бледным, как у мертвеца, лицом.
— Вижу, вы не очень-то жалуете немцев!
— Нацистов, сэр!
— Ах да, конечно, вы же сторонник двух Германий!
— Нет, дорогой Шаломон, — перебил его Калди. — Мы — по крайней мере я — сторонники одной, единой Германии. Но Германии, свободной от фашистов.
Англичанин как-то загадочно ухмыльнулся, неторопливо протянул руку за сигаретой.
— Странно, — заметил он. — Живете вы в стране, где официальная идеология определяется марксистской, материалистической философией, и, несмотря на это, вы — идеалисты. Вероятно, потому, что вы в известном смысле живете в изоляции от остального мира и многое для вас поэтому просто непонятно…
Кальман стряхнул пепел с сигареты.
— А именно? — спросил он.
— Видите ли, дела в Европе ныне складываются так, что очень многие из тех, кто не желает, чтобы на Западе был коммунизм, нуждаются в так называемой милитаристской Германии. Для меня было попросту непостижимо, как, например, французы могли терпеть Шпейделя во главе НАТО, поскольку общеизвестно, какую роль Шпейдель играл в «третьем рейхе». Я вам не надоел, господа?
— Нет, конечно, продолжайте, — запротестовал Калди.
— Потом уже мне эту странную ситуацию объяснил один парижский торговец картинами. Его близкие погибли во время войны, не исключено, что в каком-нибудь из концентрационных лагерей… Так вот этот торговец из Парижа, если можно верить его словам, — член организации ОАС и сотрудничает с определенными реваншистскими западногерманскими кругами, хотя сам он был активным участником Сопротивления. На мой вопрос, почему же он с ними сотрудничает, торговец ответил так: «Близких своих я оплакиваю каждый год, в день поминовения усопших возлагаю на их могилы цветы, но вернуть им жизнь я не в силах. Но зато я могу защитить свое, пусть небольшое, состояние от коммунизма». И так думает и бельгийский король, и голландская королева, и многие сотни тысяч людей. И тогда я понял, почему в Англии, в Бельгии, в Голландии и в других местах размещены подразделения бундесвера.
Томас Шаломон закончил. После его слов воцарилось глубокое молчание.
Кальман поднялся.
— Извините, мне надо идти.
— Если позволите, я пойду с вами, — заметил Шаломон.
Кальман повернулся к англичанину:
— Сэр, откуда у вас этот перстень?
Томас Шаломон взглянул на перстень.
— От бургомистра Варшавы, — пояснил он. — Это символ их города. Такими перстнями варшавяне награждают людей, сделавших что-нибудь выдающееся для их города.
— А что сделали для их города вы?
— Я сражался в Варшаве против нацистов в качестве офицера английской армии.
10
Игнац Шавош сидел взволнованный подле аппарата подслушивания, а Бостон, напряженно вглядываясь в лицо шефа, ждал похвалы. То, что он тоже волновался, можно было заметить по его беспрерывным попыткам поправить очки. В комнате, где была установлена аппаратура подслушивания, были только они двое.
— Вы уверены, что Рельнат у него? — шепотом спросил Шавош, повернувшись к майору.
— Совершенно, сэр.
Пока слышалось только насвистывание. Шавош сразу же узнал мелодию. Ага, закукарекал петушок! Это уже появился Шалго, подумал он. Затем хлопнула дверь, раздались шаги.
— Доброе утро, майор, — донесся веселый голос Шалго. — Как почивали?
— Отошлите ваших людей, Дюрфильгер, — распорядился Рельнат.
— Всех?
— Да, всех до единого!
В аппарате раздалось слабое гудение.
— Анна, вы все втроем отправляйтесь в «Феникс» и ждите меня там. — Снова гудение. — Почему же вы не садитесь, дорогой майор?
Несколько минут не было слышно ничего, кроме глухих шагов, затем резкий голос:
— Майор Дюрфильгер! Пока вы находились в Лондоне, к вам приезжал курьер из Венгрии. Я принял от него донесение.
— Оно было адресовано вам, мосье?
— Нет, вам. Но, к счастью, курьер оказался глуп и решил, что я и есть Отто Дюрфильгер. Тем более что я сидел за вашим столом.
— Простите, мосье, но если курьер решил, что вы — это я, то он не просто глуп, а совершенный осел. И все же почему вы приняли от него донесение?
— Майор Дюрфильгер, бросьте ваши шуточки. Дело серьезное…
— Не спорю, но скажите же наконец, чего вы хотите от меня? Насколько я понимаю, один из моих венгерских друзей прислал мне письмо, и оно попало в руки к вам. Так откройте же, пожалуйста, секрет, от кого это письмо?!
— От полковника Кары.
— О! И где оно?
— Я переслал его в Центр.
— Такое обращение с адресованной мне корреспонденцией, мягко выражаясь, удивляет меня. Что бы сказали вы, если бы я начал пересылать в Центр ваши личные письма? Не нашли бы вы это странным? Ну и как? В Центре расшифровали текст?
— В каких отношениях вы с полковником Карой?
— В дружеских. Кара мне многим обязан. Он это не забывает и время от времени информирует меня о событиях в стране.
— Будьте добры, расшифруйте донесение.
— Вы же сказали, что переслали его в Центр.
— Я имел в виду фотокопию.
Негромкий смех и вновь голос Шалго:
— Прошу несколько минут терпения.
Вновь насвистывание знакомой мелодии.
Полковнику весь этот разговор показался необыкновенно интересным, и он с большим трудом сдержал себя, чтобы немедленно не доложить в Лондон обо всем услышанном. Он с признательностью посмотрел на Бостона и одобрительно кивнул ему, что могло означать только: «Отлично сработано, майор».
Теперь для него было ясно, что Шалго считает дураком майора Рельната, презирает его и, разумеется, не доверяет ему.
— Ну что ж, майор, мой венгерский друг сообщает вести не очень-то приятные, — вновь послышался спокойный голос Шалго. — Выследили некоего инженера Даницкого, поддерживавшего радиосвязь с Западом. В течение нескольких дней у него на квартире скрывался молодой человек по имени Балаж Пете, нелегально прибывший с Запада. Мой приятель спрашивает, имею ли я какое-нибудь отношение к этим людям или «сусликов» можно арестовать. Именно так и написано: «сусликов».
Послышалось нецензурное ругательство.
— Когда вы завербовали Кару? Вы должны…
— Оставим это, майор. Что я должен — я сам знаю… Чего вы от меня хотите? И попрошу в мои личные дела впредь не вмешиваться. А здесь, по всей видимости, произошла какая-то ошибка. Никакого инженера я не знаю, и, по мне, пусть они делают с ним что хотят!
— Нет, дружочек! Вы немедленно напишете своему приятелю, чтобы он обеспечил этим двоим свободное передвижение.
— Боюсь, вы будете разочарованы, майор. Не станете же вы мне предписывать, что я должен отвечать на письма своих личных друзей. Это мое частное дело! — Голос Шалго дрожал от негодования.
— Хорошо.
Наступило молчание. Затем послышалось хлопанье двери и бормотание Шалго, из которого Шавош разобрал только: «Черт бы побрал всех дилетантов, сколько их ни есть на свете!..»
Позднее, уже в кафе, Рельнат сказал Шалго:
— Знаете, вы привели меня в замешательство!
— Чем же, дорогой майор?
— Откуда вам известно имя Даницкого и…
— Балажа Пете?
— Да.
Шалго, наложив целую пенную гору взбитых сливок в свой кофе, заглянул в сухощавое лицо майора.
— В Лондоне полковник Олдиес назвал мне имя Даницкого. Разумеется, в форме вопроса: знаю ли я агента французов инженера Даницкого? Я тут же смекнул, что он либо провоцирует меня, либо хочет похвастаться своей хорошей осведомленностью. Между прочим, фамилию Пете он тоже упомянул.
— Не шутите! — побледнев, воскликнул майор.
Шалго изобразил на лице изумление и озабоченность и отодвинул в сторону тарелочку с куском торта.
— А что случилось? Неужели я допустил какую-то ошибку?
Рельнат закусил губу.
— К сожалению, все это соответствует действительности. Есть и Даницкий и Пете.
Шалго присвистнул.
— Черт побери, майор! Я предупреждал вас, что англичане имеют свою агентуру в Париже, а также среди вашего личного окружения.
Между тем майор совсем загрустил. Он пил коньяк, одну рюмку за другой, но никак не мог согреться.
— Скажите, что это за история с Карой? Или я ничего не понимаю, или вы действительно находитесь с ним в дружеских отношениях.
Шалго откусил большой кусок торта, запил его кофе и тогда только сказал:
— Видите ли, майор, я не только жалею вас, но и люблю. Больше того, я верю вам. Ведь нас с вами связывают некоторые тайны. Вы понимаете, что я имею в виду.
— Да, — кивнул майор. — И я искренне, от всей души признателен вам за ваше тактичное поведение.
Шалго отер губы и закурил сигару.
— Под большим секретом я открою вам кое-что, дорогой друг. — Он выждал немного и продолжал: — Я создал отличнейшую агентурную сеть, но она принадлежала лично мне и только мне. Я не докладывал шефам о своих людях, потому что знал, что они погубят их — выращенных мною, воспитанных мною агентов. Одним из таких людей был Эрне Кара, которому я спас жизнь. — Он помахал рукой, отгоняя от лица дым, и продолжал с грустью в голосе; майор не без сочувствия слушал его. — Когда я с совершенно честными намерениями перешел на вашу сторону, то просил вас только об одном: доверьте мне венгерское направление. Но мною пренебрегли. Когда венгерский отдел возглавили вы, майор, если помните, я попытался сблизиться с вами, но вы очень вежливо отклонили мою попытку. И даже теперь, когда вы в беде, я предлагаю вам свою помощь не ради наград или денег, а просто потому, что я полюбил вас и боюсь за вас. Так что давайте объединим наши усилия.
— Вы уверены, что Рельнат у него? — шепотом спросил Шавош, повернувшись к майору.
— Совершенно, сэр.
Пока слышалось только насвистывание. Шавош сразу же узнал мелодию. Ага, закукарекал петушок! Это уже появился Шалго, подумал он. Затем хлопнула дверь, раздались шаги.
— Доброе утро, майор, — донесся веселый голос Шалго. — Как почивали?
— Отошлите ваших людей, Дюрфильгер, — распорядился Рельнат.
— Всех?
— Да, всех до единого!
В аппарате раздалось слабое гудение.
— Анна, вы все втроем отправляйтесь в «Феникс» и ждите меня там. — Снова гудение. — Почему же вы не садитесь, дорогой майор?
Несколько минут не было слышно ничего, кроме глухих шагов, затем резкий голос:
— Майор Дюрфильгер! Пока вы находились в Лондоне, к вам приезжал курьер из Венгрии. Я принял от него донесение.
— Оно было адресовано вам, мосье?
— Нет, вам. Но, к счастью, курьер оказался глуп и решил, что я и есть Отто Дюрфильгер. Тем более что я сидел за вашим столом.
— Простите, мосье, но если курьер решил, что вы — это я, то он не просто глуп, а совершенный осел. И все же почему вы приняли от него донесение?
— Майор Дюрфильгер, бросьте ваши шуточки. Дело серьезное…
— Не спорю, но скажите же наконец, чего вы хотите от меня? Насколько я понимаю, один из моих венгерских друзей прислал мне письмо, и оно попало в руки к вам. Так откройте же, пожалуйста, секрет, от кого это письмо?!
— От полковника Кары.
— О! И где оно?
— Я переслал его в Центр.
— Такое обращение с адресованной мне корреспонденцией, мягко выражаясь, удивляет меня. Что бы сказали вы, если бы я начал пересылать в Центр ваши личные письма? Не нашли бы вы это странным? Ну и как? В Центре расшифровали текст?
— В каких отношениях вы с полковником Карой?
— В дружеских. Кара мне многим обязан. Он это не забывает и время от времени информирует меня о событиях в стране.
— Будьте добры, расшифруйте донесение.
— Вы же сказали, что переслали его в Центр.
— Я имел в виду фотокопию.
Негромкий смех и вновь голос Шалго:
— Прошу несколько минут терпения.
Вновь насвистывание знакомой мелодии.
Полковнику весь этот разговор показался необыкновенно интересным, и он с большим трудом сдержал себя, чтобы немедленно не доложить в Лондон обо всем услышанном. Он с признательностью посмотрел на Бостона и одобрительно кивнул ему, что могло означать только: «Отлично сработано, майор».
Теперь для него было ясно, что Шалго считает дураком майора Рельната, презирает его и, разумеется, не доверяет ему.
— Ну что ж, майор, мой венгерский друг сообщает вести не очень-то приятные, — вновь послышался спокойный голос Шалго. — Выследили некоего инженера Даницкого, поддерживавшего радиосвязь с Западом. В течение нескольких дней у него на квартире скрывался молодой человек по имени Балаж Пете, нелегально прибывший с Запада. Мой приятель спрашивает, имею ли я какое-нибудь отношение к этим людям или «сусликов» можно арестовать. Именно так и написано: «сусликов».
Послышалось нецензурное ругательство.
— Когда вы завербовали Кару? Вы должны…
— Оставим это, майор. Что я должен — я сам знаю… Чего вы от меня хотите? И попрошу в мои личные дела впредь не вмешиваться. А здесь, по всей видимости, произошла какая-то ошибка. Никакого инженера я не знаю, и, по мне, пусть они делают с ним что хотят!
— Нет, дружочек! Вы немедленно напишете своему приятелю, чтобы он обеспечил этим двоим свободное передвижение.
— Боюсь, вы будете разочарованы, майор. Не станете же вы мне предписывать, что я должен отвечать на письма своих личных друзей. Это мое частное дело! — Голос Шалго дрожал от негодования.
— Хорошо.
Наступило молчание. Затем послышалось хлопанье двери и бормотание Шалго, из которого Шавош разобрал только: «Черт бы побрал всех дилетантов, сколько их ни есть на свете!..»
Позднее, уже в кафе, Рельнат сказал Шалго:
— Знаете, вы привели меня в замешательство!
— Чем же, дорогой майор?
— Откуда вам известно имя Даницкого и…
— Балажа Пете?
— Да.
Шалго, наложив целую пенную гору взбитых сливок в свой кофе, заглянул в сухощавое лицо майора.
— В Лондоне полковник Олдиес назвал мне имя Даницкого. Разумеется, в форме вопроса: знаю ли я агента французов инженера Даницкого? Я тут же смекнул, что он либо провоцирует меня, либо хочет похвастаться своей хорошей осведомленностью. Между прочим, фамилию Пете он тоже упомянул.
— Не шутите! — побледнев, воскликнул майор.
Шалго изобразил на лице изумление и озабоченность и отодвинул в сторону тарелочку с куском торта.
— А что случилось? Неужели я допустил какую-то ошибку?
Рельнат закусил губу.
— К сожалению, все это соответствует действительности. Есть и Даницкий и Пете.
Шалго присвистнул.
— Черт побери, майор! Я предупреждал вас, что англичане имеют свою агентуру в Париже, а также среди вашего личного окружения.
Между тем майор совсем загрустил. Он пил коньяк, одну рюмку за другой, но никак не мог согреться.
— Скажите, что это за история с Карой? Или я ничего не понимаю, или вы действительно находитесь с ним в дружеских отношениях.
Шалго откусил большой кусок торта, запил его кофе и тогда только сказал:
— Видите ли, майор, я не только жалею вас, но и люблю. Больше того, я верю вам. Ведь нас с вами связывают некоторые тайны. Вы понимаете, что я имею в виду.
— Да, — кивнул майор. — И я искренне, от всей души признателен вам за ваше тактичное поведение.
Шалго отер губы и закурил сигару.
— Под большим секретом я открою вам кое-что, дорогой друг. — Он выждал немного и продолжал: — Я создал отличнейшую агентурную сеть, но она принадлежала лично мне и только мне. Я не докладывал шефам о своих людях, потому что знал, что они погубят их — выращенных мною, воспитанных мною агентов. Одним из таких людей был Эрне Кара, которому я спас жизнь. — Он помахал рукой, отгоняя от лица дым, и продолжал с грустью в голосе; майор не без сочувствия слушал его. — Когда я с совершенно честными намерениями перешел на вашу сторону, то просил вас только об одном: доверьте мне венгерское направление. Но мною пренебрегли. Когда венгерский отдел возглавили вы, майор, если помните, я попытался сблизиться с вами, но вы очень вежливо отклонили мою попытку. И даже теперь, когда вы в беде, я предлагаю вам свою помощь не ради наград или денег, а просто потому, что я полюбил вас и боюсь за вас. Так что давайте объединим наши усилия.