— Энди, ты несешь полнейший вздор! Выхватив каких-нибудь пару фраз из их разговора, ты тут же напридумывал кучу дурацких обвинений, которые не имеют ничего общего с действительностью. Я не усматриваю в этом ничего особенного, а я слышал то же самое, что и ты.
   — Значит, ты слышал и то, как он испрашивает у неё совета, так?
   — Ну и что теперь? Какой краской выкрасить мебель. В таких вещах женщины разбираются лучше мужчин!
   — Правда? Но только на этот раз, Росс, тебе не удастся повесить мне лапшу на уши! Потому что на всем белом свете нет и не может быть ничего такого — включая подбор колера — о чем Питеру Хейлу была бы нужда испрашивать совета у такой фитюльки, как Рут МакНэр. У неё смазливая мордашка и много денег. Но ты знаешь не хуже моего, что девицы обычно не блещут умом, и уж, конечно, познания их не так велики, чтобы совать свой нос повсюду, раздавая советы направо и налево. Нет, Росс, говорю тебе, что Питер приударяет за Рут МакНэр, и я никоим образом не могу оставить это просто так. Понял меня? Я этого так не оставлю! Эта девушка — невеста его кузена!
   Доводы Энди были вполне разумны, по крайней мере, так тогда показалось Россу Хейлу. Это самое осознание братской правоты послужило причиной внезапно охватившего его раздражения.
   — Зато, Энди, когда я был почти что разорен и доведен до отчаяния, ты мне ничем и никогда не помог! — гневно выпалил он вдруг ни с того ни с сего.
   — А при чем тут это? — пуще прежнего взвился Энди. — Это-то тут при чем? И, кроме того, разве ты сам хоть один-единственный раз попросил меня о помощи?
   — А разве должен брат просить помощи у брата? — сказал Росс Хейл, ощущая дрожь в голосе от переполнявших его эмоций. — Ты же прекрасно знал, что я дошел до ручки. У меня даже сюртука не осталось, и не было ни одной рубашки, у которой не протерлись бы рукава. Так и ходил в драных обносках. Много раз, изо дня в день, я возвращался домой после трудового дня, садился за стол вон в той кухне и жевал черствую корку хлеба. Мне даже приходилось выгребать остатки с самого дна хлебного ларя — я срезал заплесневевшую часть и съедал остальное. Да, я так жил. И ты это знал! Разве нет?
   — Откуда я мог догадаться, чем ты тут занимаешься, Росс? — спросил Энди Хейл. — Я знал только то, что у тебя есть достаточно денег, чтобы оплачивать учебу сына на востоке, а также оплачивать его наряды, веселое житье и тому подобные дорогие штучки, которыми он разбрасывался направо и налево! Откуда я знал, что человек может потратить все до гроша на…
   — Ты видел, как я вырубаю деревья перед домом и продаю их. Ты видел, как я вывез из дома на продажу все мебель. Как знал ты и о том, что я распродал больше половины всей земли, что у меня когда-либо была. Ты знал, что я заложил, все, что только можно. И так никогда и не предложил мне ни гроша!
   — Но я же помогаю тебе советом! И теперь, и тогда, у меня были самые добрые намерения.
   — Добрыми намерениями выстлана дорога в ад! Не сомневаюсь, что прежде, чем предложить мне хоть что-нибудь, ты бы с огромным удовольствие дождался бы моего окончательного краха!
   — У меня были свои дела. Или мне что, нужно было не спать по ночам и гадать, как ты там и что с тобой?
   — Но ты и этого не сделал. И вот теперь, Энди, ты прибегаешь сюда и плачешься, требуешь от меня сурово поговорить с Питером, потому что он, как тебе кажется, умеет вести приятную беседу и может понравиться Рут МакНэр!
   — Она обручена с его кузеном. У него нет никакого права вот так бессовестно флиртовать с чужой невестой; а с его-то образованием и умением гладко болтать языком это вдвойне непозволительно!
   — Черт побери! — взорвался Росс Хейл. — Ты же сам сделал свой выбор. Ты решил воспитать своего сына среди скота, а мой рос и воспитывался в обществе приличных людей. Так что путь теперь твой бычок-сынуля сам попробует найти общий язык Рут МакНэр. Вообще-то, скажу тебе, мне кажется, ты прав! Думаю, мой Питер и в самом деле теперь приударит за Рут. И, скорее всего, как раз он-то и покорит её сердце. Во всяком случае, я весьма на это рассчитываю! А когда он приберет к рукам миллионы МакНэра, я с большим удовольствием наведаюсь проведать тебя, Энди, и уж тогда от души посмеюсь над тобой. И буду хохотать так громко, что перепугаю всех собак в округе.
   Росс Хейл был, несомненно, человеком вспыльчивым, и все-таки до Энди ему было далеко. С той только разницей, что в то время, как Росс имел обыкновение в порыве гнева выкладывать все, что было у него на уме, Энди неизменно сохранял завидное самообладание и держал язык за зубами.
   Сдержался он и на этот раз, хотя лицо его мертвенно побледнело от жгучей ненависти, охватившей его за то время, пока ему пришлось выслушивать гневную тираду брата.
   — Что ж, очень хорошо! — сказал Энди. — Я выслушал все, что имел мне сказать сегодня. Я уезжаю. И посмотрим, что ты запоешь завтра!
   И надо ли говорить, что слово свое он сдержал.
   Он вернулся к своему коню и сел в седло. Рут МакНэр была вызвана из сарая, а Чарли срочно позвали с пастбища. Вся троица выехала со двора, оставив Росс Хейла в крайнем волнении. Он был уже готов пожалеть о том, что позволил себе такие вольные рассуждения. Но Питеру не сказал ни слова о случившейся размолвке. Ему почему-то казалось, что чем меньше он станет разговаривать с сыном на эту тему, тем лучше будет для них обоих.
   Энди Хейл также решил благоразумно хранить молчание, хотя и не мог отделаться от ощущения, что земля уходит у него из-под ног. Несомненно, он многое успел и многого добился в этой жизни. Никто не станет отрицать, что его ранчо было первейшим доказательством его триумфа. В то же время, все его прежние достижения казались всего-навсего убогим ничтожеством по сравнению с представившейся великолепной возможностью заполучить гораздо больше, удачно поженив сына на Рут МакНэр. И если сейчас такая возможность будет упущена — для Энди Хейла это будет хуже смерти.
   В то время, как Энди вместе с девушкой и улыбающимся красавцем Чарли ехали через холмы, направляясь к дому МакНэра, повсюду вокруг, насколько хватало взгляда простирались бескрайние просторы угодий богатого ранчеро, сплошь усеянные цветными точками пасущегося скота. Это было целое царство, и вне всякого сомнения, во всей округе не было более достойного наследника, способного взять бразды правления этим богатством в сои руки, чем он.
   Да и кто посмеет отобрать у него причитающуюся ему часть этого царства? Уж не калека ли Питер? Пусть только попробует и уж тогда пеняет только на себя!

Глава 14. ВИЗИТЕР

   Для себя он твердо решил, что прежде, чем переходить к активным действиям, далеко нелишне будет попытаться прибегнуть к одному, надо думать, довольно верному средству, а именно: переговорить с самим стариком МакНэром. Оставив Чарли и Рут на задней веранде, он отправился на поиски МакНэра и застал его сидящим на жерди изгороди загона, жуя табак и присматриваясь к небольшому недавно приобретенному стаду коров-двухлеток.
   — Мак, я хочу поговорить с тобой.
   — Тогда давай поговорим о коровах. Ты только взгляни, какие спинки у этих телок. Здорово, правда?
   — Мне нужно поговорить с тобой о Рут.
   — А что с Рут? Телята от этих коров наверняка будут весить не меньше тонны каждый. Так что ты хотел сказать мне о Рут?
   — Мак, у меня такое подозрение, что Питер положил на неё глаз!
   — Что ж, он знает толк в красоте. На неё приятно посмотреть, разве нет?
   — Мак, но ведь она обручена с моим сыном!
   — Слушай, что ты ко мне пристал с такой ерундой? Путь сама решает, за кого выходить замуж. Не хватало мне ещё этим голову забивать! Вот, к примеру, мой отец вечно так и норовил сунуть свой нос в мои дела. Черт возьми, Энди, и знаешь, что я тогда сделал? Сбежал из дома вместе с матерью Рут. И вовсе не потому, что не мыслил себе жизни без нее, а просто чтобы доказать своему старикану, что вполне могу жить своим умом.
   Он усмехнулся.
   — У моей девчонки есть своя голова на плечах. И я не собираюсь навязывать ей какое бы то ни было мнение — свое или чужое. Не хочу выдавать её замуж насильно. Вот и все. Путь уж будет так, как она решит сама! Не хочу, чтобы какой-нибудь проходимец женился на ней только из-за приданного и милого личика, а потом стал бы пинать её, словно собачонку, как это часто бывает! Нет уж. Твой Чарли мне нравится, и мне кажется, он вполне мог бы стать её мужем. Вполне мог бы. Не слишком умен; но своего опять-таки не упустит, а значит, кое-какое соображение имеется! Знает, как управляться с коровами, а значит, и о жене сможет позаботиться. Не может быть, чтобы из хорошего скотовода не получился бы хороший муж. Но только если бы он выбрала себе в мужья Питера, я бы тоже не стал возражать.
   — Мак, ты хочешь выдать её за этого калеку?
   — Я сказал, что не стал бы возражать, если бы она выбрала его. Конечно, при своем хорошем образовании он чересчур умен для нее. Возможно, прежде он был ей не пара, но теперь, когда он лишился возможности ходить своими ногами, я бы сказал, они сравнялись. Теперь он вполне мог бы жениться на ней. Она далеко не так умна, как он, но зато смела. Не сообразительна, но зато искренна. Вся в мать. Милое личико и пустая головка. Именно такие женщины и становятся самыми лучшими женами и заботливыми матерями. Да и не люблю я, когда бабы начинают думать слишком много!
   У Энди Хейла не было никаких сил выслушивать все это дальше. Уяснив себе, что действия в данном направлении не принесут никакого результата, он перевел разговор в другое русло, заговорив о коровах, соглашаясь с тем, что стадо и в самом деле просто замечательное. На тропинке у него за спиной послышались чьи-то тяжелые шаги и незнакомый голос сказал:
   — Привет, пап. Наверное, нам с тобой уже пора домой?
   Энди резко обернулся. Этот глухой, суровый с надрывом голос принадлежал его мальчику, его Чарли, но в какой-то момент ему показалось, что перед ним стоит совершенно незнакомый человек. Голос изменился, на лице Чарли застыло выражение полного безразличия ко всему, а глаза горели безумным блеском, то и дело сменявшимся невыразимой словами печалью.
   Первым молчание нарушил МакНэр, сказав:
   — В чем дело, Чарли? Ты, что разругался с моей девчонкой?
   — Не совсем разругался, — начал Чарли, — просто мы…
   — Заткнись, Чарли! — перебил его отец. — Подожди до завтра и…
   — Я только хотел сказать…
   — Вот и не говори ничего, — приказал Энди Хейл. — Пока, Мак. Еще увидимся!
   И он заторопился прочь, увлекая за собой Чарли.
   — Ты не должен был затыкать мне рот перед МакНэром, — сказал Чарли. — Его это тоже касается.
   — Чего это касается?
   — Рут.
   Энди Хейл почувствовал, что бледнеет.
   — Сынок, — начал он, — только не вздумай сказать, что ты совершил какую-то непристойность!
   — Да ничего я ей не делал. Это все она. Она больше не хочет меня видеть, отец. И знаешь почему?
   — Это все Питер! — сказал мистер Хейл.
   — Так ты уже знаешь, да? — сын пронзительно взглянул на него. — И как это ты только догадался, а, пап? Так точно, это Питер. Она была со мной немногословна. Я спросил у нее, как она может так вот сходу принимать столь поспешные решения. А она говорит, что ей было достаточно одной минуты в обществе Питера, чтобы понять, что к чему. И больше ей ничего не надо. Она уверена, что любит его, и никогда не сможет полюбить никого другого.
   — Вот ведь бесстыжая молодая…
   — Не вини её, отец! — сказал Чарли Хейл. — Она ни в чем не виновата. Это все Питер. Ты только посмотри на него. Ведь он знает обо всем на свете. А как он говорит! То он сама простота, а в следующий момент на него находит такое красноречие, которому позавидует сам губернатор штата. Все мои неприятности из-за него. Он оставил меня с носом. И теперь я…
   — Что? — торопливо переспросил отец. — Что ты теперь собираешься делать, Чарли?
   — Поеду в поле пасти коров… и… выслеживать отбившихся от стада… потому что это все, чему ты меня научил… и…
   Его голос сорвался, и послышался громкий стон, очень похожий на всхлип. В конце концов, Чарли был ещё очень молод. Он пришпорил коня и помчался прочь, летя по дороге стремительным галопом.
   Отец молча глядел ему вслед, на поднимавшееся над землей облако пыли, удалявшееся в сторону ручья и дороги, проходившей по берегу. А затем покачал головой и испустил протяжный вздох. Он никогда не мог себе представить, что настанет день, когда собственный сын бросит ему в лицо упрек за те житейские знания, которыми он так щедро делился с ним, и которые должны были бы заменить ему годы зубрежки в колледже. Но отец понимал и то, что сейчас сердце Чарли разрывалось от обиды, горя и стыда. И что Чарли будет делать сейчас — неужто так и смирится с поражением, поедет на пастбище и постарается поскорее позабыть обиду? Энди Хейл очень сомневался в том, что такое возможно!
 
   Питер был в кузнице. Не будет преувеличением сказать, что он проводил здесь больше времени, чем в любой другой части быстро и с успехом восстанавливаемого им ранчо. Ему всегда нравилось работать с инструментами. Когда-то в далеком детстве, прошедшем на ранчо, он мог часами напролет стучать молотком, пробуя сколотить что-либо из досок, или же подолгу наблюдать за тем, как работает кузнец, живший тогда в Самнертауне, каждый раз подмечая для себя что-то новое и время от времени задавая толковые вопросы, если что-нибудь было непонятно. Кроме того, он всегда был не прочь поэкспериментировать.
   Затем он уехал учиться в престижную школу Хантли, где была организована хорошо оборудованная мастерская, ибо директор школы был глубоко убежден, что каждый мальчик с детства должен овладеть хотя бы одним ремеслом! Эти занятия Питер посещал с особым удовольствием. И если на школьной спортивной площадке ему сопутствовали лишь какие-то мгновения счастья, то здесь он проводил многие часы, радуясь возможности поработать на токарном станке и постоять за наковальней.
   Теперь на ранчо все было устроено с учетом особенностей его не совсем обычного состояния. Так, в кузнице он мог удобно устроиться на вращающемся высоком стуле, стоявшем между горном и печью, рядом с которой находилась рукоять мехов, все необходимые инструменты были разложены на расстоянии вытянутой руки, а кадка с водой была расположена так, чтобы он мог бы погрузить в неё раскаленное железо, а затем снова достать его оттуда длинными щипцами. В кузнице он чувствовал себя уютнее, чем в какой-либо иной части ранчо.
   На следующий день после исторического визита Чарли и Рут МакНэр Питер сидел на своем высоком стуле, орудуя особым молотом, сделанным специально для него. Он удерживал его одной рукой, хотя этот инструмент весил никак не меньше двенадцати фунтов, а укороченная рукоятка была довольно толстой, как раз по его ладони. Грубая сила в кузнечном деле является не самым важным условием, и те, кто видел Питера за работой были неизменно удивлены той легкостью, с которой он управлялся со своим внушительным с виду инструментом. Широкие плечи и длинные, сильные руки ещё не могут служить достаточным объяснением всему. Здесь от мастера требовалось нечто большее, то ритмичное изящество, с которым выполняется работа.
   Питер был занят тем, что ковал огромный железный брус, который толщиной был, пожалуй, никак не меньше его запястья. Его разгоряченное лицо было перепачкано в саже. Каждый удар тяжелого молота отдавался звенящим эхом, вырываясь за стены маленькой кузницы, и разносясь широкими волнами над загоном, долетая до самой дороги, где проезжавшие мимо люди придерживали лошадей и говорили друг другу:
   — Это Питер Хейл в своей кузнице. Больше некому. Вы только посмотрите, как он он сумел преобразить это ранчо.
   Можете не сомневаться в том, что Питер, со своей стороны, предвидел многие из этих восторженных комплиментов. Да и как могло быть иначе? Здесь, на ранчо, царила атмосфера, соединявшая в себе воедино жалость, уважение и восторг, что ощущалось даже в гораздо большей степени, чем в университете, где он все-таки был известной личностью. И Питер, несмотря на присущую его характеру твердость и некоторую суровость, обладал достаточной чуткостью к подобным вещам и умел радоваться им.
   В самый разгар работы он заметил, что слева от него произошло еле заметное изменение в освещении. Выпустив из рук молот и молниеносно выхватив «Кольт», он стремительно развернулся на вращающемся сидении, наставляя дуло своего пистолета на грузную тушу мистера Майка Джарвина как раз в тот момент, как тот распахнул маленькую боковую дверь в кузницу!

Глава 15. ПРИЯТНЫЙ ГОЛОС

   Кузница была сооружена с таким расчетом, что — когда помещение наполнялось дымом, который не уходил через дымоход или переднюю дверь — можно было открыть боковую дверь, что создавало сквозняк и дополнительную тягу. Теперь перед этой маленькой дверью стоял мистер Майк Джарвин, глядя на великана-калеку; увидев направленный на себя «Кольт», Джарвин торопливо сунул что-то в карман сюртука и поднял руки над головой.
   — Вот ты, значит, где! — сказал Джарвин. — Похоже, к тебе уже и подойти нельзя, не оказавшись прежде на прицеле! Не дури, парень, а лучше скажи, чем я обязан такой встрече? К чему это все?
   — Не дури, Джарвин, — в тон ему ответил Питер, — а лучше расскажи, какого черта ты подглядываешь за мной через дверь?
   — Потому что, — быстро ответил Джарвин, — просто хотел увидеть тебя за работой, не отвлекая от дела.
   — Вот как? — улыбнулся Питер.
   — Да. По округе ходят легенды о том, как ты ловко умеешь стучать молотом. Слушай, сынок, может быть ты все же перестанешь наставлять на меня свою пушку, а?
   — Подойди поближе, — сказал Питер.
   — Ближе?
   — Делай, что тебе сказано. Иди медленно, руки не опускай. Я никого не хочу убивать, но если вздумаешь дурить, то мне придется всадить тебе пулю в лоб. Имей это в виду, Джарвин!
   — Боже мой, — охнул Джарвин, — так ты задумал убить меня!
   — Ты и так слишком задержался на этом свете! — сказал Питер. — Тебя уже давным-давно следовало бы отправить к праотцам, Джарвин. Единственное, чего я никак не могу понять, так это, почему тебя ещё никто не пристрелил. Уверен, что многие ломают голову над тем же вопросом. Так что, полагаю, если я и прикончил бы тебя, то окружающие, и прежде всего шериф, были бы только бесконечно благодарны мне за это!
   — Ну-ну, — сказал Майк Джарвин, неожиданно расплываясь в широкой ухмылке. — Полагаю, ты не слишком далек от истины. Но только охота тебе об меня руки марать?
   Джарвин покорно подошел поближе, и в тот же момент Питер ловким движением сунул руку в боковой карман его сюртука, выхватывая оттуда миниатюрный пистолет и покачал им у него перед носом.
   — Вот в этом ты весь, Джарвин. По-моему, это достаточное основание для того, чтобы вышибить тебе мозги. Эта игрушка была у тебя в руках, когда ты прятался за дверью, рассчитывая на то, что тебе удастся распахнуть дверь, нашпиговать меня свинцом и беспрепятственно смыться. Единственное, что я пока не могу понять, так это какого черта тебе понадобилось желать моей смерти!
   — Ты ошибаешься, Питер, — возразил толстяк.
   — Мы что так близко знакомы, что ты называешь меня по имени?
   — Ну да, конечно, а ты можешь называть меня Майк.
   — Да кто ты мне такой? Приятель, что ли?
   — Я уверен, что мы сможем подружиться с тобой, Питер. Во всяком случае, я на это очень рассчитываю!
   — Джарвин, ты редкостная старая сволочь.
   — Старая сволочь ничем не хуже сволочи молодой, Питер. Так что давай не будем больше ругаться и поговорим, как друзья!
   — Что ж, — сказал Питер, слегка прищуриваясь, — давай поговорим. Начинай.
   — Спасибо. Я только хотел сказать, что пришел сюда вовсе не для того, чтобы убить тебя, сынок. Мне просто нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.
   — Это с пушкой-то, нацеленной мне в голову?
   — Точно так! — воскликнул толстяк, елейно улыбаясь.
   — Хм! — сказал Питер. — Ты очень откровенен. Ну так давай, выкладывай, что там у тебя. Я весь во внимании, Джарвин.
   — Отправляясь сюда для разговора с тобой, я чувствовал, что было бы не плохо во время нашей беседы иметь хотя бы небольшое преимущество. Вот я и подумал, что это мое преимущество могло бы принять форму направленного на тебя пистолета.
   — Спасибо, — сказал Питер, — но зачем вообще было приходить-то?
   — Я скажу тебе и это, — ответил Джарвин, — хотя к объяснениям придется перейти гораздо раньше, чем это было задумано мной изначально. Дело в том, Хейл, что я все знаю.
   Выражение лица Питера ничуть не изменилось, и взгляд его оставался непроницаемым и безразличным, оставаясь спокойно сосредоточенным на лице собеседника.
   — Все знаешь? — переспросил он. — Очень рад за тебя! Мало кто отваживается говорить об этом вслух. Обычно таких смельчаков стараются почему-то поскорее упрятать в дурдом. Тебе что, и в самом деле открылось какое-нибудь сокровенное знание?
   В ответ мистер Джарвин тихонько засмеялся.
   — Я так и знал! — сказал он. — Видит Бог, я догадывался, что ты ответишь мне что-нибудь в этом роде. Знал, что не спасуешь и ни в чем не признаешься! Был уверен! Но это тебе уже не поможет, Пит. Я восхищаюсь твоей выдержкой, но уже слишком поздно. Я знаю тебя как облупленного!
   — Вот как?
   — Именно так.
   — Ты говоришь так, как будто и в самом деле уверен в этом, — заметил Питер.
   — Ладно, перестань. Мы же взрослые люди. Я уж совсем поседел, да и постарше тебя, пожалуй, лет на сорок буду; короче, достаточно пожил на этом свете, хоть кое-кому это и не нравится.
   — Кое-кому?
   — Именно так.
   — Так, может быть, все же назовешь, кому именно. Для примера, так сказать.
   — Могу привести даже парочку.
   — Продолжай.
   — Братья Баттрики. Ты ведь тоже, небось, уже знаком с ними, Пит? А? Ну как, здорово я тебя подловил, а? — и он разразился смехом, сотрясаясь при этом всей своей заплывшей жиром тушей, словно огромная медуза.
   В волю насмеявшись, он продолжил прерванный монолог:
   — Ну, Пит, что ты на это скажешь? Тебе не кажется, что хватит уже прикидываться дураком?
   — Можешь опустить руки, — разрешил Питер.
   — Молодец. Будь благоразумен. И отдай мне мой пистолет.
   — Премилая вещица. Мне очень понравилась. Пожалуй, я добавлю её к своей коллекции.
   — Ладно, сынок. Пусть он останется в твоей коллекции. Я не стану мелочиться. Но теперь я открыто заявляю тебе: Я все знаю и у меня есть доказательства. Ты меня слышишь?
   — Продолжай говорить, — сказал Питер. — У тебя очень приятный голос.
   — Парень, ты мне определенно нравишься. Всякий человек, сумевший с такой легкостью справиться сразу с обоими Баттриками, заслуживает наивысшего восхищения. Да ещё будучи калекой! Когда я мне в конце концов удалось выяснить, кто это сыграл со мной такую шутку, то поначалу никак не мог поверить, что такое возможно. Я был уверен лишь в том, что это дело рук до некоторой степени любителя. Непрофессионала.
   — С чего ты это взял?
   — Ни один уважающий себя грабитель не станет так опрометчиво наводнять рынок ворованными деньгами, как это сделал ты, Пит.
   — Правда?
   — Спрашиваешь! Никогда на свете! Хотя, что такое для меня каких-нибудь жалких пятнадцать-шестнадцать тысяч долларов? Я слишком богат, чтобы поднимать шум из-за такой малости; это ничто по сравнению с возможностью заполучить себе такого работника, как ты, Питер! Если бы ты, конечно, согласился работать на меня.
   — Спасибо, что-то не хочется.
   — Подумай о моем предложении, Питер. Хорошенько подумай. Время терпит. Я вернусь завтра. А если надумаешь раньше, скажем, сегодня вечером, то просто подожги один из засохших кустов на холме за конюшней. Понимаешь? Я увижу сигнал и пришлю за тобой. Только учти, что в покое я тебя не оставлю. Я могу запросто доказать, что эти деньги ты украл у меня — все те деньги, которые ты угрохал на то, чтобы привести это ранчо в божеский вид. Все, конечно, замечательно, я имею в виду, твою работу на ранчо. Просто мне всегда казалось, что нажитые неправедным путем деньги не приносят счастья; тебя это тоже касается. Посмотри на меня. Всю свою жизнь я только и делал, что жульничал и обманывал других. Счастливым же я чувствую себя только тогда, когда напьюсь. А в этом состоянии я пребываю почти все время! А тебе я рассказываю обо всем об этом лишь для того, чтобы ты задумался бы над этим как-нибудь на досуге. Слышал, что я сказал?
   — Слышал.
   — Тогда соглашайся и иди работать на меня. Оставь это ранчо, где, впрочем, ты и так уже все отделал в наилучшем виде к огромной радости своего старика. Ему-то и этого хватит, чтобы дожить свой век. Я же буду платить тебе достойное жалованье. Кроме того, я могу научить тебя, как можно быстро делать деньги, до чего своим умом ты не дошел бы никогда! Переходи ко мне, парень, твои счастливые денечки ещё только-только начинаются — это точно! Но если же ты все-таки решишь заупрямиться, я сделаю все, чтобы засадить тебя за решетку!
   — Если я прежде не пристрелю тебя, Майк.