Урпрокс Скрел не знал, верить этому или нет, однако отнесся ко всему серьезно. В конце концов, не его дело решать, годится ли меч для того, что затеял друид. Его работа — выковать меч в соответствии с формулой и теми научными познаниями, которыми он обладал, чтобы клинок вышел из печи максимально прочным. Значит, три дня на подготовку. Однако все в городе знали, что он отошел от дел. Как только начнут прибывать материалы, возникнут вопросы. А когда в печи запылает огонь, их станет еще больше. Как быть с этим ненужным всеобщим вниманием?
   Однако старика это, видимо, не волновало. Он сказал, что Урпроксу не стоит беспокоиться. Он должен заниматься своим делом, сосредоточив все внимание на вопросах, связанных с изготовлением меча. — Пока он все готовит, друид и его товарищи будут поблизости и сами позаботятся, чтобы горожане не проявляли излишнего интереса.
   Итак, работа началась. В ту ночь они расстались, скрепив свою договоренность рукопожатиями. Трое чужестранцев остались довольны результатом больше, чем Урпрокс, однако и кузнеца, несмотря на все сомнения, заинтересовала и воодушевила поставленная перед ним задача. Он вернулся домой к семье и, сидя с Миной за кухонным столом в долгий предрассветный час, рассказал ей о своем решении. Как было заведено между ними, он ничего не скрывал. Она выслушала его, расспросила, но не стала советовать изменить свое мнение. Сказала только, что он сам должен сделать выбор, ведь ему лучше знать, что от него хотят и как он будет жить после того, как сделает это. Со своей стороны, ей показалось, что у него есть весьма веские причины согласиться выполнить предложенную работу, а что касается двух мужчин и девушки, то судить о них нужно самому, не обращая внимания на слухи или домыслы. Как всегда, Мина понимала его лучше всех. К середине следующего дня днище горна и топка наполнились каменным углем, добытым на границах с Восточной Землей, а затем переправленным сюда.
   Двери мастерской распахнулись. Урпрокс зажег печь, и температура поползла вверх. Затем прибыли металлы, подобранные по формуле Коглина. Кузнец достал и поставил на промывку формы. Отказавшись от посторонней помощи, Урпрокс работал один в темноватой жаркой кузнице. Да помощь и не требовалась. Он сам конструировал печь и сделал ее такой, что лебедки и блоки, управляемые одной рукой, позволяли перемещать все необходимое из одного конца в другой. Что касается неизбежного скопления желающих посмотреть, чем он занят, то они донимали его совсем не так сильно, как он боялся, довольствуясь лишь наблюдением за тем, что он делал. Неизвестно, откуда пошел слух, будто Урпрокс Скрел разжигает печь не потому, что возвращается к своему ремеслу, а просто нашел для своей кузницы покупателя, который, прежде чем выкладывать денежки, хочет убедиться, в самом ли деле печь так хороша, как ему говорили. Шептались, что этот человек — житель Южной Земли и приехал сюда с молодой женой и престарелым отцом. Время от времени их видели рядом со Скрелом, у входа в мастерскую или на улицах города. Они приходили и уходили в поисках дополнительных сведений относительно предполагаемой покупки, стараясь определить, насколько она разумна.
   Для Урпрокса время шло быстро. Сомнения, охватившие его с такой силой в ту первую ночь, исчезли, сменившись внезапным душевным подъемом, который он испытал, готовясь к необычной плавке. Никто из кузнецов в Четырех Землях никогда не имел дела с магией — во всяком случае, об этом не было известно, — и такая перспектива не могла не взволновать. Урпрокс знал то, о чем говорил Кинсон Равенлок: он лучший в своем деле, и в искусстве превращения металла в клинки ему нет равных. Теперь ему предлагалось пойти еще дальше, создать оружие, которое станет лучшим из лучших, и у Урпрокса было достаточно гордости мастерового человека, чтобы понимать, какое великое доверие оказано его таланту. Он до сих пор не был уверен, сгодится ли клинок для той цели, ради которой его заказывал Бреман, сможет ли он каким-либо образом воспрепятствовать вторжению, сможет ли хоть как-то защитить от Чародея-Владыки. Эти вопросы он оставил другим.
   Он увлекся подготовкой и только через два дня вспомнил, что об оплате до сих пор не упоминалось, однако в следующее же мгновение понял, насколько это не важно. В данном случае речь шла не о деньгах.
   За два года, прошедших с того дня, как он закрыл кузницу, Урпрокс не утратил былого мастерства и теперь с удовольствием обнаружил, что до сих пор точно помнит, как и что делать. Уверенно и решительно он принялся за работу: развел огонь в топке, измерил жар, проведя небольшие пробные плавки, подбирая металлы различной консистенции и твердости. Прибыли дополнительные материалы и топливо, которые он заказывал. Друид, житель приграничья и девушка зашли узнать, как идут дела, и снова исчезли. Кузнец не знал, куда они уходили, не знал, насколько внимательно следят за ним. Они говорили с ним лишь изредка, и обычно разговоры вел старик. Вначале у Урпрокса возникали сомнения: не зря ли он согласился участвовать в этой работе, правдива ли рассказанная стариком история о грозящем уничтожении народов. Теперь же он и думать об этом забыл. Его неудержимо несло вперед, и никто не смог бы его остановить. Урпрокса волновала только работа. Он даже сам удивился, насколько соскучился по ней. Едкий запах угля, пожираемого пламенем, скрежет руды, подаваемой в тигель, сухой жар огня на коже, столб дыма и пепла, поднимающийся из печной трубы, — все старые друзья собрались поприветствовать его возвращение. Страшно подумать, с какой легкостью он нарушил свой обет не возвращаться к этому ремеслу.
   На третий день поздно вечером трое чужестранцев пришли к нему в последний раз: друид Бреман, житель приграничья Кинсон Равенлок и девушка, имени которой он так и не узнал. Все было готово к началу плавки, и они, словно зная об этом, хотя кузнец им ничего не говорил, явились после захода солнца и поздоровались с ним так, что ему стало ясно: эти трое пришли, чтобы своими глазами увидеть, как он выполнит обещание. Необходимые металлы были выложены, формы стояли раскрытыми, готовыми к наполнению. Формулу Урпрокс помнил наизусть. Все было готово.
   Какое-то время они сидели рядом с кузницей, дожидаясь, пока город угомонится и люди отправятся спать. Постепенно их обволакивал жар. Спускалась ночь. Они почти не разговаривали, прислушиваясь к звукам и думая каждый о своем. Людской поток волновался и пенился, подобно волнам, плещущим о скалы далекого и всегда невидимого берега. Настала полночь, и толпы, дрейфовавшие по улицам вокруг пивных и притонов, начали редеть.
   Старик поднялся, взял Урпрокса за руку и задержал ее в своей.
   — Сегодня ночью ты должен сделать свое самое лучшее изделие, — твердо сказал он. — Должен, если все будет в порядке.
   Кузнец кивнул. Он стоял раздетый до пояса, и его мускулы блестели от пота.
   — Я сделаю все, что нужно. Не подведи и ты.
   Бреман улыбнулся такому ответу. В отблесках пламени, просачивавшегося из щелей в дверце топки, морщины на его древнем лице стали еще резче.
   — Ты совсем не боишься, верно?
   — Бояться? Чего? Огня и металла? Бояться ковать еще один меч после тысяч, даже если в этом будет замешана магия? — Урпрокс Скрел отрицательно покачал головой. — Да я скорее стану бояться воздуха, которым дышу. Меч, что мы собираемся сделать сегодня ночью, ничем не отличается от тех, что я делал всю свою жизнь. Еще один вариант, не более. Да и что со мной может случиться? Думаешь, я не справлюсь? Этого не произойдет.
   — Магия всегда непредсказуема. Как бы ты ни был уверен в своем кузнечном искусстве, она может счесть его несовершенным.
   Мгновение кузнец внимательно смотрел на старика, потом неторопливо рассмеялся:
   — Ты сам в это не веришь. Ведь ты такой же ремесленник, как я, а значит, скорее умрешь, чем позволишь своему волшебному искусству подвести тебя.
   В наступившей долгой тишине эти двое стояли лицом к лицу, овеваемые жаром из печи, в отблесках света, скакавшего по их морщинистым лицам.
   — Проверяешь меня напоследок, — спокойно заметил кузнец. — Не волнуйся. Нет нужды. Я ко всему готов.
   Но старик покачал головой:
   — Я пытаюсь понять, что может с тобой произойти. Невозможно работать с магией и остаться незатронутым. После сегодняшней ночи твоя жизнь уже никогда не будет прежней. Ты должен это понять.
   Урпрокс Скрел ответил старику медленной ироничной улыбкой:
   — Будь что будет. Позволь мне сделать одно признание. Если не считать Мину и детей, меня тошнит от жизни. Я устал сам от себя, но не понимал этого, пока не явился ты. Теперь мне все стало ясно, и в данный момент я с радостью приму любые перемены.
   На мгновение он почувствовал на себе испытующий взгляд друида, возникшую ему в ответ тяжесть где-то глубоко внутри и подумал, не слишком ли опрометчивы его слова.
   Потом старик кивнул:
   — Очень хорошо. Давай начнем.
   О том, что произошло в ту ночь, еще долгие годы будут ходить рассказы, и эти истории, передаваясь из уст в уста, постепенно превратятся в легенды. Источники могут быть различны, но все они основываются на случайных взглядах, брошенных прохожими, которые останавливались взглянуть, что происходит в большой кузнице Урпрокса Скрела. Всю ночь двери стояли распахнутыми настежь, чтобы свежий воздух проникал внутрь и уносил духоту и жар, так что те, кому удалось подобраться достаточно близко, стали свидетелями видений, которые позже были объявлены бредом сумасшедших.
   В ту ночь Урпрокс Скрел ковал меч, однако способ его изготовления навсегда останется предметом споров.
   По поводу тех, кто принимал участие в работе, разногласий не возникало. Подобно призракам мелькали они в дымном, наполненном пеплом воздухе, пригнувшись от жары и яркого сияния печи, то вдруг выпрямляясь, чтобы выполнить очередную операцию, необходимую в процессе отливки, то снова сгибаясь. Там был кузнец, признанный мастер своего дела, человек, который забросил свою работу на целых два года, а потом в одну ночь, не говоря никому ни слова, вернулся к ней. Там был старик, закутанный в черное одеяние, казавшийся то почти эфемерным, то подобным каменному изваянию. А еще там были выходец из приграничных земель и молодая женщина. Каждому отводилась своя роль. Кузнец и старик плечом к плечу работали над мечом. Мужчина помоложе помогал им, исполняя указания принести то, унести это, благо ростом и силой природа его не обделила. Девушка стояла у двери и следила за тем, чтобы никто не пытался проникнуть внутрь и не любопытствовал слишком долго. Как ни странно, именно она произвела на всех особенно сильное впечатление. Одни рассказывали, будто она меняла свой облик, чтобы отпугнуть чересчур любопытных, и превращалась то в невиданного зверя, то в болотную кошку. Другие утверждали, что она плясала обнаженной перед большой печью, и этот ритуал каким-то образом помогал при закалке. По словам некоторых, стоило ей посмотреть на человека, как тот терял рассудок. И все соглашались в одном: она была совсем не тем, чем казалась.
   В ту ночь все поняли, что в дело вступила магия. Жар от огня был нестерпимо сильным, сияние — чересчур ярким, а вспышки, когда заливали в форму расплавленную руду, ослепительными. Одни говорили, будто видели зеленое свечение, исходившее от рук старика и усиливавшее огонь в печи, видели, как это свечение помогало лебедкам и блокам вытаскивать и убирать из огня то, что требовалось, видели, как оно обтачивало выплавленный клинок, придавая гладкость и блеск его шершавой поверхности. В то время, пока кузнец добавлял в горн разные металлы, пока создавал и размешивал сплав, старик бормотал заклинания. Металл погружали в огонь и снова вынимали. Наконец его залили в форму, закалили и принялись ковать. И каждый раз волшебное свечение, исходившее от старика, ярко вспыхивало. О да, магия, без всяких сомнений, участвовала в ковке. С этим соглашались все рассказчики.
   Говорили и о вездесущем изображении руки, сжимающей горящий факел. Никто не понимал, что оно означает, однако этот образ являлся повсюду. Одни видели его на медальоне, который старик вынул из складок одеяния. Другие наблюдали его отражение в отблесках огня на стенах кузницы. А некоторые успели подметить, как он, словно душа над мертвым телом, поднимался из пламени, рождавшегося в горячем сердце печи. Но те, кто видел его последним, утверждали, что отполированное изображение сияло на рукояти огромного меча, вплавленное в металлическое основание. Рука красовалась в месте соединения клинка и рукояти, а пламя спускалось по клинку.
   Отливка, закалка, ковка и полирование меча заняли весь остаток ночи. Среди звонких ударов кузнечного молота и шипения воды, охлаждавшей клинок, слышались и другие странные звуки. Огонь вспыхивал красками, которые никто прежде не видывал. Своим радужным разнообразием они превосходили все световые эффекты, когда-либо сопровождавшие процесс ковки в этом городе кузнецов. В воздухе носились невероятные запахи, отдающие чем-то темным, запретным. Люди, проходившие мимо кузницы в ту ночь, бросали быстрые, испуганные взгляды, удивлялись всему этому неистовству и шли дальше.
   К утру все кончилось, и трое чужестранцев исчезли. Никто не видел, как они ушли. Никто не знал, куда направились. Вместе с ними исчез и меч, и все решили, что они забрали его с собой. В предрассветных лучах кузница стояла пустой, огни в печи постепенно гасли, но прошло еще много дней, прежде чем она остыла. Те немногие, кто подбирался совсем близко ко все еще распахнутым дверям, утверждали, будто, когда они пытались заглянуть внутрь, земля вспыхивала у них под ногами. «Магия», — шептали они. Должно быть, так и было.
   Урпрокс Скрел ушел домой и больше не возвращался. Он объявил, что кузница снова закрыта. В разговорах с друзьями и соседями кузнец спокойно утверждал, что ничего особенного в ту ночь не произошло. Он изготовил меч для богатых покупателей, и они ушли, чтобы удостовериться в достоинствах своего приобретения. Произнося эти слова, он улыбался и казался вполне спокойным. Но в его глазах мелькал затравленный отсутствующий взгляд.
   Через месяц он ушел из города. Мина, дети и внуки ушли вместе с ним, всей семьей. К тому времени поползли слухи о том, что Урпрокс Скрел душой и телом продался темным существам, обитающим на севере. Никто не хотел иметь с ним дело. И все вздохнули с облегчением, узнав о его уходе.
   Никто не знал, куда он отправился. Конечно, ходили слухи, слухи ходят постоянно.
   Одни говорили, будто он ушел на север и обосновался с семьей там, в приграничных землях. Другие уверяли, что он сменил имя, дабы никто не мог узнать, кто он такой.
   Спустя несколько лет один человек заявил, будто видел его. Он торговал украшениями и странствовал по просторам Четырех Земель в поисках покупателей. Человек этот, по его словам, наткнулся на Урпрокса Скрела в маленькой деревушке над Радужным озером.
   Только того больше не называли Скрелом.
   Его звали Крил.

ГЛАВА 24

   Ветер и дождь, бушевавшие над стенами и валами Стедденской крепости, были под стать жестокой битве, разразившейся у мощных крепостных ворот. Дважды армия Северной Земли атаковала стены, и дважды дворфы отбрасывали ее назад. Близилась полночь, небеса почернели, воздух пропитался сыростью, а свет стал таким слабым, что в нескольких футах уже невозможно было ничего разглядеть, если не считать вспышек молнии, озарявших весь Рейвенсхорн мгновенным ослепительным светом.
   Сбегая вниз по лестнице, ведущей с главной стены в центральный двор, Риска, разыскивавший Рабура, думал о том, что им придется оставить и эту крепость. Впрочем, никто из них и не рассчитывал удержать ее. То, что им удалось продержаться так долго, само по себе было чудом. А то, что после стольких недель боев и отступлений они все еще оставались в живых, было удивительно вдвойне. Но дворфы почти исчерпали свои возможности сдерживать врага.
   Где же эльфы? Почему их нет?
   Уже несколько недель после бегства из Вольфстаага дворфы вели бои, сдерживая наступление северян. Армия Чародея-Владыки била их на каждом шагу, но они все продолжали драться. В Вольфстааге им повезло, они выбрались оттуда почти без потерь. На этом везение закончилось. С тех пор они приняли около дюжины сражений, и в нескольких преследователи взяли верх, где за счет упорства, а где за счет удачи.
   Захваченных дворфов они убивали на месте. И хотя жители Восточной Земли сражались отчаянно и причиняли атакующим заметный урон, для северян эти потери были несущественны. Уступая и в численности, и в силе, дворфы не имели ни малейших шансов устоять против такой мощной армии. Несмотря на всю храбрость и решимость, их неуклонно теснили по всем направлениям.
   Теперь дворфы укрывались глубоко в горах Рейвенсхорн, но им грозила опасность быть выбитыми и оттуда. Они уже потеряли Вольфстааг и Центральный Анар. Кальхавен пал еще раньше. Серебряная река от Радужного озера до Циллиделлана попала в руки врага. Сколько они потеряли на севере, никто не знал. Вполне возможно, все. Если северяне захватят Рейвенсхорн, дворфам придется отходить до самых Высоких Бин и крепости Дан-Фи-Аран. А если падет и она, то отступать будет некуда. Им не останется иного выбора, как бежать дальше на восток в страну, куда они едва отваживались заходить.
   Риска считал, что именно так и случится. Им наверняка не удастся удержаться здесь. К утру Стедденская крепость падет. Северяне уже преодолели наружные рвы и ямы-ловушки и теперь готовили раздвижные лестницы, чтобы перебраться через стены. Ветер и дождь, казалось, были им нипочем. Они находились во власти сил пострашнее стихии — во власти безумия, ужаса, которые внушало им существо, повелевавшее ими. Их вела магия, темная и жуткая, и, может быть, даже смерть казалась им предпочтительнее того, что ожидало их в случае поражения.
   Риска спустился и выбежал из башни во двор. Со всех сторон его окружили звуки битвы, и даже неистовство бури не могло заглушить эту какофонию. Огромный таран крушил ворота, ударяя по ним с непреклонным тупым упорством. Ворота вздрагивали, но держались. С бастионов дворфы стрелами и дротиками засыпали нападавших, надвигавшихся такой густой массой, что промахнуться было практически невозможно. По одной из стен ползли языки пламени от горящего масла — последствия предыдущей атаки, отбитой дворфами. Защитники крепости носились повсюду, стараясь заполнить бреши в линии обороны, для поддержания которой у них попросту не хватало людей.
   Внезапно появившийся из хаоса Рабур стиснул его руку.
   — Мы продержимся лишь до тех пор, пока они соберут лестницы! — прокричал он навстречу ветру, придвинувшись вплотную к своему молодому товарищу. — Больше мы ничего не сможем сделать, Риска!
   Друид кивнул. Он чувствовал себя усталым и растерянным. Он устал убегать, устал быть дичью в этой охоте, и его злило, что это повторялось снова и снова.
   — Тоннели готовы, — ответил он, даже не побеспокоившись повысить голос.
   Риска только что закончил проверять безопасность отходного пути. Гефтен лично провел там разведку и убедился, что тоннели свободны. Дворфам предстояло уйти по горному коридору, пробитому в скалах позади крепости, и выбраться наружу с восточной стороны гряды. Оттуда они отступят в поросшую густым лесом долину и в очередной раз растворятся там.
   Рабур потащил его со двора под навес у входа в башню, откуда Риска только что выбежал. Там он крепко схватил его за руки и вперил в него жесткий взгляд.
   — Что с эльфами? — спросил король дворфов, с трудом сдерживая гнев. Риска покачал головой:
   — Они бы пришли, если бы Тэю Трефенвиду удалось найти хоть какой-то способ привести их. Что-то случилось. Нечто такое, о чем мы не знаем.
   Рабур с явным недовольством покачал бородатой головой:
   — Значит, мы одни в этой войне, верно? Мы, и больше никого против такой армии? — Со стен донеслись крики, и защитники бросились затыкать очередную брешь. — И сколько нам еще держаться? С каждым новым боем мы теряем все больше людей, а у нас их не так много!
   Ярость Рабура была вполне понятна — в списке потерь уже числился его старший сын. Вирик погиб, четыре дня назад, сраженный шальной стрелой. Они отступали из Анара в Рейвенсхорн, намереваясь добраться до Стедденской крепости. Стрела пронзила ему горло и вошла в мозг. Юноша умер мгновенно, практически до того, как соратники заметили, что он ранен. Когда это произошло, Рабур находился рядом и успел подхватить на руки тело сына.
   Двое мужчин, глядя друг на друга, стояли в сыром полумраке башни и думали о погибшем юноше, читая эту мысль друг у друга в глазах.
   Рабур в расстройстве отвел взгляд.
   — Будь у нас хоть какие-то сведения, подтверждающие, что помощь придет… — Он еще раз покачал головой.
   — Бреман ни за что не бросит нас, — спокойно и уверенно заявил Риска. — Что бы ни случилось, он придет. Глаза Рабура сузились.
   — Если он еще жив.
   Острые как нож слова, холодные, полные упрека и отчаяния, повисли в тишине.
   Неожиданно грохот прервал их недолгие раздумья о последствиях возможной смерти старика. Жуткий стон взломанных металлических засовов и трескающихся бревен. Оба мгновенно поняли, что произошло, но первым воскликнул Рабур:
   — Ворота!
   Они бросились из-под навеса в залитую дождем ночь. Вспышка молнии озарила темное, затянутое облаками небо. А впереди они увидели главные ворота, выгнувшиеся под натиском тарана. Петли уже сломались, поперечная балка треснула. Дворфы пытались подпереть осевшие створки бревнами, но теперь конец стал лишь делом времени. Удары тарана становились все сильнее, им вторили крики атакующих. Стоявшие на стенах дворфы неуверенно подались назад со своих мест.
   Флиир с развевающимися на ветру волосами и перекошенным бледным лицом подбежал к отцу.
   — Нужно уводить людей! — выкрикнул он.
   — Действуй! — хриплым голосом рявкнул в ответ Рабур. — Уходите со стен по крепостным коридорам в тоннели! С меня довольно!
   Флиир убежал, а Рабур в бешенстве повернулся и бросился к воротам. Его суровое лицо застыло и налилось кровью. Поняв, что он задумал, Риска догнал его и, схватив за руку, повернул к себе.
   — Нет, Рабур, — воскликнул он. — Этот натиск могу сдержать я, но не ты!
   — Один? — огрызнулся Рабур, выдергивая руку.
   — А скольких ты собирался просить встать рядом с тобой? — Возражение было резким и недвусмысленным. — А теперь уходи! Уводи армию!
   Хлеставший в глаза дождь заставлял дворфов часто моргать. Их одинокие фигуры застыли в молчаливом противоборстве.
   — Это безумие! — прошептал король. Риска покачал головой:
   — Ты король и должен заботиться о своей безопасности. Что станет с дворфами, если тебя убьют? Кроме того, со мной магическое искусство друидов, а это кое-что, согласись. Уходи, Рабур!
   Правая створка ворот затрещала и отвалилась, разлетаясь в щепки. Темные силуэты, посверкивая оружием, ринулись в образовавшийся пролом. Риска поднял руки и согнул пальцы, призывая на помощь магию. После недолгих колебаний Рабур кинулся назад и, подозвав к себе командиров, отдал приказ об отступлении. Дворфы поспешно спускались с бастионов и устремлялись к дверям башен и дальше в безопасные коридоры. Те, кто стоял у ворот, уже отошли. Риска один стоял под дождем и спокойно ждал. Ему легко было решиться на это. Друид устал отступать, ему надоело быть дичью. Он готов дать бой, давно ждал такой возможности.
   Когда в проломе появилась первая волна атакующих, Риска метнул в них огонь друидов и в одно мгновение выжег все перед собой. Пламя слизало груду щепок и поглотило первые ряды северян, прежде чем они успели подумать о бегстве. Остальные откатились назад в темноту, не в силах выдержать жар. Какое-то время Риска держал огонь, потом дал ему угаснуть. Волшебная сила возбужденным потоком пробежала по телу, отметая прочь страхи и сомнения, усталость и боль. Как всегда в пылу битвы, он чувствовал себя на своем месте. Ради таких минут он жил.
   Удары тарана возобновились, и вторая створка ворот рухнула. Проход был свободен, однако никто не приближался. Риска взглянул сквозь завесу дождя вверх. С бастионов и сторожевых башен спускались последние дворфы. Еще мгновение — и он останется один. Друид понял, что уходить нужно сейчас, бежать вместе со всеми, пока есть возможность. Оставаться дольше бессмысленно. И все же он не мог заставить себя отступить. Как будто исход этой битвы зависел от него, как будто, стоя здесь, он мог остановить нашествие, грозившее уничтожить их всех.
   Потом в обугленных воротах появилось что-то огромное, неуклюже зашевелился какой-то неясный силуэт. Риска медлил, дожидаясь, когда разглядит, что это такое. Темная тень разбухла и выползла из ворот, освещенная бледным неверным светом угасающего огня друидов. Это было одно из существ, вызванных Броной с того света, покинувшее свое укрытие с наступлением ночи. Тварь из ила и тины, покрытая твердыми пластинами и шипами, с громоздким туловищем и неуклюжими тяжелыми конечностями. Она стояла на двух ногах, но едва ли походила на человека. Существо сгибалось вперед, словно под тяжестью собственного уродства. В желтых глазах горела смертоносная жажда. Завидев друида, тварь остановилась и повернулась к нему. В когтистых лапах она сжимала огромную дубину.
   — Ну и что дальше? — не спеша выдохнул Риска.
   Существо на мгновение задержалось в воротах, а затем стало медленно, с трудом пробираться через горящие обломки. Больше никто не появлялся, хотя до Риски доносилась возня северян, устанавливавших складные лестницы у обезлюдевших стен и готовившихся в темноте к последнему штурму, который должен проложить им дорогу в Стедденскую крепость.