– Эй, – окликнул ее Мэтт. – Эй!
   Рейчел очнулась от нахлынувших на нее воспоминаний.
   – Ах, извини. Я была далеко отсюда.
   – В Чикаго?
   – Да. В тот день я поступила погано. С женщиной по имени Мэрилин.
   – Но благодаря этому ты стала корреспондентом Эн-би-си. Да не где-нибудь, а в самом Нью-Йорке. Это была компенсация тебе за мое «Метео-ТВ».
   – Да уж, стала. Это точно. Шагала по ступенькам вверх. Жаль только, что ступеньками этими порой оказывались даже трупы.
   – Я не хотел тогда, чтобы ты уходила. И сейчас не хочу, – сказал он просто.
   – А я никуда и не ухожу. Я здесь, разве нет?
   Рейчел все еще пыталась освободиться от гнетущих воспоминаний. Куда же подевалась ее элементарная человеческая порядочность в тот вечер? А если бы она присутствовала при смертной казни, хватило бы у нее духу попросить палача немного повременить, пока ее оператор заряжает пленку в камеру? Сейчас у нее нет необходимости быть настолько безжалостной. Одно из приятных преимуществ, которые ты можешь себе позволить, добившись успеха. Но в том-то и дело, что его никогда не добиться, если хочешь остаться чистенькой и незамаранной. Она глубоко вздохнула.
   – А что закажете вы, мадам? – спросил официант, прервав ее тягостные раздумья.
   Она выбрала тушеное филе лосося, залитое расплавленным сыром, под соусом из шампанского и телячьи почки. Мэтт заказал себе то же самое и попросил подать бутылку «Мюсиньи Граф Жорж де Вогюэ» урожая 1961 года. Рейчел доводилось как-то раз заказывать это вино, и она знала, что бутылка стоит шестьсот семьдесят пять долларов. Да, жизнь с Мэттом у нее была бы более чем обеспеченной.
   – Мы с тобой знавали и добрые времена, – улыбнулся Мэтт. – Было ведь что-то и кроме жестоких убийств. Помнишь Мериэл Меррей и тот день, когда она нетрезвая вылезла в прямой эфир?
   Рейчел рассмеялась.
   – И я стала вести передачу вместо нее, а в эфир доносились ее истошные крики: «Эта стерва и прочесть-то ни черта не умеет! Эта стерва и прочесть-то ни черта не умеет!» Теперь всякий раз, когда я читаю текст на телемониторе, у меня в ушах звучит голос бедной старушки Мериэл. Интересно, что с нею стало? – Рейчел покачала головой и опять засмеялась, воскрешая в памяти тот случай, который отнюдь не казался тогда смешным.
   – Вышла замуж за полицейского. Я никогда не превышал скорость в городской черте, после того как уволил ее.
   – Ты и меня пытался уволить.
   – А вот сейчас пытаюсь жениться на тебе.
   – Что ж, на телевидение я действительно попала благодаря тебе. – Рейчел рассмеялась, обращая свои слова в шутку, однако, как и в любой шутке, в ней была доля истины.
   Она в самом деле чрезвычайно благодарна Мэтту. Буквально на каждом этапе своей карьеры она неизменно получала от него помощь и поддержку – и в Эн-би-си, и в работе под началом Барбары в программе «20 на 20», и когда она временно отошла от телевидения, став спичрайтером в администрации Рейгана. Его карьера в сфере бизнеса началась вскоре после того, как она ушла с чикагской телестудии и открыла для себя великолепие Нью-Йорка и Рокфеллер-Плаза. Мэтт невероятно быстро достиг заоблачных высот в деловом мире, тогда как Рейчел пришлось долго и упорно пробивать себе путь наверх в тележурналистике.
   Время от времени они встречались и беседовали, он давал ей ценные советы и даже пару раз вмешался, когда она могла пасть жертвой служебных конфликтов и интриг. Однако лишь только после того, как Рейчел добилась права вести свою собственную программу и создала себе имя, став телезнаменитостью, ему захотелось изменить ту роль, которую он играл в ее жизни, и стать не просто ее доверенным наставником и благодетелем, а мужем.
   Она не винит его за это. То, чем ты занимаешься, изменяет тебя как личность. Более того, это изменяет и ту потенциальную личность, какой ты еще только хочешь стать. И уж, конечно же, того человека, который добивается тебя.
   – Ну, так как же все-таки «Гасиенда-Инн»? – повторил свой вопрос Мэтт.
   – О-о, там великолепно. После того как твое тело хотя бы раз натрут фруктовой мазью из гуавы и страстоцвета, можно считать, что все твои мечты сбылись.
   – Вообще-то говорят, место это весьма интересное. И один из его совладельцев – человек тоже интересный. Некий Чарльз Форд. Его ты там вряд ли видела. Он предпочитает уединение и ведет жизнь затворника. Художник. Причем чертовски талантливый. Свои картины продает через Уордлоу. Я уже не один месяц пытаюсь выйти на него, чтобы встретиться, но он не проявляет заинтересованности. Хочу приобрести некоторые из его картин, но предварительно я всегда встречаюсь с художниками. Может быть, тебе как-то удалось бы выйти на него… Рейчел, что случилось?
   – Ничего, – чересчур поспешно ответила она.
   Однако что-то все же случилось. Все чувства, испытать которые ей хотелось, когда Мэтт делал ей предложение, нахлынули на нее именно сейчас, при одном лишь упоминании имени Чарльза. Она ощутила, как лицо ее заливается краской, и невнятно забормотала:
   – Просто вспомнила – Стив просил меня кое-что проверить, а я напрочь забыла. Я обещала ему. Он придет в ярость.
   Рейчел поражалась самой себе. Она не лгала. Это в самом деле совершенно вылетело у нее из головы.
   – Я рад, что печальное повествование знакомого коллекционера настолько глубоко захватило тебя, – сыронизировал Мэтт, показывая своим видом, что ничего против он не имеет и мирится с тем, что профессиональные интересы всегда будут для Рейчел на первом месте, и что его это вполне устраивает.
   Лицо Рейчел перестало пылать. Она глубоко вздохнула.
   – Хочешь позвонить прямо сейчас?
   – Да, обязательно.
   Странная мысль озарила ее внезапно. Она должна извиниться и уйти. Только что она испытала момент истины. Простое упоминание имени Чарльза Форда повлекло за собой столь бурный поток чувств, захлестнувший ее до глубины души. А это последнее брачное предложение Мэтта в длинной череде аналогичных никак не задело ее, оставив совершенно равнодушной. Ей необходимо время, чтобы все обдумать, и необходимо оно прямо сейчас.
   – Послушай, Мэтт, боюсь, что телефонного звонка будет недостаточно. Ты не будешь возражать, если я прямо сейчас поеду на студию, а пообедаем мы с тобой как-нибудь на днях?
   Он был ошеломлен.
   – Ты же сам всегда хочешь видеть во мне профессионала, – зачастила Рейчел, касаясь его руки. – Ведь ты любишь меня и за это тоже, разве не так?
   Мэтт кивнул. Возразить ему было нечего.
   – Дорогая, ну конечно, поезжай. Я бы тоже сорвался с места, разразись на бирже кризис. Просто я огорчен, что наш обед не состоялся, вот и все.
   Рейчел резко встала, и тут же поднялся Мэтт, чтобы проводить ее до двери. К ним подлетел Марио с озабоченным выражением на лице.
   – В другой раз, Марио. У мисс Ричардсон дела.
   Рейчел поцеловала Мэтта на прощание, прежде чем сесть в такси.
   – Мне так жаль, Мэтт.
   – Ничего страшного. Скоро увидимся, – ответил он.
   Но отделаться от тревоги, закравшейся в его душу, он никак не мог. В «Гасиенде-Инн» с Рейчел произошло нечто странное.

19

   Чарльз Форд вошел в книжный магазин. Его вдруг охватило волнение, не упустил ли он покупку. Оказалось, что нет. Книга «Стеклянный Дом» лежала все на том же месте, где оставила ее Тэсса. Он быстро пролистал страницы, как делал это недавно вместе с Тэссой. Воспоминание было приятным. Он прошел на контроль и заплатил деньги.
   – Замечательная книга, мистер Форд, – сказал продавец.
   – Да-да, – рассеянно согласился он.
   Он думал о надписи на титульном листе.
   Достав книгу из пакета, Чарльз положил ее на прилавок.
   – Позвольте вашу ручку, – попросил он.
   Белоснежный мелованный лист призывно смотрел на него.
   « Тэссе, – написал он. Это было самое легкое. – Которая столь же отважна, сколь и красива. Чарльз Форд».Это тоже оказалось несложным. Чарльз закрыл книгу.
   У подъезда он хотел нажать кнопку звонка домофона, но, тронув дверь, увидел, что та открыта. По пыльной лестнице поднялся на третий этаж и подошел к квартире с табличкой «Тэсса Андерсен». Позвонил. Никто не отозвался.
   Прислонив книгу к двери, Чарльз стал спускаться по лестнице. На душе у него было легко и радостно. Это состояние воскресило в его памяти дни юности, дни, каждый из которых был непредсказуем, тая в себе неведомое. Любая встреча с человеком воспринималась тогда как приятно волнующее событие, а не как обременительная обязанность реагировать на «окружающих», пусть даже тебе жаль тратить время на общение с ними.
   На Мэдисон-авеню дул холодный ветер, люди спешили по своим делам. Чарльз вдруг ощутил, что в его жизни что-то неуловимо изменилось, сдвинувшись с мертвой точки. У него дома, на ранчо, в мастерской Розы работает интересная художница. Где-то здесь, в Нью-Йорке, живет отважная, невероятно красивая женщина, встреча с которой взволновала его. Чарльз представил себе, как Тэсса вернется домой и обнаружит книгу, которую ей так хотелось купить. И была еще одна – странная незнакомка, встреча с которой была совсем уж мимолетной – женщина в ночи, стоявшая в холле «Гасиенды-Инн» и смотревшая на него так, как прежде не смотрел никто.
   Воспоминание об этой короткой встрече почему-то не исчезло. Удивительная женщина! В выражении ее лица было нечто необычное. Некая внутренняя, бьющая в ней ключом и рвущаяся наружу жизненная сила, некое невысказанное обещание чего-то особенного, не позволившее ему тогда просто пройти мимо. Три женщины, столь не похожие друг на друга, и все – красивые.
   Впервые за долгое, долгое время Чарльз ощущал в себе биение жизни.

20

   – О'кей, леди и джентльмены. Заседание редакционного совета программы «Ричардсон Шоу» объявляю открытым. Начинаю обратный отсчет времени: четыре, три, два, один. Итак… Доброе утро, дорогие телезрители…
   Рейчел была в благодушном игривом настроении. Такое частенько случалось с нею, когда Стив уезжал в отпуск. Однако, как ни странно, тогда ей не хватало его проницательных и остроумных, хотя и язвительно-ехидных замечаний и реплик. Она опустила глаза и посмотрела на старый деревянный стол, претендующий на звание стола заседаний. Там, в телевизионном мире, за пределами этой комнаты никто и представить бы себе не мог, насколько тут все заурядно и обыденно: на полу – потертый зеленый ковер, стоят простые удобные стулья, на стенах – доски для объявлений с исписанными разноцветными фломастерами бумажками – напоминаниями о срочных делах и телефонными сообщениями для коллег. И ее команда, сидящая за столом, внешне не представляет собой ничего особенного, хотя это высокопрофессиональные ассистенты, аналитики-исследователи и талантливые эрудированные журналисты, в немалой степени благодаря которым «Программа Рейчел Ричардсон» пользуется таким успехом; а сегодня у них гостья.
   – Хочу представить вам Селесту Риттер из журнала «Пипл». Ближайшие два-три дня она посидит тут у нас, понаблюдает за нашей работой, а потом возьмет да и выдаст блестящую статью про… moi. [14]– Рейчел приняла горделивую позу и рассмеялась.
   – Разве сарказм не является низшей разновидностью остроумия? – улыбнулся Джейк.
   Ему такие реплики прощались. Раздался дружный смех, в котором прозвучали и опасливые нотки. За корреспондентами «Пипл» закрепилась стойкая репутация ниспровергателей знаменитостей.
   Сейчас же Рейчел перефразировала знаменитое остроумное пожелание, сделанное ее наставницей по программе «20 на 20» Джимми Картеру, только что избранному тогда президентом, но еще не вступившему в эту должность:
   – Будьте мудры с нами, Селеста, и будьте добры к нам.
   – Я буду справедливой, – пообещала журналистка, прекрасно сознавая, что отнюдь не успокоила этим собравшихся.
   – Это уж как получится, – бодрым тоном проговорила Рейчел. – Прошу внимания! Мы принимаемся за работу, а Селеста сядет в уголке и станет вести свои записи.
   Присутствующие понимающе переглянулись. Опытные, тертые журналисты старой школы, подобные Рейчел, не намерены тратить свое драгоценное время ни на журналы-сплетники, вроде «Пипл», ни на репортеров, сотрудничающих в них.
   – Хочу обсудить с вами нашу передачу о живописи. Дженни, кажется, ты готовила материал? У нас на примете были два молодых многообещающих художника из галереи Холли Соломон. Притыкин и Праткин, или как их там?
   – Сью Эткин и Ицхар Паткин.
   – Почти угадала, – рассмеялась Рейчел. – По-моему, их время уже настало, а если и нет, то наверняка ждать осталось недолго. Спрос на живопись постоянно растет. Картина Уорхола «Застреленная Красная Мэрилин» была куплена за три миллиона шестьсот тысяч. Всего на несколько сотен тысяч меньше, чем в 1989 году, когда спрос на живопись достиг апогея. Старые художники-материалисты времен Рейгана вновь бьют рекорды – Баскиа, Клемант и все прочие. По-моему, нам нужно проанализировать состояние рынка живописи, выделить картины, заслуживающие особого внимания, донести до зрителей дух, царящий в галерее, и так далее.
   – А вам не кажется, что такая передача будет восприниматься аудиторией как элитарная, предназначенная лишь для избранного круга? – спросила Мэри, ассистент продюсера.
   – Это отражение всей человеческой жизни, – ответила ей Рейчел. – В этом весь смысл моей программы. Если раболепно подчинять свою работу только погоне за высоким рейтингом, то рано или поздно непременно окажешься в сточной канаве. Возможно, все мы в ней уже и сидим, но, по крайней мере, некоторые из нас смотрят оттуда на звезды в небе.
   Она метнула взгляд на девицу из «Пипл». Так, отлично, та записывает ее слова.
   – Может быть, подать это под каким-то особым углом? – осторожно поинтересовался Джейк.
   «Именно это сказал бы и Стив, – подумала Рейчел. – Только не преминул бы еще добавить: «Ну и как, по-вашему, могли бы мы свести к минимуму скучищу в такой тягомотине?»
   – Я тоже так считаю, – ответила она Джейку.
   Рейчел перешла к самому важному моменту.
   – Полагаю, кому-то из вас доводилось слышать о Чарльзе Форде… – начала она, глядя в желтый блокнот, лежащий перед нею на столе.
   – Я слышал. – Опять все тот же вездесущий Джейк.
   – …Это очень тонкий, своеобразный художник, – продолжила Рейчел. – Ведет затворнический образ жизни на ранчо под Санта-Фе. Выставляется в галерее Уордлоу, и Гарри Уордлоу считает его действительно стоящим художником.
   Рейчел подняла глаза. Собравшиеся внимательно смотрели на нее. На их лицах ясно читалось: «Все это так, но мы никак не поймем, к чему ты клонишь». Она резко замолчала. Почему-то ей казалось, что упоминание имени Чарльза Форда подействует на них магически – точно так же, как действовало и на нее. Похоже, лишь один Джейк понимал скрытый подтекст.
   – Ну, как бы там ни было, в настоящее время он переживает творческий кризис. Мне показалось, что было бы интересно проанализировать это явление в интервью с ним. В известной степени спадам творческой активности подвержены мы все.
   – А творческой работой занимается чертовски много людей, даже самых рядовых профессий: составители рекламных текстов, журналисты, дизайнеры-графики, – быстро подхватил и развил ее мысль Джейк.
   Журналистка из «Пипл» подняла глаза.
   – Позвольте задать вам вопрос: откуда вам стало известно о творческом кризисе у Форда? Мне кажется, ни один художник не станет объявлять о подобном во всеуслышание.
   «Ну ты и проныра», – подумала Рейчел. А вслух сказала:
   – Мы не раскрываем своих источников информации.
   На самом деле Гарри Уордлоу сказал об этом Мэтту Хардингу, а тот – Рейчел.
   – Я полагаю, что мы могли бы заснять Эткина и Паткина во время их работы над картинами, затем пустить запись открытия какого-нибудь вернисажа в галерее, скажем, Соломон или Уордлоу. Делаем несколько интервью в прямом эфире о том, что происходит на рынке живописи, и в завершение мой сюжет – подробная беседа с Чарльзом Фордом. Обсуждаю с ним его творческий кризис и причину его возникновения. Смерть подруги, по-моему. Это должно привнести в передачу изрядную долю сентиментальности. Короче говоря – передача об общей ситуации в области живописи и подробные аналитические сюжеты о конкретных личностях. Снимем светский прием в галерее, а в заключение – интервью, доказывающее, что в основе мотивации творчества могут лежать душевные муки и терзания. В общем, цель ясна: порой люди думают, что быть художником очень легко, однако если копнуть глубже, то выяснится, что это чертовски тяжело, точь-в-точь как удержаться на вершине в нашем бизнесе.
   – Думаете уложиться в получасовку?
   – Да. Вряд ли такой материал стоит растягивать на час.
   – Ну что ж, концепция передачи ясна, – сказала Дженни. – Владельцы галерей в восторге и согласны на любые наши планы. Холли Соломон готова устроить специально для нас выставку картин обоих художников, которые уже есть в галерее. А предварительные беседы с художниками мы уже записали. Конечно, у нас пока ничего нет на Форда, потому что он возник на горизонте только-только. Хочешь, я начну его разрабатывать?
   – У меня есть о нем немало материалов, – сказала Рейчел, стараясь сохранять равнодушное выражение. – Джейк хорошо потрудился и собрал все, опубликованное о нем, в один файл. Свяжись с ним через Уордлоу, говори обтекаемо, ничего конкретного. Заинтересует ли его участие в передаче о состоянии живописи в настоящее время, каковы его взгляды на искусство, на свое творчество… только в самых общих чертах. О его проблемах даже не заикайся, о'кей?
   – Сказать ему, что в передаче участвуют другие художники?
   – Пока еще не знаю. Это может ему не понравиться. Говорят, он сложный в общении человек.
   – Что будешь делать, если он откажется? – спросил Джейк.
   – Сначала давайте свяжемся с Фордом. – Рейчел встала. – Послушайте, у нас куча других дел, и я бы хотела вернуться к ним. Я обещала Селесте уделить ей немного времени. Можете пока продолжить без меня. Дженни, свяжись с Фордом прямо сейчас. Если он не пойдет на контакт, займусь этим сама. Сделай все возможное.
   Корреспондентка «Пипл» тоже встала.
   – Похоже, все решения здесь принимаете вы, – сказала она, когда они вышли.
   – Мой исполнительный продюсер, Стив Блох, в отпуске. Полномочия у него абсолютно те же. А вообще, мне его не хватает. Нужно, чтобы было с кем поцапаться. Он поддерживает меня в форме.
   – Творческое противостояние?
   – Точно! Стив – это мальчик, который стоял на запятках колесницы во время триумфа римского императора, беспрестанно повторяя ему вполголоса: «Помни, слава твоя столь же изменчива, как и женщина». Вот только почтительности в нем ни на грош.
   – В случае разногласий весьма полезно, должно быть, иметь поддержку в лице Мэтта Хардинга? – как бы вскользь затронула эту тему Селеста.
   – Я достаточно профессиональна, для того чтобы никогда не смешивать свою личную жизнь и работу, – несколько резковато ответила Рейчел.
   «А как же Чарльз Форд? Не надо кривить душой, мисс Профессионалка!» – подумала она про себя.
   – Но разве Мэтт не принимал активного участия в вашем становлении как тележурналистки?
   – Да, он был менеджером чикагской телестанции, на которой я начинала в качестве ведущей «Метео-ТВ». Это с моей-то степенью магистра Смитовского колледжа. В те дни он вел переговоры о приобретении этой станции. Мы начинали примерно в одно и то же время.
   – Но ваши пути разошлись?
   – Определенно разошлись, – подтвердила Рейчел. – Ну вот. Это наш просмотровый зал. По утрам здесь очень тихо.
   Зал был пуст, но телевизоры были включены. Каждый экран, расположенный под своим углом и имеющий отличное от других фокусное расстояние, светился, не передавая никакого изображения.
   Рейчел опустилась в кресло. То же самое сделала и журналистка.
   – Ваше восхождение по профессиональной лестнице поначалу было вполне традиционным, пока вы не выступили с этой программой?
   – Да. Я должна была получить место ведущей «Вечерних новостей», но мне начали ставить палки в колеса. Мне повезло с одним криминальным репортажем, когда я работала у Мэтта на станции. Я тогда перескочила через традиционную должность аналитика отдела местных новостей, попав сразу на Эн-би-си в Нью-Йорк. Затем довелось поработать в Вашингтоне, но не столько освещая деятельность госдепартамента, Белого дома или Пентагона, сколько в качестве одного из спичрайтеров Рейгана. Работала в Париже и Лондоне, а потом Барбара сделала мне предложение, отказаться от которого было выше моих сил. Это была программа «20 на 20».
   – «Спичрайтер Рейгана» – звучит загадочно и таинственно.
   – Это было замечательно. У меня был свой кабинет в корпусе для работников аппарата президента – первый этаж, угловое помещение, комната 115. Из окна открывался вид на памятник Джорджу Вашингтону, мемориал Джефферсона и галерею Коркоран. Получила пропуск в столовую Белого дома благодаря роману с одним адвокатом из высших сфер, – рассмеялась Рейчел, не обращая внимания на то, что коснулась своей личной жизни. – Знаете, на обед там можно было заказать отличный бифштекс всего-навсего за пять долларов, даже меньше, и все, кто хоть что-то представлял собой в Вашингтоне, ходили есть туда.
   – А как насчет Барбары Уолтерс? Вероятно, это было так поучительно.
   – О да, Барбара. Она ведь была первопроходцем. Отстаивала нас во всех сражениях. Мужчины в очередь выстраивались, чтобы повергнуть ее в прах; но она выстояла и посрамила их всех. Потому что ее передачи любили смотреть, а зритель, слава Богу, всегда прав, особенно в том, что касается телевидения.
   – У Барбары Уолтерс была своя особая манера вести интервью, у вас тоже специфический стиль. Как бы вы охарактеризовали его? – спросила Селеста.
   – Могу назвать вам некоторые его составляющие. Во-первых: быть хорошо подготовленной, досконально знать предмет. Сколько бы ассистентов-аналитиков ни работало над передачей, я всегда стараюсь исследовать тему сама. Это дает мне возможность идти в бой с «открытым забралом». Обязательно нужно обладать хорошим контактом с собеседником и уметь слушать. Нужно проявлять интерес к людям, дать им возможность говорить о самих себе и найти область, в которой они подкованы. А каждый человек хоть в чем-то да специалист. Что еще? О'кей. Задавать множество вопросов, начинающихся с «почему», и никогда ни в коем случае не задавать вопросов, допускающих ответ «да» или «нет». Нельзя спрашивать: «Когда вы в первый раз потерпели неудачу?» Вместо этого вопрос лучше сформулировать так: «Каково вам пришлось, когда вы впервые потерпели неудачу?» Или еще лучше: «Почему вы считаете, что потерпели неудачу?» Все дело в вопросах, начинающихся с «почему».
   – А что является самым важным?
   – Любить людей. Или уметь отыскать в каждом человеке нечто такое, что можно полюбить. По-моему, в этом ключ. Я люблю людей, и, думаю, это сразу же бросается им в глаза. Люди простят вам что угодно, если ваше сердце преисполнено любви к ним. Тогда можно задавать им самые заковыристые вопросы, и они охотно ответят на них. Они никогда не будут держать на вас зла, если вы благожелательны, полны энтузиазма и способны смеяться над самой собой. На экране я постоянно раскрываю какие-то свои черты, причем черты сугубо индивидуальные. Коль скоро я прошу это делать других, то сама же и подаю пример. Это ведь тоже означает быть самой собой и не стыдиться себя. Самоуважение быстро передается окружающим. Они чувствуют себя непринужденно. Взять, к примеру, Опру с ее умением поставить себя на место другого и способностью к сопереживанию. Она говорит о том, что ребенком подверглась сексуальному насилию, начинает открыто рассказывать о своих трудностях с лишним весом и других личных проблемах. Она доступна. Она как друг. Вот почему она и является крупнейшей звездой телеэкрана, причем вполне заслуженно.
   – Помогает ли вести передачу правильный подбор собеседников?
   – О да, еще как! Самые лучшие собеседники – искренни, порывисты, хорошо формулируют мысль, забавны и задиристы.
   В это время в дверь постучали. Это оказалась Дженни, которой было поручено выйти на Чарльза Форда.
   – Он в Санта-Фе, я говорила с ним по телефону. – Она помедлила с сообщением. – Он отказался от участия в передаче.
   – Это все?
   – Отчасти он объяснил почему.
   – И почему же?
   – Ну-у, ничего конкретного, сплошные разглагольствования о том, что, мол, его картины говорят сами за себя; слова-де только искажают суть дела; что у телеведущих всегда на все своя точка зрения, а мнения и желания приглашенных им глубоко безразличны.
   – Грубил?
   – Я бы не сказала. Хотя говорил достаточно жестко.
   – Ну что ж, спасибо за попытку, – кивнула Рейчел. – Возьмусь за это сама.
   – И как вы теперь поступите? – спросила Селеста, когда Дженни ушла.
   – О-о, я его уговорю. Развею все его опасения, в чем бы они ни заключались.
   – А потом сделаете передачу так, как вам хочется, в любом случае – понравится ему это или нет?
   – А вы у себя в журнале работаете иначе? Разве есть какой-то другой способ, неизвестный мне?
   – Нет, я просто спросила, – прикинулась невинной овечкой Селеста и сменила тему. – А что происходит, когда карьера входит в противоречие с личной жизнью? Такое ведь наверняка иногда случается. С Мэттом Хардингом, к примеру.